Этьен Жильсон: новый взгляд на старое наследие.2003 (Неретина С.С.)
С. С. Неретина
Этьен Жильсон:
новый взгляд
на старое наследие
Имя Этьена Жильсона известно у нас давно и не только медиевистам, специалистам по средневековью. Тем не менее до недавнего времени произведения Жильсона переводились мало, а писали о нем и того меньше. Стараниями Р. А. Гальцевой был издан реферативный сборник «Работы Э. Жильсона по культурологии и истории мысли» (1987), опубликовано несколько переводов, например, в сборнике «Богословие и культура» (Киев, 1990). Небольшая по объему книга Жильсона «Философ и теология» (М., 1994) фактически осталась без внимания, хотя она представляет собой его философскую автобиографию. Можно даже сказать, что до сих пор наши философы и историки-медиевисты часто использовали книги Жильсона как справочники, не всегда продумывая его концепцию. А она достаточно жесткая, лишенная округлости и расплывчатости. И лишь 2000 год можно назвать «годом Жильсона» в России: альманах «Verbum» полностью посвящен Этьену Жильсону, в нем помещен перевод главы о Фоме Аквинс-ком из труда Э. Жильсона «История христианской мысли в Средние века» и статья О. Э. Душина «Этьен Жильсон: «Судьба и дело»1; в ежегоднике «Философский факультет» опубликована моя статья «Приключения комментирующего разума»2; объявлено издание трехтомного собрания его «Избранного», первый том которого «Томизм. Введение в философию св. Фомы Аквинского» недавно вышел в свет. Здесь мы предлагаем читателям его обширный труд «Философия в средние века».
Этьен Жильсон во всех своих трудах прежде всего философ. Философ вполне определенного направления — томист. Убеждение в правильности этой философии выношено всей его долгой жизнью (1884-1978)3. Он родился в Париже, учился в Католическом коллеже, затем — в Сорбонне, которая из оплота позитивизма в первом десятилетии XX в. превратилась в центр свободных исследований (в том числе религиозных), где необыкно-
1 Verbum. Вып. 2. Наследие Средневековья и современная культура. Спб., 2000.
2 Философский факультет. Ежегодник. 2000. № 1.
3 См. об этом в послесловии С. С. Аверинцева «Между средневековой филосо
фией и современной реальностью» к книге «Томизм. Введение в философию св.
Фомы Аквинского» (М., 2000).
579 Этъен Жильсон: новый взгляд на старое наследие
венным авторитетом пользовалась философия А. Бергсона. И хотя непосредственным учителем Жильсона был Л.Леви-Брюль (предложивший ученику выяснить особенности мышления Декарта, связанные со схоластикой, в результате чего возник глубокий интерес Жильсона к «Сумме теологии» Фомы Аквинского), «магическое» влияние на него, как и на других его современников, оказал именно Бергсон. Идея «творческой эволюции» была в то время общим местом для французской философии. Но она проясняла многие важные моменты и в философии средневековой, основанной на идее творения.
Несмотря на то что большую часть своих занятий Жильсон посвятил средневековой философии, что позволяет называть его историком философии, он был философом par excellence1. Ибо у него вряд ли можно разделить философскую и историко-философскую работу. Историк философии — все-таки историк, хотя и особого рода. Если предполагать, что он изучает только философские пути в прошлом, то он и не историк, он, если использовать старое слово, — архивист или даже хронист. Предметом философа всегда является философия, где бы и когда бы она ни случилась, и эта философия заново творится здесь и сейчас, в соотнесенности с другой философской мыслью. Средневековая философия — та, с которой соотносится философствование Жильсона. Точность соотнесенности зависит от точности историко-философской работы. Любая реальность только тогда и становится реальностью, если предметы и вещи прошли, как говорил Августин, сквозь «наше внутреннее». Иначе говоря, мы вступаем в особое речевое пространство, где мир, понимание мира, понятия всегда заново формируются, где знание — всегда новое. Когда в IV веке Амвросий Медиоланский предложил исключить из философского обращения идею культуры, отождествляя ее с традицией, речь шла именно о понимании знания как нового. Жильсон говорит о ненадежности утверждения, что, скажем, XIII век — это век Фомы Аквинского, а XIV век — это век Оккама, то есть школ Фомы или Оккама. Тем самым он подчеркивает, что каждый философ своеобразен, и это своеобразие, собственный подход, собственное философствование он и старался выявлять у любого философа, известного, подобно Боэцию, малоизвестного, подобно Рихарду из Медиавил-лы, или неизвестного, как Витал из Фурно. Самой историей средневековой философии Жильсон показывает, что есть проблемы, о которых постоянно рассуждают, которыми болеют, но которые никогда не решают. Они могут пересекаться друг с другом, сопутствовать друг другу, но их нельзя закрыть раз навсегда, даже если опираться на такой всесильный авторитет, как Бог. В отношении к ним нет никакого опыта, кроме личного, где проигрывается вся философия. «В акте философствования... имплицитно воспроизводится и заново проигрывается вся философия, т.е. все акты философского рассуждения»2.
