Библиотека    Новые поступления    Словарь    Карта сайтов    Ссылки





назад содержание далее

пар. 62-71.

§ 62. Теоретико-познавательные предзнаменования. „Догматическая" и феноменологическая установка

Я только что употребил слово „догматик". В дальнейшем обнаружится, что это не просто словоупотребление по аналогии, но что призвук теоретико-познавательного идет здесь от самого существа вещей. Вполне уместно вспомнить сейчас о теоретико-познавательной противоположности догматизма и критицизма и обозначить как догматические все те науки, что подлежат феноменологической редукции. Потому что на основании существенных источников можно усмотреть, что все эти науки как раз и суть те, что нуждаются в „критике", причем в такой, какую они не в состоянии произвести собственными силами, и что, с другой стороны, та наука, которая наделена единственной в своем роде функцией производить такую критику для других и одновременно для себя, и есть не какая иная наука, но именно феноменология.[34][15] Говоря точнее: отличительная особенность феноменологии заключается в том, что в объеме ее эйдетической всеобщности она охватывает все способы познания и все науки, притом в аспекте всего того, что доступно в них непосредственному усмотрению, что по меньшей мере должно бы быть доступно в них такому усмотрению, будь только они подлинным познанием. Смысл и право всех непосредственных исходных пунктов и всех непосредственных шагов возможного метода относятся к области феноменологии. Тем самым в феноменологии заключены все эйдетические (т. е. безусловно общезначимые) познания, которые могут разрешить все радикальные проблемы „возможности", сопряженные с любыми данными познаниями и науками. Таким образом, как прикладная, феноменология производит самую последнюю, выносящую окончательное суждение критику любой принципиально специфической науки, а тем самым в особенности производит окончательное определение смысла „бытия" ее предметов и принципиальное прояснение ее методики. Таким путем становится понятным то, что феноменология была как бы тайной мечтою всей философии Нового времени. Тяга к ней ощутима уже в поразительно глубокомысленных картезианских размышлениях, затем снова в психологизме локковской школы; Юм почти уже вступает на ее территорию, однако с завязанными глазами. Однако впервые по-настоящему узрел ее Кант, величайшие интуиции которого становятся вполне вразумительны лишь нам, когда мы со всей сознательной ясностью выработали специфику феноменологической области. И нам становится очевидным, что умственный взор Канта покоился на этом поле, хотя он еще и не был способен обратить его в свое достояние и распознать в нем поле, на котором будет трудиться особая строгая наука о сущностях. Так, к примеру, трансцендентальная дедукция в первом издании „Критики чистого разума" разворачивается, собственно, уже на почве феноменологии, однако Кант ложно истолковывает ее как почву психологии, а потому в конце концов оставляет ее.

Впрочем, этими рассуждениями мы предвосхищаем дальнейшее изложение (третьей книги настоящего сочинения). Здесь же все сказанное в форме предзнаменования пусть послужит нам в оправдание того, почему мы именуем „догматическим" весь комплекс подлежащих редукции наук и почему противопоставляем его феноменологии, науке с совершенно иными измерениями. Одновременно мы в параллель такому противопоставлению выставляем догматическую и феноменологическую установку, причем, очевидно, естественная установка подчиняется, как особый случай, установке догматической.

Примечание

То обстоятельство, что специфически феноменологические выключения, о каких мы учили, независимы от эйдетического выключения индивидуального существования, подсказывает нам следующий вопрос: не возможна ли в рамках этих выключений фактическая наука трансцендентально редуцированных переживаний? Как и всякий принципиальный вопрос о возможности, он может быть разрешен лишь на почве эйдетической феноменологии. Ответ на этот вопрос делает понятным, почему любая попытка приступить к феноменологической науке фактов до разворачивания феноменологического учения о сущностях была бы нонсенсом. А именно, оказывается, что наряду с внефеноменологическими фактическими дисциплинами не может существовать параллельная им и одинаково устроенная феноменологическая дисциплина фактов — не может существовать на том основании, что окончательное использование всех фактических дисциплин приводит к совмещению в едином целом всех соответствующих им фактических и мотивированных в качестве фактических возможностей феноменологических взаимосвязей, причем эта объединенная общность есть не что иное, как поле феноменологической науки о фактах, которой нам теперь недостает. Итак, в одной своей главной части эта наука есть именно производимое эйдетической феноменологией „феноменологическое обращение" обычных фактических дисциплин, и остается нерешенным лишь вопрос о том, в какой мере с такой позиции можно достигнуть большего.

