Библиотека    Новые поступления    Словарь    Карта сайтов    Ссылки





назад содержание далее

Часть 16.

А подумай о выражении "чувствовать" в связи с рассматриванием картины. ("Чувствуется мягкость этого материала".) (Знание во сне. "И я знал, что · был в комнате".)

Как учат ребенка (например, при счете): "Теперь объедини вместе эти предметы" или "Сейчас они составляют совокупность"? Очевидно, что "объединять вместе" или "составлять совокупность" первоначально имело для него иное значение, чем значение видеть нечто тем или иным образом. И это, замечание о понятии, а не о методах обучения.

Один тип аспекта можно назвать "аспектами организации". С изменением аспекта соединяются дотоле разрозненные части картины.

В треугольнике в настоящий момент это можно видеть как вершину, а то как основание, а в следующий момент это как основание, а то как вершину. Ясно, что ученику, который только что познакомился с понятиями вершины и основания, слова "Сейчас я вижу это как вершину" еще ничего не скажут. Однако я мыслю это не в качестве эмпирического высказывания.

Лишь о том, кто способен с легкостью применять определенную фигуру, возможно сказать, что он видит это то так, то этак.

Основа этого опыта (Erlebnis)" освоение техники.

Как странно, однако, что это должно быть логическим условием того, что некто переживает то-то. Однако ты не говоришь, что "зубы болят" лишь у того, кто в состоянии делать то-то. Отсюда следует, что здесь мы не можем иметь дело с самим понятием переживания. Речь идет о другом, хотя и родственном понятии.

Лишь о том, кто умеет, выучил, освоил то-то и то-то, имеет смысл говорить, что он обладает этим переживанием.

А если это звучит нелепо, ты должен вспомнить, что понятие в)идения здесь модифицировано. (Подобные же соображения часто необходимы, для того чтобы изгнать чувство головокружения в математике.)

Мы говорим, произносим слова и только позднее получаем какую-то картину их жизни.

Ибо как бы я мог увидеть, что эта поза выражает нерешительность, прежде чем узнал, что это именно поза, а не анатомические особенности строения этого существа?

А не означает ли это всего лишь, что данное понятие, относящееся не только к визуальным объектам, в данном случае неприменимо для описания видимого? Разве я совсем не хочу иметь чисто визуального понятия нерешительного поведения, испуганного лица?

Такое понятие можно было бы сравнить с понятиями "мажора" и "минора", имеющими, конечно, эмоциональную окраску, но применимыми и просто для описания воспринятой структуры.

Эпитет "печальный" применительно, скажем, к графическому изображению человеческого лица характеризует группировку линий в овале. В применении к человеку он имеет другое (хотя и родственное с первым) значение. (Но это не значит, что печальное выражение лица подобно чувству печали!)

Обдумай и вот что: красное и зеленое я могу только видеть, но не слышать, печаль же, в известной мере, могу как видеть, так слышать.

Подумай-ка над выражением "Я слышал печальную мелодию"! И над вопросом: "Слышит ли он печаль?"

И если бы я ответил: "Нет, он ее не слышит, он лишь чувствует ее", что толку из того? Невозможно даже указать орган чувств для этого "переживания".

Кое"кто здесь был бы склонен ответить: "Конечно, я слышал: это печаль!" Другие же: "Да нет, непосредственно, я этого не слышал".

Но это позволяет установить различие понятий.

Мы реагируем на выражение лица иначе, чем тот, кто не воспринимает его как испуганное (в полном смысле слова). Но этим я вовсе не хочу сказать, будто мы ощущаем эту реакцию мускулами и суставами, и что это и есть "ощущение". Нет, в данном случае мы имеем дело с модифицированным понятием ощущения.

О каком-то человеке можно было бы сказать: он слеп к выражению лица. Но разве это означало бы неполноценность его зрения?

Конечно, это не просто вопрос физиологии. Физиологическое здесь символ логического.

А что воспринимает тот, кто чувствует серьезность мелодии? Ничего, что можно было бы передать путем воспроизведения услышанного.

