Библиотека    Новые поступления    Словарь    Карта сайтов    Ссылки





Платон и симулякр. 1969. (Делез Ж.)

Жиль Делез - ПЛАТОН И СИМУЛЯКРсодержание

Жиль Делез

ПЛАТОН И СИМУЛЯКР

Что же все-таки это означает: "Перевернуть платонизм вверх ногами"? Ведь именно

таким образом определял Ницше задачу философии и, если брать более обобщенно,

задачу философии будущего. Скорее всего, эта формула должна быть связана с

упразднением мира сущностей и мира видимости. Однако маловероятно, чтобы такой

проект был исключительным достоянием Ницше. Двойное обличение мира сущности и

видимости восходит к Гегелю или, вероятнее всего, берет свое начало у Канта.

Однако вряд ли Ницше подразумевал под этим то же самое, что Кант или Гегель.

Ввиду абстрактного характера эта формула "переворачивания" обнаруживает свою

ущербность, поскольку оставляет в тени основной мотив платонизма. Именно за счет

"переворачивания платонизма" необходимо выявить и прояснить данную мотивацию,

"проследить" тот способ, которым Платон выслеживал Софиста.

Вообще говоря, мотив теории идей должен быть обнаружен в избирательной

способности, воле к отбору или предпочтению. Его можно рассматривать как

проблему "отмечания разницы" и проведения различий между "вещью" как таковой и

ее образами, оригиналом и копией, моделью и симулякром. Однако возможно ли

говорить о равнозначности этих выражений? Платоновский проект проясняется только

тогда, когда мы обращаем внимание на метод деления, который не может

рассматриваться в качестве одной из многих диалектических процедур, существующих

наряду с другими. Этот метод вбирает в себя всю власть диалектики, стремясь

объединить ее с другой властью ради созидания целой системы. Прежде всего

следует напомнить, что этот метод заключается в делении рода на противоположные

виды с целью подведения исследуемой вещи под соответствующие виды. Это должно

прояснить нам процесс спецификации в "Софисте", предпринимаемый ради определени

рыболова. Однако здесь мы сталкиваемся лишь с поверхностным аспектом деления,

его ироническим аспектом. Если принимать его всерьез, то вполне уместным будет

выглядеть возражение Аристотеля, связанное с тем, что деление в этом случае

окажется неправильным и запрещенным силлогиз-

226 Ж. Делез

мом, поскольку в нем утрачивается средний термин. Такое деление даст нам,

например, следующее заключение: процесс ловли рыбы со стороны искусств

приобретения будет являться приобретением с помощью ловли и так далее.

Подлинная цель деления должна быть обнаружена где-то в другом месте. В

"Политике" присутствует изначальное определение государственного деятеля,

согласно которому он является пастухом народа. И тотчас же врач, чернорабочий и

торговец, будучи конкурентами, внезапно объявляют: "Я - пастух человеческого

стада". Или, к примеру, в "Федре" возникает вопрос об определении исступлени

или, точнее говоря, об умении распознавать подлинное исступление, настоящую и

истинную любовь. И вновь появляется масса претендентов, которые говорят: "Я -

инспирирован; я действительно влюблен". В этих случаях цель деления вовсе не

заключается в делении рода на виды, а имеет более глубокий смысл. Этот метод

должен удовлетворять задаче отбора по происхождению, различению претендентов,

установлению и отмечанию разницы между чистым и не чистым, аутентичным и не

аутентичным. Это объясняет постоянно используемую метафору, сравнивающую деление

с процедурой проверки золота. Платонизм - философская "Одиссея", а платоновска

диалектика - это не диалектика противоположностей или противоречия, а диалектика

соперничества (amphisbethesis), диалектика соперников и истцов. Сутью деления не

является деление рода на виды. Глубинный смысл этого метода заключается в

принципе отбора по происхождению и родословной. Он просеивает и сортирует

претензии, отличая истинного претендента от ложного.

В стремлении достигнуть эту цель, Платон постоянно использует иронический метод.