Раздел третий. ВОПРОСЫ МЕТОДИКИ И ПРОБЛЕМАТИКИ ЧИСТОЙ ФЕНОМЕНОЛОГИИ

Глава первая. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ МЕТОДИЧЕСКИЕ СООБРАЖЕНИЯ

§ 63. Особое значение методических соображений для феноменологии

§ 64. Самовыключение феноменолога

§ 65. Обратная возвратная соотнесенность феноменологии с самой собой

§ 66. Адекватное выражение ясных данностей. Однозначные термины

§ 67. Метод прояснения. Наделяющее сознание. „Близость" и „дальность" данностей

§ 68. Подлинные н неподлинные ступени ясности. Сущность нормального прояснени

§ 69. Метод совершенно ясного схватывания сущности

§ 70. Метод прояснения сущности и роль восприятия в нем. Преимущественное положение нескованной фантазии

§ 71. Проблема возможности дескриптивной эйдетики переживаний

§ 72. Конкретные, абстрактные, „математические" науки о сущности

§ 73. Применение к проблеме феноменологии. Описание и точное определение

§ 74. Дескриптивные и точные науки

§ 75. Феноменология как дескриптивное учение о сущности чистых переживаний

Глава вторая. ВСЕОБЩИЕ СТРУКТУРЫ ЧИСТОГО СОЗНАНИЯ

§ 76. Тема последующих изысканий

§ 77. Рефлексия как фундаментальная особенность сферы переживания. Этюды рефлексии

§ 78. Феноменологическое изучение рефлексий переживани

§ 79. Критический экскурс. Феноменология и трудности „самонаблюдения"

§ 80. Сопряженность переживаний с чистым Я

§ 81. Феноменологическое время и сознание времени

§ 82. Продолжение. Троякий горизонт переживания, и одновременно он же в качестве горизонта рефлектируемого переживани

§ 83. Схватывание единого потока переживания как „идеи" С этой проформой сознания следующее, согласно закону сущности, находится в сопряжении.

§ 84. Интенциональность как главная феноменологическая тема

К терминологии

§ 85. Сенсуальная ???, интенциональная ?????

§ 86. Функциональные проблемы

Примечание

Глава третья. НОЭСИС И НОЭМА

§ 87. Предварительные замечани

§ 88. Реальные и интенциональные компоненты переживания. Ноэма

§ 89. Высказывания ноэматические и высказывания о действительности. Ноэма в психологической сфере. Психолого-феноменологическая редукци

§ 90. „Ноэматический смысл "и различение „имманентных" и „действительных объектов"

§ 91. Перенос на предельно расширенную сферу интенционального

§ 92. Аттенциональные сдвиги в ноэтическом и ноэматическом аспекте

§ 93. Переход к ноэтически-ноэматическим структурам сферы высшего сознани

§ 94. Ноэсис и ноэма в области суждени

§ 95. Аналогичные различения в сфере души и воли

§ 96. Переход к последующим главам. Заключительные замечани

Глава четвертая. К ПРОБЛЕМАТИКЕ НОЭТИЧЕСКИ-НОЭМАТИЧЕСКИХ СТРУКТУР

§ 97. Гилетические и ноэтические моменты в качестве реальных, ноэматические — в качестве нереальных моментов переживани

§ 98. Способ бытия ноэмы. Учение о формах ноэс. Учение о формах ноэм

§ 99. Ноэматическое ядро и его характеристики в сфере актуализаций и реактуализации

§ 100. Шкала представлений в ноэсисе и ноэме согласно закону сущности

§ 101. Характеристики ступеней. Разного рода „рефлексии"

§ 102. Переход к новым измерениям характеристик

§ 103. Характеристики верования и характеристики быти

§ 104. Модальности доксы как модификации

§ 105. Модальность верования как верование, модальность бытия как бытие

§ 106. Утверждение и отрицание, их ноэматические корреляты

§ 107. Повторные модификации

§ 108. Ноэматические характеристики —отнюдь не определенности „рефлексии"

§ 109. Модификации нейтральности

§ 110. Нейтрализованное сознание и правосудие разума. Принимание

§ 111. Модификация нейтральности и фантази

§ 112. Повторяемость модификации фантазии. Неповторяемость модификации нейтральности

§ 113. Актуальные и потенциальные полагани

§ 114. Дальнейшее о потенциальности тезиса и модификации нейтральности

§ 115. Применения. Расширенное понятие акта. Совершения и копошения акта

§ 116. Переход к новым анализам. Фундируемые ноэсы и их ноэматические корреляты

§ 117. Фундируемые тезисы и завершение учения о модификации нейтрализации. Общее понятие тезиса

§ 118. Синтезы сознания. Синтактические формы

§ 119. Преобразование актов политетических в монотетические

§ 120. Позициональность и нейтральность в сфере синтезов

§ 121. Доксические синтаксисы в сфере душевного и волевого

§ 122. Модусы совершения артикулируемых синтезов. „Тема"

§ 123. Запутанность и отчетливость как модусы совершения синтетических актов

§ 124. Ноэтически-ноэматический слой „логоса". Означивание и значение

§ 125. Модальности совершения в сфере логического выражения и метод прояснени

§ 126. Полнота состава и всеобщность выражени

§ 127. Выражение суждений и выражений ноэм душевного

Раздел третий. ВОПРОСЫ МЕТОДИКИ И ПРОБЛЕМАТИКИ ЧИСТОЙ ФЕНОМЕНОЛОГИИ

Глава первая. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ МЕТОДИЧЕСКИЕ СООБРАЖЕНИЯ

