О науке. 1915. (Лукасевич Я.)

Ян Лукасевич

О НАУКЕ[1]

1915 1. Вступление.

Во вступлении к произведению, которое должно служить советом всем склонным к знанию, а также жаждущим научной работы, я хочу представить взгляд на науку, не совсем согласный с обыденным мнением, поскольку равно, как ученые, так и люди, стоящие вдали от науки, обычно считают, что целью науки является истина, истина же опирается на согласии мышления и существующего. Они ведь судят, что работа ученого состоит в воссоздании фактов (при помощи) истинных высказываний. Подобным же образом фотографическая пластинка воссоздает свет и тени, а фонограф - звуки. Поэт, художник или музыкант создают ; ученый не создает, но лишь открывает истину. Такое сплетение мысли многих ученых наполняет необоснованной гордостью, многих  художников  побуждает к пренебрежению наукой. Эти взгляды создали пропасть между наукой и искусством и в этой пропасти погибло понимание бесценной вещи -  творчества в науке.

В этих заметках я стремлюсь показать, что наука не заключена только в интеллектуальном воссоздании мира и что истина не является ее исключительной целью. Как и искусство наука является творческим (у)делом человека. Строгому, трезвому ученому такая мысль может показаться фантазией; и все же с неумолимой необходимостью нас к ней ведет то знание, которое названо "искусством искусств и наукой наук": логика.

2. Наука и факты.

Не все истинные высказывания являются научными истинами. В науке существуют ничтожные истины, ибо существуют ничтожные факты. В Облаках Аристофан говорит, что

“Недавно Херефонта вопросил Сократ:

На сколько ног блошиных блохи прыгают?

Пред тем блоха куснула Херефонта в бровь

И ускользнула на главу Сократову”[2].

Сократ поймал блоху, погрузил ее лапки в растопленный воск; таким образом блоха получила башмачки, после чего он снял их и измерил ими расстояние. И о блошином прыжке, из-за которого пострадал Сократ, существует истинное знание; но для таких истин присущим им местом является комедия, не наука.

Возможно, кто-нибудь и сказал бы, что для науки не существует ничтожных фактов и нет чрезмерно ничтожной истины. Кто так думает, пусть учтет, что в своих проявлениях Вселенная бесконечно разнообразна и что человеческих сил не хватит, чтобы их всех познать. Сколько же истин можно сказать о листе бумаги! Можно измерить его ширину и длину, определить его толщину и цвет, привести количество букв, находящихся на нем. Можно посчитать, сколько раз буква в появится на одной его стороне, и сколько раз г. Можно описать форму и размер каждой буквы и, взяв в руки лупу, отыскать различие между одним в и другим. Эти исследования можно было бы все более расширять и углублять и их результатами заполнить целые толстые тома. Точно так же можно было поступить с каждой иной вещью. Из бесконечного количества фактов мы должны выбирать только значимые факты, а прочие пропускать как ничтожные. Как легко было бы делать научные открытия, если бы наука заключалась в нагромаждении каких угодно истинных высказываний!

Создавая науку, человеческий разум не стремится к всеведению. Если б так было, то мы заботились бы о ничтожнейшей истине. Действительно, всеведение является пожалуй более религиозным идеалом, чем научным. Бог знает все факты, ибо является Создателем и Провидцем мира, как и Судьей человеческих устремлений и деяний. Согласно псалмопевцу Бог

“видит всех сынов человеческих;

с престола, на котором восседает,

Он призирает на всех, живущих на земле:

Он создал сердца всех их и

вникает во все дела их.”

Насколько же иначе понимает совершенное знание Аристотель! И по его мнению мудрец знает все; однако он не знает отдельных фактов, но обладает только знанием всеобщего. Зная же всеобщее, он знает в известной степени и все подробности, подпадающие под всеобщее. Поэтому потенциально он знает все, что можно вообще знать. Но только потенциально; актуальное, существенное всеведение не является идеалом Стагирита.

3. Наука и законы.

Если уж не все истинные высказывания принадлежат науке, то кроме истинности должна существовать еще некая иная ценность, которая возвышает высказывания до высокого уровня научных истин.

Уже Аристотель такой дополнительной ценностью считал всеобщность. Научное знание, - утверждает Стагирит - относится не к случайным событиям (каковым был прыжок блохи с брови  Херефонта), но к постоянно, или по крайней мере, к часто повторяющимся фактам. Выражением таких фактов являются общие высказывания и только они принадлежат науке.

К подобному взгляду сегодня склоняются те ученые, кто существенной задачей науки считает создание законов, т.е. общих высказываний, выражающих необходимые и постоянные связи.