В тот момент, когда деление нисходит к актуальной задаче селекции, все

происходит так, что возникает ощущение, как будто бы деление отрекается от своей

задачи, стремясь обрести поддержку лишь исключительно в области мифа. Так, в

"Федре" миф о перевоплощении души, казалось бы, полностью прерывает основное

усилие деления. То же самое происходит и в "Политике" с мифом об архаических

веках. Это поспешное отступление, эта видимость бегства или отречени

оказывается второй ловушкой деления, его второй иронической ипостасью. На самом

же деле миф ничего не прерывает. Наоборот, он является интегральным элементом

деления. Основная характеристика деления заключается в преодолении

двойственности мифа и диалектики. Этот метод вновь стремится объединить в себе

власть диалектики и власть мифа. Миф,

227 Платон и симулякр

с его постоянной цикличной структурой, в действительности является историей

первоосновы. Он предусматривает создание модели, в соответствии с которой могут

осуждаться различные претенденты. Первооснова всегда нуждается в претензии или

требовании. Появляется претендент, который обращается к основанию, а его

требование должно оцениваться как вполне обоснованное, недостаточно обоснованное

или вообще лишенное всякого основания. Например, в "Федре" миф о перевоплощении

свидетельствует о том, что задолго до своего воплощения души имели возможность

созерцать Идеи. В то же самое время этот миф предлагает нам критерий отбора, в

соответствии с которым исступление, имеющее свои полные основания, или подлинна

любовь свойственны только таким душам, которые созерцали множество различных

вещей и таят в себе огромное число воспоминаний, спящих, но способных появитьс

вновь. Наоборот, души чувственные, забывчивые и наполненные низменными

намерениями, осуждаются в качестве ложных претендентов. И то же самое - в

"Политике": цикличный миф показывает, что дефиниция государственного деятеля как

"пастуха человеческого стада" в своем буквальном значении обращена только к

античному богу. Однако критерий отбора, в соответствии с которым различные

горожане далеко не равным образом участвуют в мифологической модели, извлекаетс

из самого мифа. Элективное участие становится ответом на проблему метода отбора.

Участвовать - это, в лучшем случае, быть вторым. Знаменитая триада неоплатонизма

- "неучаствуемое", участвуемое и участник - именно на это и опирается. Можно

выразить ее и по-другому: первооснова, объект в своем стремлении и претендент;

отец, дочь и жених. Первооснова всегда владеет чем-либо изначальным способом.

Она расстается с тем, чем владеет, чтобы этим поделиться, отдать тому, кто

просит, кто будет владеть этим только вторичным образом. И расстанется она с

тем, чем владеет, лишь тогда, когда убедится в способности истца выдержать все

испытания основанием. Участвуемое есть лишь то, чем неучаствуемое владеет

изначально. Неучаствуемое распределяет для участия, предлагает участвуемое

участникам: Справедливость, качество быть справедливым и справедливый человек.

Нет никакого сомнения, что в этом элективном участии необходимо различать

всевозможные уровни и даже целую иерархию. Однако, может быть, существует третий

или четвертый обладатель, и так в направлении бесконечной Деградации,

кульминация которой связана с тем, кто владеет разве что симулякром, миражом,

сам являясь в этот момент

228 Ж. Делез

лишь миражом и симулякром? Фактически "Политик" и предлагает подобную детальную

иерархию: подлинный государственный деятель или тот, кто имеет полное основание

стремиться и желать, а затем родственники, слуги и рабы, и, спускаясь вниз, к

симулякру, - подражатели и притворщики. На тех, кто занимает последнее место в

иерархии, проклятье обрушивается тяжелым грузом. Все они становятс

олицетворением злой власти, власти ложных претендентов.

Таким образом, миф создает имманентную модель или проверку на основание, в

соответствии с которой обманщики должны быть осуждены, а их претензии оценены по

достоинству. Только на этих условиях деление достигает поставленной цели,

которая заключается в установлении подлинности Идеи в отборе по происхождению, а

не в спецификации понятия и определении видов. Но каким образом мы объясним то,

что из трех наиболее важных текстов, имеющих дело с делением, таких, как "Федр",

"Политик" и "Софист", последний из них не содержит обосновывающего мифа? Причина

этого проста. В "Софисте" применение метода деления парадоксально. Он

используется не для того, чтобы оценить заслуженных претендентов, а наоборот,

для выслеживания ложных претендентов как таковых с целью определения бытия (или,

скорее, небытия) симулякра. Сам Софист представляет собой бытие симулякра. Он

олицетворяет его как сатир, кентавр или Протей, который повсюду пробирается,

вмешивается не в свое дело, незаметно вкрадывается и втирается во все. В связи с

этим, цель диалога содержит в себе наиболее необычную авантюру платонизма.

Двигаясь в направлении поиска симулякра, проницая его хаос, в мгновенном

проблеске Платон открывает то, что симулякр - не просто ложная копия, а то, что

он ставит под вопрос вообще всяческие изображения копии и модели. Окончательное

определение Софиста ведет нас к такой точке, где мы больше неспособны отличать

его от самого Сократа. Он - ироник, работающий конфиденциально за счет сжатых

аргументов. Была ли необходимость подтолкнуть иронию к подобной крайности? Не

указал ли сам Платон на то направление, в котором платонизм должен

"перевернуться"?

Мы начали с определения изначальной мотивации Платона: различение сущностей от

представления, интеллигибельного от чувственного, Идеи от образа, оригинала от

копии и Модели от симулякра. Однако мы видим, что эти выражения не эквивалентны.