§ 63. Особое значение методических соображений для феноменологии

Если мы будем соблюдать нормы, предписываемые нам феноменологическими редукциями, если мы в точном соответствии с их требованиями выключим все трансценденции и, следовательно, станем брать переживания в их чистоте по их собственной сущности, то перед нами откроется, согласно вышеизложенному, поле эйдетического познания. После того, как мы преодолеем первоначальные трудности, оно предстанет как бесконечное простирающееся во все стороны поле. А именно, многообразие способов и форм переживания вместе со всеми их реальными и интенциональными составами сущностей неисчерпаемо, а потому неисчерпаемо и многообразие основывающихся внутри их сущностных взаимосвязей и аподиктически необходимых истин. Итак, задача наша в том, чтобы возделывать это бесконечное поле присущего сознанию априори, что никогда еще не удостаивалось положенного ему по праву и даже вовсе еще не было увидено до сей поры, и чтобы взращивать на нем полноценные плоды. Но как же обрести правильное начало? На деле начало здесь самое трудное, и ситуация необычна. Отнюдь не простирается это поле перед нашими глазами так, чтобы высились на нем хорошо заметные данности, а нам оставалось только черпать их полными пригоршнями в полной уверенности, что возможно обратить их в объекты науки, не говоря уже об уверенности в методе, которым следует при этом пользоваться.

Здесь все совсем не так, как с данностями естественной установки, особенно же с объектами природы, хорошо знакомыми нам из непрерывного опыта, из мыслительных упражнений, продолжающихся вот уже тысячи лет; когда мы пытаемся самостоятельно продолжать и двигать вперед их познание, нам уже известны многообразные их особенности, элементы, законы. При этом все неизвестное — горизонт известного. Любое методическое усилие продолжает уже данное, совершенствование метода опирается на уже наличествующий метод; в общем и целом речь идет о развитии специальных методов, которые встраиваются в заранее данный, установивший стиль оправдавшей себя научной методики и, изыскивая новое, руководствуются этим стилем.

Насколько все иначе в феноменологии! Мало того, что еще до всякого определяющего существо дела метода ей уже потребен метод — для того, чтобы вообще доставить схватывающему взору поле трансцендентально чистого сознания; мало того, что ей необходимо отвращать взор от остающихся в сознании природных данностей, которые как бы сами собой сплетаются с новыми интендированными данностями, и все это дается с трудом, так что вечно грозит ей опасность перепутать одни и другие, — недостает ведь и всего того, что так идет на пользу сфере природных предметов, а именно привычной близости им благодаря давно усвоенному видению, дара полученных по наследству теоретических ходов мысли и методов, отвечающих своему предмету. Само собой разумеется, что и уже развитая методика не встречает того доверия, которое могло бы питаться многообразными удачными, оправдавшими себя применениями ее в признанных всеми дисциплинах и в практике жизни.

Так что выступающая на сцену феноменология должна считаться с настроениями скепсиса. Ей надлежит не просто развивать свой метод, из предметов нового типа извлекать новые и необычные познания, но она должна достигнуть полнейшей ясности относительно смысла и значимости этого метода, с тем чтобы она могла стойко выдерживать все серьезные возражения.

К этому прибавляется и нечто более важное, поскольку сопряженное с принципами: по своей сущности феноменология должна претендовать на роль „первой" философии, которая предложит средства для любой критики разума, какую еще предстоит осуществлять, и именно потому она требует полной беспредпосылочности и, что до нее самой, то абсолютной ясности рефлективного усмотрения. Сущность самой феноменологии в том, чтобы реализовать совершеннейшую ясность относительно ее собственной сущности, а, стало быть, и относительно принципов ее метода.

Но всем этим причинам для феноменологии совсем иное значение, нежели аналогичные усилия других наук, приобретают тщательные усилия добиться ясного усмотрения основных составных частей метода, т. е. того, что методически определяет эту новую науку с самого начала и на всем протяжении ее поступательного движения.

§ 64. Самовыключение феноменолога

Прежде всего упомянем одно методическое сомнение, которое способно было бы сковать и самые первые наши шаги.

Мы выключаем весь совокупный природный мир, все трансцендентно-эйдетические сферы и благодаря этому будто бы обретаем „чистое" сознание. Но не сказали ли мы только что — „мы" выключаем? В состоянии ли мы, феноменологии, вывести из игры самих себя, потому что ведь и мы тоже сочлены природного мира?

Очень скоро можно убедиться в том, что это совсем не трудно, — если только у нас не сместился смысл „выключения". И мы можем даже преспокойно продолжать столь же естественно говорить, как все люди, ведь, будучи феноменологами, мы не перестаем быть природными существами и полагать себя таковыми также и в своих речах. Однако, будучи частью метода, мы, для тех утверждений, что должны быть внесены в кадастр феноменологии, какой самое время теперь завести, будем предписывать себе норму феноменологической редукции — таковая включает в себя наше эмпирическое существование и препятствует вносить в книгу такие положения, которые в эксплицитном или имплицитном виде содержали бы естественные полагания. Пока речь идет об индивидуальном существовании, феноменолог поступает точно так, как и всякий эйдетик, например геометр. В своих научных работах геометры нередко говорят о самих себе и своей исследовательской работе, однако сам этот занимавшийся математикой человеческий субъект отнюдь не относится к эйдетическому содержанию математических тезисов.

