Картезианские медитации Гуссерля и картезианские размышления Мамардашвили.1995. (Мотрошилова Н.В.)

Вопросы философии

«Картезианские медитации» Гуссерля и «Картезианские размышления» Мамардашвили

(двуединый путь к трансцендентальному Ego)

Н. В. МОТРОШИЛОВА

Вопросы философии.— 1995.— №6.

В своей книге «История культуры Нового времени» известный исследователь Эгон Фридель писал о влиянии Декарта во Франции XVII в., что, несмотря на все усилия критиков великого философа, «его школа неудержимо распространяла свое влияние. И не только через «окказионалистов», как называли его ближайших последователей и продолжателей в философии, не только через знаменитую логику Пор-Рояля «Искусство мыслить» и задававшее тон «Поэтическое искусство» Буало: скорее его школой сделалась вся Франция во главе с королем-солнцем, запретившим в свое время сочинения Декарта. Государство, экономика, драма, архитектура, дела духовные, стратегия, садовое искусство — все стало картезианским. В трагедии, где страсти боролись друг с другом в комедии, где развивались алгебраические формулы человеческих характеров в пространстве, окружающем Версаль, где господствовала абстрактная симметрия садов, в аналитических методах ведения войны и народного хозяйства, в дедуктивном, так сказать, церемониале причесок и манер, танцев и светской беседы — везде как повелитель неограниченно царил Декарт. И можно даже утверждать, что до сего дня каждый француз — прирожденный картезианец».

Кто-то наверняка сочтет преувеличенной и чрезмерно категоричной эту универсальную оценку культуролога. Однако проникновение картезианства в корневую систему жизненного мира Франции, Европы XVII и последующих веков — факт и феномен культуры, который пока еще ждет адекватного истолкования. Но еще более универсальное значение сделанного Декартом выявляется через своего рода историко-философский и методологический закон, против которого вряд ли возникнут возражения: картезианские размышления — неотъемлемый элемент любого сколько-нибудь глубокого философствования. Всякий великий, выдающийся или просто профессиональный философ должен и, пожалуй, не однажды в своей жизни пройти через собственные «картезианские размышления». Доказательств тому в истории человеческой мысли немало. И два из них — «Картезианские медитации» Эдмунда Гуссерля и «Картезианские размышления» Мераба Мамардашвили — послужат далее предметом сопоставления.

Приступая к очень краткому разбору двух названных книг, каждая из которых играет особую роль в мировой феноменологической традиции, я хотела бы напомнить о том, что значила и в творческой судьбе Гуссерля, и в жизни Мамардашвили страна, давшая миру Декарта,— прекрасная Франция.

Вовсе не случайным представляется мне тот факт, что к возникновению гуссерлевской работы — с ее важнейшим подзаголовком «Введение в феноменологию» — имели самое прямое отношение выступления Гуссерля во Франции и что она носила название «Картезианские медитации». Как и «Парижские доклады», опять-таки не случайно, а закономерно открывающие, в качестве I тома, многотомно-нескончаемую «Гуссерлиану», «Картезианские медитации» (размышления) возникли благодаря тому, что в 1929 г. Эдмунд Гуссерль — бывший к тому времени выдающимся, европейски известным философом, членом-корреспондентом Французской академии (Academic Francaise) — получил приглашение из Парижа от Института германистики и Французского философского общества (Institute! Etudes germaniques; Societe francaise de philosophie) выступить во французской столице с докладами и лекциями. Однако, как отмечает автор Введения к I тому «Гуссерлианы» С. Штрассер, во Франции Гуссерля тогда больше знали и чтили как создателя «Логических исследований» и борца против психологизма. И лишь немногие были основательно знакомы с уже разработанной к тому времени оригинальной гуссерлевской феноменологической концепцией. Но главное, как пишет Штрассер, во Франции не без оснований предполагали, что говорить Гуссерль будет не только о своих идеях и разработках. «На родине Декарта должно было стремиться к достижению познавательного уровня трансцендентальной философии через радикализацию известного [Декартова] метода сомнения. Дело обстояло вовсе не так, будто Гуссерль до того не шел этим путем. Уже в «Идеях» и еще более в неопубликованных рукописях Гуссерль сравнивал свой метод с методом Декарта. Но как раз в «Картезианских медитациях» Гуссерль с особой ясностью выразил мысли о том, чему он, с одной стороны, обязан отцу-основателю философии Нового времени и какие шаги, с другой стороны, отделяют его от Декарта. Одновременно «Картезианские медитации» должны были дать пусть беглый, но обзор тех бесконечных и огромных задач, того круга работы, из которых и составлялись конкретные исследовательские намерения феноменолога». Гуссерль интенсивно работал над лекциями с 25 января 1929 г.; состоялись же парижские доклады и лекции 23 и 25 февраля того же года в Сорбонне, в знаменитом Амфитеатре Декарта. Затем были лекции в Страсбурге (март 1929 г.). Эти гуссерлевские выступления имели большой успех. В результате в 1931 г. появились — сначала во французском варианте — Meditations Cartesiennes.