Различие колеблется между двумя видами образов. Копии являются вторичными

обладателями. Они - вполне обоснованные претенденты, обеспеченные

229 Платон и симулякр

подобием. Симулякры же уподобляются ложным претендентам, возникают на основе

отсутствия сходства, обозначают существенное извращение или отклонение. Именно в

этом смысле Платон различает две области образов-идолов: с одной стороны,-

копии-изображения, с другой,- симулякры-фантазмы1. В настоящий момент мы

находимся в наилучшей позиции для определения платоновского мотива в его

целостности. Прежде всего, он связан с процессом отбора среди претендентов,

различением хороших и плохих копий или, скорее, определением границы между

копиями (обладателями хороших оснований) и симулякрами (всегда погруженных в

пучину несходства). Мотив Платона сводится к вопросу о том, что именно

обеспечивает триумф копий над симулякрами. Это - проблема подавления симулякров,

удержания их на глубине, предохранения от всплывания на поверхность и от

способности симулякров "вкрадываться" во что бы то ни было.

Величайший манифест двойственности Идеи и образа связан только с целью

обеспечить скрытое разделение между двумя видами образов и предоставить дл

этого конкретный критерий. Копии и изображения являются хорошими образами только

потому, что они обеспечены подобием. Однако подобие не должно пониматься с точки

зрения внешнего отношения. Оно фиксируется скорее не между одной вещью и другой,

а между вещью и Идеей. Ведь именно Идея включает такие отношения и пропорции,

которые образуют внутреннюю сущность. Подобие, будучи как внутренним, так и

духовным, является мерой любой претензии. Копия в действительности чему-либо

подобна только в том смысле, в котором она подобна Идеи вещи. Претендент

соответствует объекту только тогда, когда он создается (внутренне и духовно) по

образцу Идеи. Он достоин качества (например, качества быть справедливым), только

если он сам основан на сущности (справедливости). Короче, существует высша

идентичность Идеи, которая обнаруживает веские основания для различных претензий

у копий, поскольку утверждает их на основе внутреннего и унаследованного ими

подобия. А теперь перейдем к другому типу образов, а именно к симулякрам. Когда

они на что-либо претендуют (на объект, качество и т. д.), то делают это тайно,

прикрываясь агрессией, используя инсинуацию, ниспровержение, выступая "против

отца" и обходя стороною саму Идею2. Симулякры - претенденты, не имеющие

основания, тщательно скрывающие отсутствие сходства, несущие внутренний

дисбаланс.

230 Ж. Делез

Если мы определим симулякр как копию копии, бесконечно деградирующее

изображение, бесконечную потерю подобия, то, в таком случае, мы утратим самое

существенное - само различие между природой копии и природой симулякра, которое

определяет тот основной аспект, за счет которого они образуют две половины одной

единой области. Копия является образом, обеспеченным подобием. Симулякр же -

образ, лишенный подобия. Знакомство с этим понятием произошло на основе

катехизиса, вдохновителем которого и был Платон. Бог сотворил человека по образу

и подобию. Однако же в результате грехопадения человек утрачивает подобие,

сохраняя при этом образ. Мы становимся симулякром. Мы отказываемся от морального

существования ради того, чтобы войти в стадию эстетического существования. Эта

отсылка к катехизису особенно ярко показывает демонический характер симулякра.

Без сомнения, он производит эффект подобия, но здесь возникает скорее

воздействие целого, которое целиком и полностью является внешним, которое

образовано совсем не теми средствами, которые задействованы внутри модели.

Симулякр покоится на несоответствии и разнице. Он содержит в себе отсутствие

сходства. Именно по этой причине мы больше не способны определять его по

отношению к модели, накладываемой на копию, модели Того же Самого, из которой и

выводится качество подобия всех копий. Если все же допустить, что симулякр имеет

модель, то он будет являться моделью иного рода, моделью Другого (I'Autre), из

которой проистекают симулякры, вмещая в себя отсутствие сходства3.

Обратимся к примеру великой платоновской троицы - потребителю, производителю и

подражателю. Если потребитель и располагается на вершине иерархической лестницы,

то это происходит лишь только потому, что, оценивая результаты, он имеет в своем

распоряжении истинное знание (sauoir), знание модели или Идеи. Копия может быть

названа подражанием только в той степени, в которой она воспроизводит модель.

Несмотря на то, что имитация носит поэтический, духовный и внутренний характер,

она является истинным продуктом, поскольку создана в отношениях и пропорциях,

соответствующих конститутивной сущности. В хорошей копии всегда присутствует

продуктивная операция и соответствующее ей если не знание, то хотя бы правильное

мнение. В дальнейшем мы видим, что подражание обречено на уничижительное

значение, ибо теперь оно - только лишь симуляция. Оно относится к симулякру и

обозначает лишь внешний и вовсе не продуктивный резуль

231 Платон и симулякр

тат подобия. Этот результат получен за счет хитрости, уловки или ниспровержения.