§ 65. Обратная возвратная соотнесенность феноменологии с самой собой

Далее, можно было бы видеть препятствие в следующем: при феноменологической установке мы направляем свой взгляд на чистые переживания, с тем чтобы исследовать их, однако переживания самого этого исследователя, переживания самой этой установки и самого направления взгляда, если рассматривать их в феноменологической чистоте, одновременно так или иначе принадлежат области того, что тут исследуется.

Но и здесь нет ни малейшего затруднения. Точно та же ситуация в психологии и в логической ноэтике. Мышление психолога тоже есть нечто психологическое, мышление логика — нечто логическое, т. е. оно и само входит в объем логических норм. Подобная возвратная обратная соотнесенность науки сама с собой могла бы вызывать опасения лишь в том случае, если бы от феноменологических, психологических и логических выводов такого-то мышления такого-то мыслителя зависело познание всего прочего в соответствующих областях исследования, но это противосмысленное предположение.

Правда, во всех подобных дисциплинах, возвратно соотносящихся с самими собою, имеется трудность, заключающаяся в том, что и вводя в эти дисциплины и впервые погружаясь в них исследовательским взором, приходится оперировать такими вспомогательными средствами метода, которые в окончательном научном виде сформируются лишь позднее. Замысел новой науки невозможен без предварительных и приготовительных соображений, касающихся как существа дела, так и метода. Однако и понятия, и прочие элементы метода, какими оперирует в таких подготовительных работах психология, феноменология и т.д. сами суть понятия и элементы психологические, феноменологические и т.д. — свое окончательное научное отпечатление они приобретают лишь в системе науки, которая, стало быть, уже фундирована.

Очевидно, что в этом направлении нас не ожидают какие-либо серьезные сомнения, какие могли бы воспрепятствовать действительной разработке подобных наук и в особенности феноменологии. Коль скоро же феноменология предполагает быть в рамках лишь непосредственной интуиции чисто „дескриптивной" наукой о сущностях, то всеобщность ее метода дана заранее — как нечто вполне само собою разумеющееся. Дело феноменологии в показательном виде предъявлять взору чистые события сознания, доводить их до полной ясности, упражняться в их анализе, в постижении их сущности в пределах такой ясности, преследовать доступные ясному усмотрению сущностные взаимосвязи, то, что было усмотрено, выражать в адекватных понятийных выражениях, смысл которых предписывается исключительно узренным, то есть тем, что вообще ясно усмотрено. Наивное пользование подобным методом поначалу служит лишь тому, чтобы мы могли как-то осмотреться в новой области, поупражняться на ее территории в умении смотреть, схватывать и анализировать и как-то познакомиться с данностями этой области, — напротив, научная рефлексия сущности самого метода, сущности разыгрывающихся в нем видов данностей, рефлексия сущности, возможностей и условий полной, ясности и совершенного усмотрения, равно как вполне адекватного и четкого понятийного выражения и т.п. и т.д. принимает на себя функцию всеобщего, логически строгого фундирования метода. Если такую рефлексию совершают сознательно и последовательно, то она приобретает характер и достоинство научного метода, который в данном конкретном случае, применяя строго формулируемые методические нормы, позволяет себе критику — критику, ограничивающую и совершенствующую метод. Возвратная соотнесенность феноменологии с самой собою проявляется тогда в том, что все обдуманное и четко установленное методичной рефлексией относительно ясности, усмотрения, выражения и т. п., в свою очередь принадлежит владениям феноменологии, в том, что все саморефлексивные анализы оказываются также феноменологическими сущностными анализами, а получаемые методологические усмотрения также подпадают под действие норм, которые они же формулируют. Во всякой новой рефлексии, таким образом, необходимо, чтобы мы могли постоянно убеждаться в том, что высказываемое в методологическом высказывании положение дел может быть передано в полнейшей ясности, что понятия, какими мы пользуемся, действительно адекватны данному и т.д.

Сказанное, очевидно, сохраняет значимость и для всех методологических исследований, которые соотносятся с феноменологией, сколь бы широки ни были их пределы, а потому разумеется само собою, что настоящее сочинение, ставящее своей целью готовить путь феноменологии, по своему содержанию само есть от начала и до конца феноменология.

§ 66. Адекватное выражение ясных данностей. Однозначные термины

Не откладывая на будущее, чуть продолжим те методологические размышления предельно всеобщего свойства, которые заявили о себе в предыдущем параграфе. Феноменология не стремится быть чем-то иным, нежели учением о сущностях в пределах чистой интуиции; на показательным образом представляемых данностях трансцендентально чистого сознания феноменолог осуществляет следующее: он непосредственно узревает сущности и фиксирует свое созерцание понятийно, т. е. терминологически. Слова, которыми он пользуется, могут происходить из общего языка, они могут быть многозначны и неопределенны в своем переменчивом смысле. Однако, как только они, оказываясь выражением актуального, совпадают с данными интуиции, они приобретают определенный, hie et nunc* актуальный и ясный смысл: если опираться на такой их смысл, их можно научно фиксировать.