Гуссерль писал текст, как отмечает Штрассер, «споро, с лихорадочной быстротой, словно бы в трансе» (Ниа, I, XXVI). Вдохновленный выступлениями во Франции, Гуссерль создал сочинение, значительно расширенное по объему, темам и весьма основательное по глубине, причем одно из наиболее ясных и четких в его наследии. Немецкий текст «Картезианских медитаций», в который, по сравнению с французским, тоже были внесены изменения и разъяснения, создавался под влиянием полемики с учениками (в частности, с Р. Ингарденом) и критиками. Гуссерль писал Роману Ингардену: «Я не должен отодвигать в сторону немецкий переработанный текст «Картезианских медитаций», ибо это будет главное сочинение моей жизни, очерк зреющей во мне философии, фундаментальное сочинение о методе и философской проблематике» (Ниа, I, XVII). Эта оценка совершенно верна:

«Картезианские медитации» (вместе с «Парижскими докладами») можно рекомендовать для чтения, а вернее, для досконального изучения как наиболее ясное, точное, относительно краткое и в то же время широкое по охвату проблем введение в гессерлевскую феноменологию. То был своего рода перст судьбы: она помещала великого немецкого феноменолога в то единственное на свете историческое место, где можно было получить невидимый толчок к преемственности и новаторству от хранимого Францией, Сорбонной «духа Декарта».

Отсюда в немалой степени проистекало высочайшее интеллектуальное и эмоциональное напряжение, с каким создавались «Картезианские медитации».

Оно было, вероятно, сродни тому, что переживал, метафизически медитируя, сам Декарт и что было предельно близко Мамардашвили, почему я и приведу слова Мераба о Картезиевых текстах: «Они выражают реальный медитативный опыт автора, проделанный им с абсолютным ощущением, что на кон поставлена жизнь и что она зависит от разрешения движения его мысли и духовных состояний, метафизического томления. И все это, подчеркиваю, ценой жизни и поиска Декартом воли (как говорили в старину, имея в виду свободу, но с более богатыми оттенками этого слова) и покоя души, разрешения томления в состояние высшей радости. Ибо что может быть выше?!»3.

Мераб Мамардашвили читал свои лекции о Декарте не в Сорбонне, а в Москве 1981 г. В Сорбонну его тогда не пускали. Но к тому времени Мерабу уже удалось побывать во Франции, в Париже, на всю жизнь полюбить эту страну и этот город, проникнуться их неповторимым умонастроением. Главное, однако, даже не в этом. Ибо я лично верю в нечто, на первый взгляд, мистическое — в то, что на материках и в морях человеческой культуры топографическое и историческое место способно становиться метафизическим, свободно и духовно двигаясь в реальном историческом времени и материальном пространстве. Читая свои лекции — создавая свои «Картезианские размышления» — Мераб духом своим как бы перемещался во Францию XVII в., в Париж, в Сорбонну, в приютившую Декарта Голландию, а Амфитеатр Декарта (о котором Гуссерль, стоя там за кафедрой, сказал: «Достославное место, средоточие французской науки — Ниа, 1, 3) чудесным образом был в метафизической близости от аудиторий, переполненных слушателями, которые и в поднадзорной Москве имели шанс приобщиться к вечной, нетленной, общечеловеческой, а одновременно и истинно французской Картезиевой философии. В отличие от Гуссерля, почти не объективировавшего личностные аспекты Декартова и своего собственного «метафизического томления» (или «транса», по выражению Штрассера), Мамардашвили считал их столь важными, что — сделав все оговорки относительно требуемых здесь осторожности, деликатности — посвятил проблеме «преобразования, перерождения самого себя», как они зафиксированы в текстах и письмах великого французского мыслителя, многие страницы «Картезианских размышлений». Это, конечно, не единственное различие между медитациями Гуссерля и Мамардашвили о Декарте. Но прежде таких различий я хотел бы (по необходимости кратко) выявить главное, типологического характера сходство между ними. Его я и обозначила в подзаголовке своих заметок словами: «двуединый путь к трансцендентальному Ego».

* * *

Первая из пяти гуссерлевских картезианских медитаций так и называется «Путь к трансцендентальному Ego». Гуссерль усматривает осуществленный Декартом и завещанный им радикальный переворот в науке прежде всего в том парадоксальном обстоятельстве, что во имя абсолютного обоснования наук требуется как бы «поставить вне игры все убеждения, допреж того имевшие для нас значение, и в их числе все наши науки» (Ниа, I, 48). И если Декарт, осуществлявший радикальное сомнение, все же брал в качестве парадигмальной предпосылки геометрию, эту математическую естественную науку, т. е. ориентировал науку и научность на принципы аксиом и дедукции,— то мы, люди XX в., утверждал Гуссерль, уже не можем сохранять в его значимости тот же и