Правильное мнение исчезает, а остается лишь особый тип иронического

столкновения, которое занимает место какого-либо вида знания. Власть захватывает

искусство столкновения, выходящее за пределы знания и мнения4. Платон и

проясняет именно то, каким образом получается этот непродуктивный результат.

Симулякры указывают на гигантские сферы, глубины и дистанции, с которыми

наблюдатель не способен справиться. Он не может овладеть ими, поскольку

испытывает впечатление подобия. Этот симулякр содержит в себе иную позицию;

наблюдатель становится частью самого симулякра, который видоизменяется и

деформируется под влиянием его точки зрения5. В симулякре происходит становление

безумием или становление безграничного. Как показано в "Филебе", где "всегда

мгновение длится в большей или меньшей степени", всегда существует становление

другого, становление разрушительных глубин, способных обходить и избегать

равенство, границу, То же Самое или Подобное: всегда одновременно больше или

меньше, но никогда не равенство. Наложить границу на это становление,

упорядочить его в соответствии с Тем же Самым, связать его с подобием - и

сделать это именно с той стороны, которая остается мятежной,- подавить ее

настолько глубоко, насколько возможно, заточить в пещеру на дне Океана - такова

цель платонизма с его волей обеспечить полную победу изображений над

симулякрами.

Таким образом, платонизм открывает целую область, которую философия позже

осознает как свою собственную:

область репрезентации, наполненную копиями-изображениями и определяемую

внутренним отношением к модели или основанию, а не внешним отношением к объекту.

Модель Платона является Тем же Самым в том смысле, в котором философ говорит,

что справедливость - не более чем справедливый, храбрость - не более чем храбрый

и т. д. Модель - абстрактное определение, она владеет чем-либо изначальным и

первостепенным образом. Платоновская копия - Подобное: претендент, владеющий

чем-либо второстепенным образом. В отношении чистой идентичности модели или

оригинала в этом случае соответствует образцовое подобие. По отношению к чистому

подобию копии здесь соответствует подобие, называемое подражательным. Однако не

следует думать, что платонизм развивает власть репрезентации ради нее самой. Это

необходимо для отмечания границ этой области, то есть ее обоснования и отбора,

Исключения того, что способно затемнять ее границы. Раз-

232 Ж. Делез

вертывание репрезентации, имеющей полные основания и пределы, являлось скорее

заслугой Аристотеля. У него репрезентация мгновенно, бегло просматривается и,

простираясь над целой областью, расширяется от наивысших родов к наименьшим

видам. Метод деления обладает чисто традиционным очарованием, который он

разделяет с методом спецификации, еще отсутствующим у Платона. Мы можем также

зафиксировать и третий момент, когда, не без влияния христианства, перестали

заниматься поисками установления основания для репрезентации или же поиском

условий ее возможности, уже не занимаются спецификацией и определением границ.

Теперь стремятся лишь сделать ее бесконечной, одарить вполне обоснованным

притязанием на неограниченное, предоставить ей право завоевывать как бесконечно

большое, так и бесконечно малое, открыть репрезентацию за пределами наивысшего

рода и наименьшего вида.

Это стремление осветили своим гением Лейбниц и Гегель. Но и они не поддержали

элемент репрезентации, поскольку сохранялась двойная необходимость Того же

Самого и Подобного. То же Самое обнаруживает необусловленный принцип, способный

делать его правилом неограниченного, то есть достаточным основанием. Точно таким

же образом и Подобное обнаруживает условие, способное применяться и прилагатьс

к неограниченному, то есть конвергенцию или непрерывность. Фактически понятие,

сходное с лейбницевским понятием "совозможности", означает, что вместе с

монадами, уподобленными отдельным точкам, каждая из серий, которая стягиваетс

вокруг одной из этих точек, экстраполируется в иные серии, стягиваясь вокруг

других точек. Другой мир начинается вблизи таких точек, которые должны повлечь

за собой дивергенцию полученных серий. Исходя из этого, мы видим, как Лейбниц

исключает дивергенцию, переводя ее на уровень "невозможного", сохраняя максимум

конвергенции или непрерывности как критериев лучшего из возможных миров, то есть

критериев реального мира. (Лейбниц представляет другие миры в качестве

"претендентов", имеющих слишком мало оснований.) То же самое можно отнести и к

Гегелю. Не так давно было отмечено, в какой степени диалектические циклы

вращаются вокруг одного центра, в какой степени все они полагаются на

единственный центр6. Когда философия пускается на завоевание бесконечного, она

не может освободиться от элемента репрезентации ни в моноцентрических циклах, ни

в конвергирующих сериях. Степень ее опьянения становится ложным явлением. Она

всегда преследует одну

233 Платон и симулякр

и ту же задачу - Иконологию, приспосабливая ее к спекулятивным построениям

Христианства (бесконечно малое и бесконечно большое). Цель всегда одна - отбор

среди претендентов, исключение эксцентричных и девиантных претендентов, во им

высшего телеологизма, сущностной реальности или смысла истории.