Потому что, осуществив это, т. е. применив какое-либо слово в адекватном приспособлении его к интуитивно постигнутой сущности, мы еще не достигли всего, хотя со стороны самого интуитивного постижения все необходимое совершено. Наука возможна лишь тогда, когда результаты мысли могут сохраняться в форме знания, когда эти результаты приняли форму системы высказываний и их можно применять для дальнейшего мышления, когда высказывания отчетливы по своему логическому смыслу, однако могут пониматься или же актуализоваться по мере суждения уже без ясности самих лежащих в основе представлений, т. е. уже без ясного усмотрения этих основ. Правда, одновременно с этим наука требует, чтобы существовали субъективные и объективные приемы, позволяющие по мере необходимости в любой момент восстанавливать (причем интерсубъективно значимо) соответствующие обоснования и актуальные усмотрения.

Сюда же относится еще и следующее: одни и те же слова и положения получают однозначную соотнесенность с определенными интуитивно постижимыми сущностями, какие „исполняют их смысл". На основе интуиции, а также отдельных, хорошо освоенных созерцаний, эти слова и предложения наделяются четкими и единственными значениями: иные напрашивающиеся (как это обычно и бывает) значения как бы „перечеркиваются", а мыслительные понятия слов и предложений фиксируются во всех возможных взаимосвязях актуального мышления и утрачивают свою способность приспособляться к иным интуитивным данностям с иными „исполняющими" их сущностями. Тем не менее, поскольку мы с полным основанием избегаем искусственных слов, чуждых общераспространенным языкам, в условиях существующей в обычном словоупотреблении многозначности требуется особая осторожность — необходимо постоянно проверять, действительно ли все зафиксированное в прежней взаимосвязи применено с тем же смыслом в новой связи. Впрочем, здесь не место подробнее разбирать это и иные близкие правила (например, тоже и те, которые относятся к науке как к образованию, складывающемуся в интерсубьективном сотрудничестве).

§ 67. Метод прояснения. Наделяющее сознание. „Близость" и „дальность" данностей

Более интересны для нас методические соображения, относящиеся не к выражению, а к сущностям и взаимосвязям сущностей, которые должны быть выражены, но еще прежде постигнуты. Если исследующий взгляд направлен на переживания, то таковые представятся, как это обычно и бывает, с такой пустотой и неопределенной дальностью, что не будут годны ни для единичных, ни для эйдетических констатации. Все будет, однако, совершенно иначе, если мы вместо того, чтобы интересоваться самим переживанием, пожелаем исследовать саму сущность пустоты и неопределенности, — ведь эти-то последние выступают, как данности, отнюдь не неопределенно, но в полнейшей ясности. Однако, если необходимо, чтобы само неопределенно сознаваемое, например неясно мелькающее в воспоминании или в фантазии, выдавало нам свою сущность, то она будет лишь весьма неполной; это означает, что если лежащие в основе сущностного постижения единичные интуиции отличаются более низкой ступенью ясности, то таким же будет и постижение сущности, — постигнутое будет коррелятивно „неясным" по своему смыслу, ему присуща своя размытость, ему присущи всякого рода внешние и внутренние неразличенности. Тогда будет невозможно решить — или же будет возможно решать лишь в самых „грубых" чертах, — постигается ли нами одно и то же (например, одна и та же сущность) или же различное; нельзя будет установить, какие действительные компоненты заключены в постигаемом или же, например, что это за компоненты, коль скоро они неясно отделяются друг от друга и предстают в колеблющемся свете.

Итак, задача, стало быть, заключается в том, чтобы всё, растекающееся в неясности, пребывающее на большем или меньшем удалении для созерцания, было доставлено на нормально близкое расстояние, чтобы оно представало в совершенной ясности, — только тогда можно будет практиковать созерцание сущности, только тогда интуиции будут соответственно полноценными, и интендируемые сущности и сущностные отношения будут достигать совершенной данности.

По этой причине самому постижению сущности присущи различные ступени ясности точно так же, как и самой единичности, что предстает нашему взору. Однако можно сказать, что для всякой сущности, равно как для всякого отвечающего ей момента в индивидуальном, может существовать, так сказать, абсолютная близость, — при такой близости сущность дана, если исходить из существования ступеней ясности, абсолютно, то есть это чистая данность такой сущности, ее чистая самоданность. Предметное в таком случае осознается не просто как вообще „само" стоящее перед взором и как „данность", но оно осознается как „само оно", данное во всей его чистоте — целиком и полностью, каково оно вообще само по себе, в самом себе. Пока остается еще хотя бы след неясности, он продолжает затенять в „самости" данного моменты, которые тем самым не попадают в светлый круг чистой данности. В случае же полной неясности — полюс, обратный полной ясности, — вообще не достигает данности, сознание „темно", то есть оно ничего уже не созерцает, оно уже не дающее и не наделяющее в собственном смысле слова. Потому, в соответствии с изложенным, нам надлежит сказать следующее:

Сознание дающее в точном смысле слова, и сознание наглядно созерцающее — в противоположность не представляющему наглядно, — и сознание ясное — в противоположность темному, — все это совпадает. Далее: существуют ступени данности, наглядности, ясности. „Нуль" — темнота, „единица" — полная ясность, наглядность, данность.