Потому одно из главных усилий мысли Жильсона — показать, что средневековье само по себе обладает мощным уникальным философским импульсом. После эпох, когда этот период исключали из историй филосо-
1 «по преимуществу» (фр.).
2Мамардашвили М. К. О понятии философии // Новый круг. 1992. № 1. С. 30.
С. С. Неретина 580
фии, то якобы за то, что в нем — сплошь теология, либо испорченный арис-тотелизм или платонизм, либо за то, что он — всего лишь преддверие нового времени, это был поступок нешуточный, ибо по сей день не перевелись сторонники таких взглядов. Зачастую мысль средневековых философов исследуется лишь для доказательства того, что они верно и грамотно передали ученикам (читателям, слушателям) смысл учения Аристотеля, будто их подозревают в возможности намеренного искажения существа дела. Скорее напротив: если нечто подвергается кропотливому и тончайшему анализу в течение тысячелетий, как то было с мыслью Аристотеля или Платона, это означает, что задет какой-то весьма важный интеллектуальный нерв и возникает настоятельная необходимость разобраться в сути дела, чтобы или оспорить эту мысль, или в ней самой найти возможности для ее преображения. В переходные периоды мыслители всегда вызывают на суд старое мышление, чтобы с помощью критики, с помощью способности суждения дистанцироваться от него и осмыслить то новое, что не умещалось в рамки прежнего ума. И если мы не всегда замечаем такое их усилие, то это беда наша, а не их. «Прежде всего, — писал Жильсон, — следует оградить себя от искажения перспективы, почти неизбежного в нашем исследовании. Стремление вычленить из произведений теологов элементы философии, воспринятые ими, ведет к приданию этим элементам значения, которого они не имеют в теологических системах, откуда извлечены. Формула «платонизм отцов» приводит к абсурду, если при этом имеется в виду, что отцы были платониками. Ибо на самом деле они были христианами, адептами религии спасения через веру в Иисуса Христа, а вовсе не учениками философов, для которых единственным возможным спасением было воздаяние за здоровое упражнение разума. Если данная формула и правомерна, то в другом смысле. Верно, что отцы Церкви открыто заняли определенную позицию по отношению к различным философским течениям и что они различали среди них более или менее далекие и более или менее близкие к учению христианской веры»1. Но почему-то редко приходит в голову, что и ныне огромное число философов пишет труды, посвященные, к примеру, Декарту, Канту или Гегелю, однако вряд ли всех их можно назвать картезианцами, кантианцами или гегельянцами. Таков вообще опыт воспроизведения всей философии, взятой в фокусе учений Декарта, Канта, Гегеля или, скажем, Фомы Аквинского, чтобы формировать собственную, которая только еще на пороге, накануне самой себя. Потому так важно быть точным в воспроизведении чужого опыта. Тем не менее последовательно из монографии в монографию, из семинара в семинар, из учебника в учебник до сих пор анализ средневекового мышления проходит через те же рубрики, что и в античности, через те же понятия, что и в античности, словно никакого переворота, произведенного Откровением, не произошло, словно типы логических суждений по-прежнему характеризует некое единое бытие, а не Бог Творец.
Опыт воспроизведения средневекового мировидения у Жильсона оказывается для нас важным еще и в том отношении, что показывает тщетность вульгарной реставрации христианских убеждений путем насажде-
581 Этьен Жилъсон: новый взгляд на старое наследие
ния теологических факультетов в изначально светских университетах. Такое намерение было во Франции до Второй мировой войны. Но сейчас оно появляется у нас. Остается надеяться, что, как и во Франции, это останется утопией, хотя бы вот из-за какой трудности.
Разумеется, чтобы представить себе христианскую мысль не только IV—XIV веков, но и современную, прежде всего, казалось бы, необходимо обладать тем пространством видения, которое дает вера в Слово Божие. Именно так рассуждают истинно религиозные люди, искренне полагая, что не только философы, которые в своей деятельности преимущественно ставят себя вне каких бы то ни было конфессий, но любой неверующий не может поставить себя на место верующих, как, впрочем, и наоборот. Потому, считают они, даже там, где их взгляды пересекаются, они пересекаются случайно, их мысли имеют разные начала и разные цели, и само существование такого пересечения свидетельствует, что для философа это скорее «окончание intelligo ut credam, нежели начало credo ut intelligam»1.
Такой подход к делу кажется максималистским. Ибо, с одной стороны, он очевидно связан с идеей двух истин, возникшей в XIII веке и, как видно, действующей до сих пор. Он скорее способствует закрытию средневековой мысли, нежели ее открытию, поскольку, как бы дотошен, умен и доброд