Эстетика страдает от щемящей двойственности. С одной стороны, она обозначает

теорию чувственности как формы возможного опыта; с другой стороны, обозначает

теорию искусства как отражение реального опыта. Для того чтобы эти два значени

были связаны друг с другом, условия опыта вообще должны стать условиями

действительного опыта. В этом случае произведение искусства станет процессом

экспериментирования. Мы знаем, например, что определенные литературные процедуры

(что справедливо и для других видов искусства) допускают одновременный рассказ

нескольких историй. Без сомнения, это является существенной характеристикой

современного произведения искусства. И это вовсе не становится проблемой

существования различных точек зрения на одну и ту же историю, поскольку эти

точки зрения все же будут подчиняться правилу конвергенции. В этом случае,

скорее, существует проблема различных и дивергентных историй, как если бы

абсолютно отличный пейзаж соответствовал бы каждой точке зрения. Возникает

действительное единство дивергентных серий, поскольку они - дивергентны. Однако

существует хаос, постоянно отбрасывающий центр, который становится единым только

лишь в Великом Произведении. Этот не оформленный хаос, великое послание "Поминок

по Финнегану" - не просто какой-то там хаос. Он олицетворяет собой власть

утверждения, власть, которая для того, чтобы утверждать все гетерогенные серии,

"запутывает" их внутри себя (именно отсюда интерес Джойса к Бруно как теоретику

complicatio). Между этими основными сериями создается определенный внутренний

резонанс, который вызывает ускоренное движение, выходящее за пределы самих

серий. За счет своих главных характеристик, симулякр разрывает свои узы и

поднимается к поверхности, утверждая свою подавленную власть, власть фантазма.

Уже Фрейд показал, каким образом фантазм является следствием, по крайней мере,

двух серий - инфантильной и серии Достижения половой зрелости. Аффективный

заряд, связанный с фантазмом, объясняется внутренним резонансом, носителем

которого и является симулякр.. Ощущение смерти, экстаза или разрыва жизни

объясняется амплитудой ускоренного движения, которая удерживает их вместе. Таким

234

образом, условия реального переживания и структура произведения искусства вновь

объединяются: расхождение (дивергенция) серии, циклы, лишенные центра, состояние

хаоса, охватывающее их, внутренний резонанс, движение амплитуды, агресси

симулякра7.

Подобные системы, конституированные размещением несоизмеримых элементов или

гетерогенными сериями в коммуникации, в известном смысле, являются совершенно

общими. Они являются знаково-сигнальными системами. Сигнал - структура, в

которой разница потенциала распределена и которая гарантирует коммуникацию

несоизмеримых компонентов. Знак - это то, что вспыхивает на границе двух

уровней, между двумя сообщающимися сериями. По-видимому, действительно, все

феномены реагируют на эти условия ввиду того, что обнаруживают свое основание в

асимметрии, разнице или неравенстве. Все физические системы являются сигналами,

а все качества - знаками. Однако верно и то, что те серии, которые граничат с

ними, остаются внешними. Иначе говоря, условия их воспроизведения остаютс

внешними по отношению к феномену. Для того чтобы говорить о симулякре,

необходимо иметь гетерогенные серии, которые должны быть действительно

перенесены внутрь системы, включены в хаос или перемешаны в нем. Их различи

должны быть оплачены по всем счетам. Без сомнения, всегда существует подобие

между резонирующими сериями, но в данном случае это не является проблемой.

Проблема, скорее, заключена в статусе и позиции этого подобия. Рассмотрим две

формулы: "различается только то, что подобно", и "только различное может быть

подобно друг другу". Существует два разных способа прочтения мира. Одно

призывает нас мыслить различие с точки зрения предварительного сходства или

идентичности, в то время как другое призывает мыслить подобие или даже

идентичность, как продукт глубокой несоизмеримости и несоответствия. Первое

чтение уже изначально определяет мир копий или репрезентаций; оно устанавливает

мир как изображение. Второе же чтение, в противоположность первому, определяет

мир симулякра, устанавливая сам мир в качестве фантазма. Исходя из второй

формулы, не так уж и важно, изначальна ли та несоизмеримость, на которой

основываются симулякры, велика она или мала. Может случиться так, что основные

серии имеют только незначительное различие между ними. Достаточным условием

является то, что конститутивная несоизмеримость получит оценку, исходя из самой

себя, которая не будет предрешена какой-либо изначальной идентичностью, и что

несоизмери

235

Платон и симулякр

мость (le dispars) будет единством меры и коммуникации. В этом случае подобие

будет мыслиться только как продукт этого внутреннего различия. Не столь уж и

важно, имеет ли система огромную внешнюю или минимальную внутреннюю разницу,

существует ли оппозиция между подобием, возникающим на кривой, и разницей,

большой или малой, всегда занимающей центр системы, лишенной центра.