При этом данность не следует понимать как подлинную данность, тем самым и как данность по мере восприятия. Мы не отождествляем „самоданное" с „подлинно", с „живо и телесно" данным, В том смысле, какой мы отметили выше как вполне определенный, „данность" и „самоданность" — это одно и то же, а пользование плеонастическим, чрезмерно полным выражением должно послужить нам лишь для того, чтобы исключить более широкий смысл данности, а именно тот, в каком, в конце концов, обо всем, что представляется, можно говорить, что оно дано в представлении (пусть хотя бы и дано „пустым образом").

Далее, определения наши, что видно и без пояснений, значимы для любых созерцаний, в том числе и для пустых представлений, то есть они значимы без ограничения характера предметностей, стало быть, со включением сюда и категориального самосозерцания, хотя нас сейчас интересуют лишь способы данности переживаний и их феноменологические (реальные и интенциональные) составы.

Однако, имея в виду будущие наши анализы, нам не следует забывать о том, что наиболее существенное в положении дел сохраняется независимо от того, проницает ли взор чистого „я" соответствующее переживание сознания или, говоря яснее, „обращается" ли чистое „я" к некой „данности" и „постигает" ли оно ее или нет. Поэтому, „быть данным по мере восприятия" может, к примеру, означать не то же самое, что „быть воспринимаемым" в собственном и нормальном смысле постижения бытия такой данности, но и просто — „быть готовым к восприятию"; а „быть данным по мере фантазии" вовсе не непременно означает „быть постигнутым в фантазии", и так во всем, включая также и ступени ясности — темноты. Заранее обращаем внимание на это понятие „готовности", которым нам еще предстоит заняться, однако заметим также, что под словом „данность" мы разумеем также и постигнутость, если только не сказано ничего иного и если это иное не разумеется само собою в контексте речи, а под словами „сущностная данность", „данность сущности" — также и подлинную постигнутость. (это проблематика темпоральности, поскольку данность всегда одна, а мышление думает во времени)

§ 68. Подлинные н неподлинные ступени ясности. Сущность нормального прояснени

Наши описания должны быть продолжены. Говоря о ступенях данности или ясности, мы должны различать подлинные градации ясности, в параллель к которым можно поставить и градации в пределах темного, и неподлинные ступени ясности, а именно ступени экстенсивного расширения объема ясности, возможно и при одновременном возрастании степени интенсивности ясного.

Уже данный и действительно усмотренный момент может быть дан в большей или меньшей ясности, например, звук, цвет. Исключим пока постижение всего, что выходит за рамки наглядно данного. Тогда мы имеем дело с градациями в рамках, где наглядно созерцаемое является действительно наглядным; такая наглядность в смысле своей ясности допускает континуум различий по степени интенсивности, которые, как и любая интенсивность, начинаются с нуля и заканчиваются твердым пределом. На такой твердый предел известным образом, можно сказать, указывают низшие ступени: созерцая цвет в модусе несовершенной ясности, мы „подразумеваем" цвет, каков он „сам по себе", „в себе самом", то есть именно цвет, данный в совершенной ясности. Между тем и этот наш образ — „цвет указывает" — не должен сбивать нас с толку, — как если бы нечто было знаком чего-то иного, — и точно так же недопустимо говорить здесь (напомним здесь то, что уже было однажды сказано ранее)[35][1] о том, что нечто ясное „само по себе" репрезентируется неясным, — подобно тому, как некое вещное свойство „репрезентируется" — преломляется, нюансируется — в созерцании моментом чувства. Различия ясности по степеням — это различия исключительно способа данности.

Совершенно иначе обстоит дело, когда постижение, выходящее за пределы наглядно данного, сплетает пустые постижения с действительно наглядным постижением, а тогда, как бы поднимаясь по ступеням ясности, все больше пустых представлений могут становиться наглядными и все больше наглядных представлений могут становиться пустыми. Прояснение состоит в таком случае в двух соединяющихся друг с другом процессах — в процессе перехода в наглядность и в процессе возрастания ясности всего уже ставшего наглядным.

Тем самым описана, однако, сущность нормального прояснения, ибо правило состоит вот в чем: не бывает „просто" созерцаний и только, не бывает так, чтобы исключительно пустые представления переходили в исключительно наглядные; напротив, главную роль, иногда в качестве промежуточных ступеней, играют созерцания, лишенные чистоты, — соответствующая им предметность представляется в известных своих сторонах или моментах наглядно, в других — лишь пусто.

§ 69. Метод совершенно ясного схватывания сущности

Совершенно ясное схватывание обладает тем преимуществом, что по своей сущности позволяет с абсолютной несомненностью идентифицировать и различать, эксплицировать и сопрягать, то есть с ясным „усмотрением" совершать любые „логические" акты. К числу таковых относятся и акты схватывания сущности, на предметные корреляты которых переносятся, как было сказано выше, более проясненные теперь нами различия в степени ясности, подобно тому как, с другой стороны, наши только что полученные методологические выводы переносятся на достижение совершенной сущностной данности.

Итак, в общем и целом метод, составляющий основу метода эйдетической науки вообще, требует от нас, чтобы мы двигались вперед шаг за шагом. Вполне может быть так, что единичные интуиции, служащие целям постижения сущности, ясны уже в той степени, что позволяют в полной ясности обрести нечто сущностно-всеобщее, — однако этого недостаточно для нашей ведущей интенции; нет ясности со стороны более конкретных определений иных, сплетающихся с этой сущностей, а потому необходимо приблизить к глазам некоторые показательные детали или позаботиться о приобретении иных, более подходящих, по контрасту с которыми ярче выступят и затем будут доведены до максимально ясной данности такие отдельные черты, которые до этого интендировались сбивчиво и темно.