Все же всеобщность не является ни необходимым, ни достаточным свойством научных истин. Она не является необходимым свойством, ибо из науки нельзя вычеркнуть единичные высказывания. Единичное высказывание “Владислав Ягелло победил под Грюнвальдом” говорит о важном историческом событии; единичное высказывание, предсказавшее на основании вычислений существование планеты Нептун, принадлежит к самым большим триумфам астрономии. Без единичных высказываний история перестала бы существовать как наука, а от естественных знаний остались бы лоскуты теории.

Общность не является достаточным свойством научных истин. О четверостишии Мицкевича 

“Все в тот же час, на том же самом месте,

Где мы в мечте одной желали слиться,

Везде, всегда с тобою я буду вместе, -

Ведь я оставил там души частицу.”[3]

можно высказать следующие общие высказывания:[4]

“Каждая строка содержит букву s”.

“Каждая строка, которая  содержит букву m, содержит ее дважды.”

“В каждой строке количество букв m является функцией количества букв s согласно формуле m = s2 - 5s +6”.

Из этой формулы следует, что для s=1 (первая и вторая строки) m=2, для s=2 (третья строка) m=0, для s=4 (вторая строка) m=2, что согласуется с количеством букв в приведенном четверостишьи.

Такие общие высказывания можно создавать без числа; причисляем ли мы их к науке?

Правда, кто-нибудь мог бы утверждать, что вышеприведенные высказывания, хотя и общие, не являются законами, ибо не выражают ни постоянных, ни необходимых связей. Кто выдвигает такое обвинение, может быть, удовлетвориться следующими примерами: "Ни один человек одновременно не может иметь и не иметь нос длиной в 15 см." - "Каждая точка пространства или отдалена, или не отдалена на 100 метров от точки, которой в этом экземпляре книги[5] заканчивается настоящее высказывание". - Эти утверждения не только общи, но одновременно выражают некие необходимые связи и относятся ко всем людям и всем точкам пространства; таким образом, они являются законами. На место цифр 15 и 100 можно поставить любые иные цифры и получить бесконечно много необходимых истин. Но отнесем ли мы и эти истины к научным?

4. Наука и практические потребности.

Принимая всеобщность как признак научных истин, Аристотель попадал под очарование метафизических ценностей. В глубине постоянно повторяющихся фактов он предчувствовал неизменное бытие, отличное от ничтожных явлений чувственного мира. Сегодня ученые во всеобщности видят, пожалуй, практическую ценность.

Очерчивая условия возникновения явлений, общие высказывания позволяют предвидеть будущее, вызывать полезные и предотвращать вредные явления. Отсюда взгляд, что научные истины - это практически ценные высказывания, правила эффективной деятельности.

Но и практическая ценность является ни необходимым, ни достаточным свойством научных истин. Утверждение Гаусса, что каждое простое число вида 4n+1 является произведением двух сопряженных чисел, например, 5=(1+2i)(1-2i), 13=(2+3i)(2-3i), где i=v-1, не имеет практической ценности. Тогда как сообщение из полиции о том, что у грабителей отобраны украденные ими вещи является истинным, для потерпевших с практической точки зрения весьма ценно. А сколько же можно предвидеть явлений, сколько успешно предотвратить несчастных случаев в силу закона, которого в такой формулировке не знал Галилей: ”Все карандаши Акционерного Общества "Маевский и товарищи" в Варшаве не будучи подвешенными или поддерживаемыми падают со скоростью, возрастающей пропорционально времени падения!”

Много научных истин вызвала к жизни жизненная необходимость. Однако более пользы, даже практической, принесло человечеству незаинтересованное культивирование знаний. Исследуя поведение катушки из провода в магнитном поле Фарадей вообще не думал, что его исследования могут стать чем-то большим, чем удовлетворение теоретического интереса. Он открыл явление электромагнитной индукции. Использованию этого открытия мы сегодня обязаны мощными электростанциями, которые дают нам электрический свет, двигают моторы и трамваи, переносят силу на расстояние.

Приземленно думают о науке те, кто рад бы из нее сделать служанку в повседневной жизни. Возвышенней, хотя не лучше, думал Толстой, когда порицая экспериментальные исследования, требовал от науки единственно поучений в вопросах этики. Наука имеет огромное практическое значение, может возвысить человека этически, случается становится источником эстетического удовлетворения; однако ее существенная ценность заключена в чем-то другом.

5. Наука и интеллектуальные потребности.

Начало науки Аристотель усматривал в удивлении. Греки удивлялись, что сторона и диагональ квадрата не обладают общей  мерой. Удивление является интеллектуально-эмоциональным состоянием психики. Таких состояний существует много, например, любопытство, страх перед неизвестным, недоверие, неуверенность. Они до сих пор подробно не исследованы, но уже поверхностный анализ наряду с эмоциональными факторами обнаруживает в них всех интеллектуальный элемент, жажду  знаний.

Эта жажда относится к фактам, значимым для индивидов, или же для всех людей. Влюбленный, которого мучает неуверенность, отвечает ли любимая взаимностью, был бы рад познако