Таким образом, "перевернуть платонизм вверх ногами" связано с возвышением

симулякра и утверждением его в своих правах среди копий и изображений. Проблема

более не связана с проведением границы между сущностью и видимостью, моделью и

копией. Это различение полностью действует внутри мира репрезентации. Скорее,

она связана с предпринимаемым ниспровержением этого мира - "сумерками богов".

Симулякр не является копией на большей стадии деградации. Он становится убежищем

позитивной власти, которая отрицает оригинал и копию, модель и репрезентацию. По

крайней мере, две дивергентные серии втянуты внутрь симулякра, ни одна из

которых не может быть определена ни как оригинал, ни как копия8. Тщетной

является и попытка воспользоваться моделью Другого, поскольку вообще не

существует такой модели, которая могла бы противостоять головокружительности

симулякра. Более не существует какой-либо привилегированной точки зрения, за

исключением объекта, общего всем имеющимся точкам зрения. Не существует

возможной иерархии, второй, третьей... Подобие существует, но оно возникает как

внешний результат симулякра, поскольку выстраивается на дивергентных сериях и

делает их резонирующими. Идентичность хотя и возникает, но возникает как закон,

который запутывает и усложняет все серии и обеспечивает возврат к каждой из них

в течение ускоренного движения. В ситуации "переворачивания платонизма" подобие

становится ушедшей во внутрь разницей, идентичность Разного выступает как

изначальная власть Того же Самого, а сходное имеет лишь симуляи.ионную сущность,

выражающую функционирование симулякра. Более не существует и какого-либо

возможного отбора. Произведение, лишенное иерархии, становится конденсацией

со-существующих и одновременных событий. Все здесь - триумф ложного претендента.

За счет наложения масок он притворяется одновременно отцом, претендентом и

невестой. Однако ложный претендент не может называться более ложным по отношению

к предполагаемой модели истины, а симуляция не может больше быть названа

видимостью или иллюзией. Симуляция и есть сам фантазм, то есть результат

функционирования симулякра как Дионисий -

236 Ж. Делез

скоп машины. Это дает возможность рассматривать ложь как власть, Pseudos, в том

же смысле, в котором Ницше говорил о величайшей власти лжи. Поднимаясь к

поверхности, симулякр подвергает То же Самое и Подобное, модель и копию власти

лжи (фантазма). Эта власть делает невозможной порядок участия, устойчивость

распределения, определимость иерархии. Она устанавливает мир дрейфующего

распространения и коронованной анархии. Находясь вдалеке от нового основания,

она поглощает все основания, гарантируя всеобщий развал (effondrement), который

несет в себе характеристики радостного и позитивного события, лишенного своего

основания (effondement): "за каждой пещерой еще более глубокая пещера - более

обширный, неведомый и богатый мир над каждой поверхностью, пропасть за каждым

основанием, под каждым "обоснованием""9. Как опознать Сократа в этих пещерах,

когда они больше ему не принадлежат? Что будет представлять из себя нить в тот

момент, когда она утрачена? Как выберется он из этих пещер и сможет ли отличить

себя от Софиста?