Приближение к взору совершается повсюду уже и в сфере темного. Темное представление по-своему приближается к нам и наконец стучит во врата созерцания, но от этого оно еще не переступает их порог (возможно, и не способно на это „вследствие психологических торможений").

Упомянуть необходимо и о следующем: все, что дано нам, как правило, бывает окружено ореолом, — это ореол неопределенно определимого, и он обладает своим способом „раскрывающегося" приближения к взору, раскладываясь на ряды представлений, поначалу, скажем, еще в темноте, затем вновь в сфере данности, пока, наконец, интендируемое не вступит в ярко освещенный круг совершенной данности.

Обратим внимание и еще на одно: вероятно, чрезмерным было бы утверждение, будто очевидное схватывание сущности всякий раз нуждается в полной ясности лежащих в основе деталей, в их конкретности.. Наиболее всеобщих сущностных различений, например, цвета и звука, восприятия и воли, вполне достаточно для того, чтобы дать показательный образец на низкой ступени ясности. Представляется, что в них уже вполне дано наиболее всеобщее, род (цвет вообще, звук вообще), но не различение. Такое мое утверждение вызывающе, но не знаю, как избегнуть его. Представьте себе существо дела посредством живой интуиции.

§ 70. Метод прояснения сущности и роль восприятия в нем. Преимущественное положение нескованной фантазии

Выделим следующие особо важные черты метода сущностного схватывания. От общей сущности непосредственно интуитивного сущностного постижения неотделимо то, что оно — мы и прежде придавали этому особое значение[36][2] — может осуществляться на основе просто лишь того, что мы вызываем в себе показательные детали. И, как мы уже говорили выше, такое вызывание, например фантазия, может быть столь совершенно ясным, что допускает совершенное схватывание и усмотрение сущности. В общем и целом восприятие, дающее саму доподлинностъ, обладает преимуществами перед всеми видами вызывания, особенно же, конечно, внешнее восприятие. И притом не просто как акт постижения в опыте, дающий основания для констатации наличного существования — о чем нет у нас сейчас и речи, — но как фундамент феноменологических сущностных констатации. Внешнее восприятие располагает совершенной ясностью в отношении всех предметных моментов, которые на деле достигают в нем данности в модусе доподлинности и, соответственно, совершенства, в каком они доподлинны. Однако восприятие при возможном соучастии и рефлексии, возвратно направленной на него, предлагает также некоторые ясные и выдерживающие критику обособленные единичности для всеобщих сущностных анализов в феноменологическом духе, даже конкретнее — для анализа актов. Так, гнев испаряется благодаря рефлексии и по содержанию своему быстро модифицируется. Он не всегда пребывает в той готовности, что восприятие, и его не породить по мере необходимости простыми экспериментальными средствами. Рефлексивно исследовать гнев в его доподлинности значит изучать гнев, который тает и испаряется; правда, и это не лишено значения, но, возможно, не то, что следовало бы изучать. Внешнее же восприятие, несравненно более доступное, напротив того, не „тает" и не „испаряется" вследствие рефлексии; его общую сущность, как и сущность общих относящихся к нему компонентов и сущностных коррелятов, мы можем изучать в рамках доподлинности, не особенно беспокоясь о достижения ясности. Если нам скажут, что и восприятия различны по степени ясности, поскольку бывает восприятие во тьме, в условиях тумана и т.д., то мы не станем пускаться сейчас в обсуждение того, равнозначны ли подобные различия тем, о каких речь шла выше. Достаточно того, что нормальным образом восприятие не погружено в туман, и, если нам надо, то ясное восприятие всегда находится в нашем распоряжении.

Будь преимущества доподлинности чрезвычайно важны методически, нам следовало бы обсудить сейчас вопрос о том, в какой мере реализуются они в различных видах переживания, какие из видов переживания ближе в этом отношении области чувственного восприятия и всякие подобные вопросы. Между тем мы можем отвлечься от всего этого. Есть основания для того, чтобы в феноменологии, как и во всех эйдетических науках, вызывание, а, точнее, свободное фантазирование обретало преимущественное по сравнению с восприятием положение, причем даже и в феноменологии самого же восприятия, правда, за исключением феноменологии данных ощущения.

Геометр в своем исследовательском мышлении несравненно больше оперирует с фигурой или с моделью в фантазии, чем в восприятии, причем геометр „чистый", то есть такой, который не пользуется алгебраической методикой. Правда, в фантазии он обязан стремиться к ясности созерцания, от чего освобождают его рисунок и модель. Однако, рисуя и моделируя на деле, он связан, тогда как, фантазируя, он пользуется несравненной свободой, поскольку может произвольно преобразовывать воображаемые фигуры, пробегать целым континуумом модифицируемых форм, порождая таким путем бесчисленное множество новых фигур; такая свобода впервые открывает перед ним доступ в широту сущностных возможностей с их бесконечными горизонтами сущностного познания. Поэтому нормальное положение таково, что рисунок следует за фантастическими конструкциями, следует за осуществляющимся на основе фантазии эйдетически чистым мышлением и служит главным образом для того, чтобы фиксировать этапы уже пройденного процесса с тем, чтобы их в свою очередь было легче вызывать в сознании. И даже тогда, когда мысль „следует" за фигурой, начинающиеся вслед за тем новые мыслительные процессы — это процессы фантазирования по их чувственному основанию, процессы, результаты которых фиксируются в новых линиях фигуры.