Некий произвольный письменный знак скажем, такого

вида я могу представить себе как вполне правильно

написанную букву какого-то неизвестного мне алфавита. Или же это могла быть буква, написанная неверно, с тем или иным искажением: скажем, размашисто, по"детски неумело или же с бюрократическими завитушками. Возможны многообразные отклонения от правильного написания. Так, окружив ее тем или иным вымыслом, я могу видеть ее в различных аспектах. И тут есть тесное родство с "переживанием значения слова".

Я бы сказал: то, что здесь высвечивается, удерживается столько, сколько длится особое рассмотрение объекта. ("Погляди, как он смотрит!"). "Я бы сказал", а так ли это? Задай себе вопрос: "Как долго меня что-то удивляет?" Как долго оно ново для меня?

В аспекте появляется, а потом исчезает какая-то физиономия; это весьма походило бы на то, как при восприятии чьего-то лица его бы сперва имитировали, а после принимали как есть, уже без имитации. И разве по сути это не является достаточным объяснением? Однако, не слишком ли много оно объясняет?

"Я уловил сходство между ним и его отцом на пару минут, не больше". Так можно было бы сказать, если бы лицо сына изменилось и на какое-то короткое время стало похоже на лицо его отца. Но это может означать и то, что через пару минут их сходство перестало занимать мое внимание.

"После того как тебя поразило их сходство, как долго ты его осознавал?" Как можно было бы ответить на этот вопрос? "Я скоро перестал о нем думать", или "Оно снова время от времени бросается мне в глаза", или же "Мысль о том, как они похожи, несколько раз приходила мне в голову", или же "Их сходство изумляло меня не меньше минуты". Приблизительно так выглядят ответы.

Нельзя ли поставить вопрос: "Осведомлен ли я об объемности, глубине, предмета (например, этого шкафа) все то время, что вижу его?" Чувствую ли я ее, так сказать, все время? Сформулируй"ка этот вопрос в третьем лице. В каком случае ты сказал бы о ком-то, что он осведомлен об этом постоянно, а в каком случае противоположное? Конечно, можно было бы спросить его самого но как он научился отвечать на такие вопросы? Он знает, что значит "непрерывно ощущать боль". Но в данном случае такое знание только запутает его (как оно вводит в заблуждение и меня).

Ну, а если он говорит, что непрерывно отдает себе отчет о глубине, верю ли я ему в этом? А если он говорит, что осознает ее лишь время от времени (скажем, когда он о ней говорит), верю ли я ему и в этом? Мне покажется, что его ответы исходят из ложных оснований. Другое дело, если он скажет, что объект представляется ему то плоским, то объемным.

Кто-то рассказывает мне: "Я смотрел на цветок, думая о чем-то другом, и не осознавал его цвет". Понимаю ли я его слова? Я могу придумать для них какой-то осмысленный контекст; например, продолжить его высказывание так: "Затем я вдруг увидел его и осознал, что это именно тот цветок, который·"

Или же: "Если бы я в тот момент отвернулся, я не смог бы сказать, какого он цвета".

"Он смотрел на это, не видя его". Так бывает. Но каков критерий этого? Здесь возможны различные случаи.

"Я смотрел сейчас не столько на форму, сколько на цвет". Не позволяй только запутывать себя такими оборотами речи. Прежде всего не размышляй над тем, "что могло происходить при этом в глазах или в мозгу?"

Сходство бросается мне в глаза, и затем это впечатление блекнет.

Это бросилось мне в глаза всего на несколько минут, а затем исчезло.

Что здесь произошло? Что могу я припомнить? Мне приходит на ум мое собственное выражение лица, я мог бы его воспроизвести. Если бы кто-то, знающий меня, увидел в тот момент мое лицо, он сказал бы: "Тебя что-то поразило только что в его лице". Далее ко мне приходит то, что я говорю в таких обстоятельствах, громко либо про себя. И все. Так это и есть [состояние] удивления? Нет. Это его проявления. Но эти проявления и суть то, "что происходит".

Видение " мышление не из этого ли складывается удивление? Нет. Здесь пересекаются многие из наших понятий.