Тот факт, что То же Самое и Подобное подвержено симуляции, вовсе не означает

того, что они являются видимостями и иллюзиями. Симуляция несет вместе с собой

власть, производящую эффект. Однако здесь подразумевается не только каузальный

смысл, поскольку каузальность обычно остается полностью гипотетической и

неопределимой без вмешательства других значений. Скорее всего, воздействие

симулякра рассматривается в значении "знака", берущего свое начало в процессе

сигнализации; оно берется в смысле "костюма" или, еще точнее, маски, указывающей

на процесс их переодевания, в котором за пределами каждой маски существует еще и

другая... При такой интерпретации симуляция неотделима от вечного возврата,

который переворачивает изображения или ниспровергает установленный мир

репрезентации. Здесь все случается так, как будто бы скрытое содержание было

противопоставлено явному содержанию. Явное содержание вечного возврата пребывает

в согласии с платонизмом в целом. В этом случае оно представляет тот способ, в

котором хаос организуется действием демиурга и по модели Идеи, котора

накладывает на него' отпечаток Того же Самого и Подобного. В этом смысле вечный

возврат является становлением безумия, которое подчиняет себе вечное,

определенно и моноцентрично. Именно так эта идея и появляется в обосновывающем

мифе. Возврат устанавливает копию в образе и подчиняет образ подобию. Далекое от

того, чтобы представлять истину вечного возврата, это явное содержание скорее

намечает

237 Платон и симулякр

утилизацию мифа и его выживание в идеологии, которая больше не служит для него

поддержкой и которая утрачивает свои тайны и секреты. Именно в этом смысле

эллинская душа вообще и платонизм в частности испытывают чувство отвращения по

отношению к вечному возврату в его скрытом значении10. Ницше был совершенно

прав, говоря о вечном возврате как о его собственной головокружительной идее,

питаемой исключительно эзотерическими дионисийскими источниками, идее,

оставленной без внимания и подавленной платонизмом. Конечно же, Ницше делал

несколько утверждений, которые оставались на уровне явного содержания: вечный

возврат как То же Самое, которое приводит к возвращению Подобного. Однако кто же

не сумеет заметить диспропорции, возникающей между этой плоской,

естественно-природной истиной, которая не выходит за пределы порядка смены

времен года, и страстностью Заратустры? Кроме того, явное содержание существует

только лишь в опровержениях Заратустры. Бросая упреки карлику и своим животным в

примитивном и поверхностном понимании ими идеи возврата, Заратустра указывает

путь, ведущий к глубинному пониманию, к тому, что принадлежит совсем другой

музыке в границах "старого мотива" и что, при иных обстоятельствах, ускользает

внутрь простоты цикла. Мы должны преодолеть явное содержание идеи вечного

возврата только ради того, чтобы достичь скрытого содержания, расположенного на

тысячу футов ниже (еще одна пещера за пределами каждой пещеры...). Таким

образом, Платон открыл лишь стерильный эффект, который скрывает в себе

неподатливость масок и беспристрастность знаков.

Секрет вечного возврата заключается в том, что он не выражает какого-либо

порядка, противоположного хаосу, поглощающему его. Наоборот, он - ничто иное,

как сам хаос или власть, утверждающая хаос. Существует такой момент, когда Джойс

является ницшеанцем, когда он показывает, что vicus of recirculation не может

воздействовать и быть причиной периодического возврата "Хаосмоса". Ради

согласованности репрезентации вечный возврат полностью подменяется чем-то еще -

своей собственной хао-диссеей (хао-блужданием). Между вечным возвращением и

симулякром существует столь глубокая связь, что одно может быть понято только

через другое. Возвращаются только дивергентные серии, поскольку они дивергентны,

то есть каждая серия в связи с тем, что она вытесняет свои различия вместе с

другими, и все серии, поскольку они запутывают свои различия внутри хаоса,

который не имеет начала и конца. Круг вечного возврата - круг, который

238 Ж. Делез

всегда эксцентричен по отношению к всегда децентрированному центру. Клоссовски

был совершенно прав, характеризуя вечный возврат как "симулякр доктрины": это -

действительно Бытие (Etre), но только когда "сущее" (etant) есть симулякр11.

Симулякр функционирует таким путем, что определенное подобие, по необходимости,

замедляет свои основные серии, и определенная идентичность по необходимости

проектируется на ускоренное движение. Таким образом, вечный возврат является Тем

же Самым и Подобным, не только тогда, когда они симулированы, произведены

симуляцией через функционирование симулякра (воли к власти). Именно в этом

смысле вечный возврат является тем, что перевертывает репрезентацию и разрушает

изображение. Он не предполагает Того же Самого и Подобного; наоборот, он

конституирует только То же Самое - То же Самое того, что различно, и только

сходное - сходное несоответствующего. Вечный возврат - уникальный фантазм всего

симулякра (Бытие всего сущего). Он является'властью, которая утверждает

дивергенцию и децентрацию, делая эту власть объектом наивысшего утверждения.

Находясь под властью ложного претендента, возврат является причиной того, что

случается вновь и вновь. Хотя в результате этого процесса не все возвращается на

круги своя. Возврат по-прежнему селективен, он "проводит различения", но делает

это отнюдь не в стиле Платона. То, что отобрано, представляет собой процедуры,

которые противоположны отбору; то, что исключено и не возвращается,-

предполагало То же Самое и Подобное и претендовало на то, чтобы направить

дивергенцию по правильному пути, вернуть циклам центр или вернуть порядок хаосу,

обеспечить моделью или производить копию. За всю свою долгую историю платонизм

возник лишь однажды, и Сократ погиб под ударами этого клинка. То же Самое и

Подобное превратились в простые иллюзии, когда они были освобождены от симуляции

и когда она перестала их затрагивать.

Современность находится под властью симулякра. Она следует за философией,

которая любой ценой стремится не быть современной, не зависеть от временного, а

стремится выделить из современности то, что Ницше обозначал как безвременное,

которое принадлежит современности, но которое повернуто и против нее - "ради

того времени, которое, Я надеюсь, грядет". Оно живет не в глухих лесах и на

непроходимых лесных тропах, которые философия тщательно исследует, а, скорее, в

городах и на улицах, даже в том, что носит там наиболее искусственный характер

(factice). Безвременное достигается по отношению к наибо-

239 Платон и симулякр

лее отдаленному прошлому за счет переворачивания платонизма; по отношению к

настоящему - за счет симулякра, воспринимаемого в качестве опорной точки

критической современности; по отношению к будущему оно достигается фантазмом

вечного возврата как веры в грядущее. Искусственное и симулякр не тождественны.