В самом общем смысле ничуть не отличается от этого положение феноменолога, который имеет дело с подвергшимися редукции переживаниями и относящимися к ним по мере сущности коррелятами. И феноменологических сущностных образований тоже бесконечно много. Вспомогательным средством доподлинной данности он может пользоваться тоже лишь в ограниченной степени. Правда, в его полном распоряжении, причем в их доподлинной данности, все основные типы восприятий и вызывания — они доступны ему в качестве перцептивных экземплификаций для целей феноменологии восприятия, фантазии, воспоминания и т.д. Точно так же он располагает в сфере доподлинности, — что касается наиболее всеобщего, — примерами суждений, предположений, чувств, волнений. Однако, разумеется, он располагает примерами не всех образований, как не располагает и геометр рисунками и моделями всех бесконечно многообразных видов тел. Во всяком случае, и здесь свобода сущностного изыскания необходимо требует оперирования в фантазии.

С другой стороны, и здесь, естественно (вновь как в самой геометрии, где в последнее время не напрасно придают такое значение собраниям моделей и т. п.), необходимо упражнять фантазию в достижении совершенного прояснения, без чего здесь не обойтись; необходимо упражнять ее в свободном перестраивании данностей фантазии, однако прежде всего необходимо оплодотворить фантазию предельно разнообразными и четкими наблюдениями сферы доподлинного созерцания, — впрочем, необходимость оплодотворения фантазии, естественно, не означает, что опыт как таковой наделяется функцией, фундирующей значимость. Чрезвычайно большую пользу можно извлечь из картин истории и еще более многообразную — из представлений искусства, особенно поэзии, — все это, правда, плоды воображения, однако по оригинальности новообразований, по богатству конкретных черт, по полноте мотивировок они высоко поднимаются над тем, что способна создавать наша собственная фантазия, а к тому же, благодаря захватывающей силе средств художественного воплощения, они, при условии понимающего их постижения, с особой легкостью переводятся в совершенно ясные представления фантазии.

А потому мы, при известном пристрастии к парадоксам, действительно, можем сказать, сказать, твердо соблюдая истину, — и при условии хорошего разумения многозначного смысла, — что „фикция" составляет жизненный элемент феноменологии, как и всех эйдетических дисциплин, что фикция — источник, из которого черпает познание „вечных истин".[37][3]

§ 71. Проблема возможности дескриптивной эйдетики переживаний

Выше мы не раз прямо называли феноменологию дескриптивной наукой. И тут вновь встает один фундаментальный методический вопрос и возникает сомнение, воспрещающее нетерпеливое проникновение в новую область. Верно ли ставить перед феноменологией лишь цели описания, дескрипции? Дескриптивная эйдетика, — может быть, это вообще что-то несообразное?

Мотивы таких вопросов слишком близко затрагивают всех нас. Кто, подобно нам, так сказать, ощупью находит путь в новую эйдетическую дисциплину, спрашивая, какого же рода исследования возможны здесь, с чего следует начинать, каким методам следовать, тот непроизвольно обращается в сторону прежних высокоразвитых эйдетических дисциплин, то есть в особенности дисциплин математических, прежде всего геометрии и арифметики. Однако мы тут же замечаем, что в нашем случае эти дисциплины вовсе не призваны к руководству, потому что в них все обстоит существенно иначе. Для того же, кто еще недостаточно знаком с подлинно феноменологическим анализом сущностей, здесь заключен известный источник опасности, заставляющий усомниться в возможности феноменологии как науки, поскольку сейчас лишь математические дисциплины в состоянии действенно репрезентировать идею научной эйдетики, поначалу кажется далекой мысль о возможности совершенно иначе устроенных эйдетических дисциплин, не математических и по всему своему теоретическому типу резко отличающихся от известных наук. Итак, если общие рассуждения и расположили кого-то в пользу постулата феноменологической эйдетики, первый же неудачный опыт создания чего-либо вроде математики феноменов может побудить его оставить самую идею феноменологии. Но вот это было бы уж совсем несуразно! Нам необходимо в самом общем виде прояснить специфику математических дисциплин в противоположность учению о сущности переживаний а тем самым прояснить, что же это, собственно, за цели и методы, которые якобы принципиально неприложимы к сфере переживания.

назад содержание далее



ПОИСК:




© FILOSOF.HISTORIC.RU 2001–2021
Все права на тексты книг принадлежат их авторам!

При копировании страниц проекта обязательно ставить ссылку:
'Электронная библиотека по философии - http://filosof.historic.ru'
Сайт создан при помощи Богданова В.В. (ТТИ ЮФУ в г.Таганроге)