("Мыслить" и "говорить про себя" я не сказал "говорить с самим собой" это разные понятия.)

Цвету объекта соответствует зрительное восприятие цвета (эта копировальная бумага кажется мне розовой, и она действительно розовая), форме объекта зрительное восприятие формы (это представляется мне прямоугольником и является прямоугольником) но при высвечивании того или иного аспекта я воспринимаю не некое свойство объекта, а внутреннее отношение между ним и другими объектами.

Происходит почти то же самое, что с "видением знака в данном контексте", видением, являющимся как бы эхом мысли.

"Отзвуком той или иной мысли во взгляде" можно сказать.

Представь себе какое-нибудь физиологическое объяснение переживания. Пусть оно будет таким: когда мы рассматриваем фигуру, наш взгляд вновь и вновь очерчивает свой объект, следуя по определенному пути. Этот путь соответствует особой форме колебаний глазного яблока в процессе видения. Возможен скачкообразный переход одной формы движения в другую и попеременная их смена друг другом (аспекты А). Некоторые формы движения физиологически невозможны. Поэтому я, например, не могу видеть схему куба как две взаимопроникающие друг в друга призмы. И так далее. Примем это за объяснение. "Да, теперь я знаю, что это один из видов зрения". Ты ввел сейчас новый, физиологический критерий видения. Но это может лишь замаскировать старую проблему, а не решить ее. Так ведь целью этих замечаний и было лишь ясно представить взору то, что происходит, когда нам предлагается некое физиологическое объяснение. Психологическое понятие оказывается недосягаемым для этого объяснения. И тем самым природа нашей проблемы становится более ясной.

Вижу ли я всякий раз действительно нечто другое или же я только интерпретирую различными способами то, что вижу? Я склонен сказать первое. Но почему? Интерпретация это мышление, деяние, тогда как видение это состояние.

Теперь легко узнать случаи, в которых мы интерпретируем. Интерпретируя, мы выдвигаем гипотезы, которые могут оказаться ложными. Высказывание "Эта фигура мне видится как некий·" в столь же малой степени (или только в том же смысле) поддается верификации, что и высказывание "Я вижу сверкающий пурпур". Стало быть, существует некоторое сходство употребления слова "видеть" в обоих контекстах. Только не воображай, будто наперед знаешь, что означает здесь выражение "состояние видения"! Усвой его значение через употребление.

В связи с видением нам представляются загадочными какие-то моменты, поскольку видение в целом не кажется нам достаточно загадочным.

От того, кто рассматривает на фотографии людей, здания, деревья, не ускользает их объемность. Ему было бы нелегко описать их как сочетание цветных пятен на плоскости. Но то, что мы видим, глядя в стереоскоп, выглядит объемным по"иному.

(Причем отнюдь не самоочевидно, что мы видим "объемно" ("r¦umlich") двумя глазами. Сливая воедино два зрительных образа, можно было бы рассчитывать лишь на расплывчатый итог.)

Понятие аспекта родственно понятию представления. Или же: понятие "Я вижу теперь это как·" родственно понятию "Теперь я представляю себе это".

Не дело ли фантазии, слушать что-то как вариацию на определенную тему? И все же благодаря этому человек что-то [действительно] воспринимает?

"Представь себе нечто столь изменившимся, что перед тобой уже как бы другая вещь". Доказательство можно осуществлять в воображении.

Видение аспекта и представление подчиняются воле. Это она отдает приказ "Представь себе это!", а также "Теперь смотри на эту фигуру так", но не "Теперь этот лист зеленый"!

Здесь возникает вопрос, возможно ли было бы существование людей, лишенных способности видеть нечто как нечто и во что бы это вылилось. Какие бы имело последствия? Был бы такой дефект подобен цветовой слепоте или отсутствию абсолютного слуха? Мы склонны назвать его "слепотой к аспекту" и затем обдумать, какой смысл можно в это вложить. (Концептуальное исследование.) Предполагается, что слепой к аспектам не способен видеть смену аспектов А. Тогда он не должен замечать и того, что двойной крест заключает в себе черный крест и белый? Так значит, задача "Покажи мне среди этих фигур те, что содержат черный крест", была бы для него неразрешимой? Нет. Решить такую задачу ему было бы по силам, но он бы не сказал: "Теперь это черный крест на белом фоне!"