Они даже противоположны друг другу. Искусственное - всегда копия копии, котора

должна быть выдвинута к такой точке, где она изменяет свою природу и

превращается в симулякр (движение Поп-арта). Противостояние изобретения и

симулякра расположено в сердцевине современности, в точке, где она сводит все

свои счеты. Оно существует в виде двух способов деструкции, двух форм нигилизма.

Возникает громадное различие между разрушением, имеющим своей целью сохранение и

увековечивание установленного порядка репрезентаций, моделей и копий, и

разрушением моделей и копий ради утверждения творящего хаоса, выполняющего

функцию симулякра и возвышающего фантазм. Последняя деструкция - самая невинна

из всех способов разрушения. Это - деструкция платонизма.

Примечания:

Перевод Е. А. Наймана фрагмента "Platon et le simu-lacre" выполнен по изданию:

G. Deleuze. Logique du sens.- Paris: Editions de Minuit, 1969. P. 292-307.

1. Софист, 236Ь, 264с.

2. Жак Деррида возвращается к этому платоновскому образу в своем анализе,

касающемся отношения между письмом и логосом: отец Логоса, сам Логос и письмо.

Письмо - симулякр, ложный истец, поскольку требует сдерживать Логос насилием и

хитростью или хочет занять его место, обойдя стороною отца. См.: "La Pharmacie

de Platon", Tel Quel, no. 32, p.12 ft., и no.33, p.38 ff. Тот же образ можно

обнаружить и в "Политике": Добродетель в качестве отца закона, сам закон и

различные установления. Добродетельные установления являются копиями; но они

становятся симулякрами, когда чинят насилие над законом или узурпируют его,

избегая Добродетели.

3. Другое является фактически не только дефектом, который затрагивает образы;

оно само возникает в качестве возможной модели, которая противоположна хорошей

модели Того же Самого. См.: Теэтет, 176 е;

Тимей, 28 b.

4. См.: Государство, 10:602 а и Софист, 268 а. 5. X. Audouard показал, что

симулякры "являются конструкциями, которые включают в себя точку зрени

наблюдателя таким образом,

240 Ж. Делез

что иллюзия возникает в каждой точке, в которой может быть обнаружен

наблюдатель... Она возникает не реально или в статусе не бытия, на котором

поставлен акцент, а скорее появляется в слабой бреши, слабом искажении реального

образа, которое исходит из позиции, занимаемой наблюдателем, и делает возможным

установление симулякра - работа софиста". "Le Simulacre", Cahiers pour

1'Analyse, no.3

6. В отношении Гегеля Альтюссер пишет: "Цикл циклов, сознание не имеет

единственного центра, который определяет его: здесь должны быть циклы с другими

центрами, децентрированные циклы, для того, чтобы центр сознания подвергалс

действию их силы,- центр сознания должен быть ими предопределен...". Pour Marx

(Paris: Maspero, 1970), р.101.

7. По современному произведению искусства и по Джойсу, в частности, см.: Umberto

Eco, 1'Oeuvre ouverte (Paris Seuil, 1965). По процессу возникновени

дивергентных серий и способу, при котором они резонируют и коммуницируют в

глубине хаоса, см. глубокие комментарии В. Гомбровича, сделанные им в

предисловии к своему роману "Космос".

8. См.: Бланшо (Blanchot, "Le Rire des dieux", La Nouvelle Revue Francaise, July

1965): "Универсум, в котором образы перестают быть вторичными по отношению к

модели, в котором обман устраняет какие-либо претензии на истину и в котором в

конечном счете не существует более оригинала, а только вечные мерцания и

сверкания, где источник исчезает в ослепительных отклонениях и возращениях,

является рассеянным универсумом" (р.103).

9. По ту сторону добра и зла, аф.289. (Мы использовали изд. Ф. Ницше Сочинения в

2 томах.- Т.2.- М.,1990, С.400. - Прим. переводчика.)

10. О сдержанном отношении греков и в особенности Платона к идее вечного

возврата см.: Charles Mugler, Deux themes de la cosmologie greque (Paris:

Klincksieck, 1953).

11. Пьер Клоссовски, Pierre Klossowski, Un si funeste desir (Paris:

Gallimard, 1963), p.226. См. также р.216-218, где Клоссовски комментирует 361

афоризм "Веселой науки": "удовольствие от симулякра, его взрывная сила,

загоняющая так называемый характер на глубину и гасящая его".







© Алексей Злыгостев, дизайн, подборка материалов, разработка ПО 2001–2015
Все права на тексты книг принадлежат их авторам!

При копировании страниц проекта обязательно ставить ссылку:
'Электронная библиотека по философии - http://filosof.historic.ru'
Сайт создан при помощи Богданова В.В. (ТТИ ЮФУ в г.Таганроге)