Предполагается ли, что он слеп к сходству двух лиц? Да и к сходству вообще или к приблизительному сходству? Я не хочу этого утверждать. (Он должен быть способен выполнить приказ такого рода: "Принеси мне нечто, имеющее тот же вид, что и это!")

Должно быть, он не сможет видеть схему куба как куб? Из этого не следовало бы, что он не способен признать в ней изображение (например, рабочий чертеж) куба. Но для него аспекты этого куба не менялись бы скачкообразно. Вопрос в том, должен ли он при некоторых обстоятельствах быть способен считать изображение кубом, как это делаем мы? Если нет, то вряд ли можно назвать это слепотой.

"Слепой к аспектам" вообще будет по"иному относиться к изображениям, чем мы.

(Аномалии этого рода можно легко себе представить.)

Слепота к аспектам родственна отсутствию "музыкального слуха".

Важность данного понятия заключена во взаимосвязи понятий "видеть аспект" и "переживать значение слова". Дело в том, что мы хотим выяснить: "Чего лишен тот, кто не переживает значения слова?"

Чего был бы лишен, например, тот, кто не понимал бы требования, произнося слово "есть", иметь в виду глагол, или же тот, кто не чувствовал бы, что слово, повторенное десять раз подряд, теряет для него свое значение и становится просто звуком?

Вопрос о том, какое значение придавало какому-то слову некое лицо, мог бы рассматриваться, например, в ходе судебного разбирательства. И его можно было бы решить на основе определенных фактов. Таков вопрос об умысле (Absicht). Но разве мог быть столь же значимым вопрос о том, как это лицо переживало какое-то слово, скажем слово "банк"?

Предположим, я договариваюсь с кем-то на шифрованном языке. Слово "башня" означает в нем банк. Я говорю ему "Иди к башне!" он понимает меня и действует соответственно, но слово "башня" в этом его употреблении звучит для него странно, он еще не "усвоил" его значения.

"При чтении стихотворения или рассказа с выражением во мне происходит что-то такое, чего не бывает, если я пробегаю строчки лишь ради содержащейся в них информации". Какой процесс здесь имеет место? Предложения звучат иначе. Я тщательно слежу за интонацией. Иногда произношу слово в неверной тональности, излишне подчеркивая или же нивелируя его. Я замечаю ошибку, и это отражается на моем лице. Позднее я мог бы сказать о деталях своего исполнения, например об ошибках в интонациях. Иногда в моем сознании проплывает картина, своего рода иллюстрация. Она словно помогает мне читать с правильным выражением. Здесь можно упомянуть о множестве подобных средств. Я могу также придать слову звучание, которое бы выделяло его значение из всего остального, почти так, как если бы это слово давало картину вещи. (И конечно, это может быть обусловлено структурой предложения.)

Когда я при выразительном чтении произношу такое слово, оно до краев наполнено своим значением. "Как такое возможно, если значение это употребление слова?" Да это же просто образное выражение. Но при этом я не выбирал образ, он как бы сам навязался мне. Причем образное употребление слова не может прийти в конфликт с его первоначальным употреблением.

Почему именно этот образ возник передо мной, пожалуй, не так уж сложно объяснить. (Вспомни хотя бы о выражении "меткое слово" и его значении.)

Но представь мы себе предложение как словесную картину, а каждое слово в нем как отдельное изображение, не столь уж удивительным было бы, что слово, взятое вне контекста и сказанное без определенной цели, кажется как бы несущим в себе самом определенноое значение.

Подумай здесь об особом виде иллюзии, проливающей свет на это обстоятельство. Я прогуливаюсь со своим знакомым в окрестностях города. В разговоре с ним выясняется, что, по моим представлениям, город лежит справа от нас. Для этого предположения у меня нет никакого осознанного основания, более того, простое размышление могло бы убедить меня в том, что город где-то слева от меня. На его вопрос, почему же тогда я вообразил, будто город лежит в том направлении, я не мог бы сперва дать никакого ответа. У меня не было основания так считать, однако, не имея на то оснований, я, по"видимому, мог бы все же усмотреть определенные психологические причины для подобного предположения, сославшись на какие-то ассоциации и воспоминания. Например, такие: мы ведь шли вдоль канала, а я уже однажды при подобных же обстоятельствах ходил по берегам какого-то канала и тогда город лежал справа от нас. Я бы мог попытаться аналогичным образом проследить причины моего необоснованного убеждения как бы психоаналитически.

"Но что это за странное переживание?" Да ведь оно не более странно, чем любое другое. Просто оно иного типа, чем те переживания, которые мы считаем наиболее фундаментальными, например, чувственные впечатления.

"Мне кажется, что я знаю: город лежит там". "Мне кажется, что имя "Шуберт" подходит и к сочинениям Шуберта, и к его лицу".

Ты можешь произнести про себя, к примеру, слово "гладь", имея при этом в виду один раз повелительную форму глагола, а другой раз имя существительное. А теперь скажи "гладь!", а затем "Не гладь кошку!". Ты уверен, что оба раза это слово сопровождается аналогичным переживанием?20

Если тонкий слух помогает мне уловить, что в данной языковой игре я переживаю данное слово то так, то этак, не поможет ли он мне также уловить, что в связной речи, в потоке слов я часто совсем не переживаю его? Ведь то, что я ему придаю (или намереваюсь придать, а в последствии, вероятно, и объяснить) то такой, то иной смысл, не имеет никакого отношения к поставленному вопросу.

Но тогда остается неясным, почему при этой игре переживания слов мы также говорим о "значении" и "осмыслении". Это вопрос иного рода. Для этой языковой игры характерно то, что данное выражение используется в этой ситуации: мы произносили данное слово в таком значении и заимствуем это выражение из другой языковой игры.

Назови это сном. Это ничего не меняет.

Даны два понятия -толстый" и "худой". Неужели ты готов утверждать, что среда толстая, а вторник худой или же наоборот? (Я склонен выбрать первое.) Разве -толстый" и "худой" имеют тут иное значение, отличное от общепринятого? Они имеют иное применение. Так что же, на самом деле мне следовало бы употребить другие слова? Вовсе нет. Я хочу использовать здесь эти слова (в привычном для меня значении). При этом я ничего не говорю о причинах данного явления. Это могли бы быть ассоциации из дней моего детства. Но это гипотеза. Каково бы ни было объяснение, мое желание остается в силе.

Если бы меня спросили: "Что, собственно, ты вкладываешь в слова -толстый" и "худой"?" я бы мог истолковать их значения только самым обычным образом. Я не смог бы объяснить их на примере вторника и среды.

Здесь можно говорить о "первичном" и "вторичном" значениях слова. Только тот, кому известно первичное значение слова, может употреблять его во вторичном значении.

Лишь тому, кто научился хорошо считать письменно или устно, можно с помощью понятия вторичного значения объяснить, что такое счет в уме.

Вторичное значение это не "переносное" значение. Говоря "Гласная е для меня желтая", я имею в виду "желтое" не в переносном значении ведь иначе, чем с помощью понятия "желтое", я не мог бы выразить то, что хотел сказать.

Кто-то говорит мне: "Подожди меня у банка". Вопрос: имел ли ты в виду, произнося это слово, именно этот банк? это вопрос того же типа, что и следующий: "Намеревался ли ты, идя на встречу с ним, сказать ему то-то?" Этот вопрос относится к определенному времени (ко времени его ходьбы, как первый вопрос ко времени произнесения слов) но не к переживанию в течение этого времени. Подразумевание в столь же малой степени переживание, как и намерение.

Что же отличает их от переживания? У них нет переживаемого содержания. Дело в том, что сопровождающие и иллюстрирующие их содержательные переживания (например, представления) не являются ни подразумеванием, ни намерением.

Намерение, в соответствии с которым действуют, "сопровождает" действие не в большей мере, чем мысль "сопровождает" речь. Мысль и умысел не являются ни "элементарными", ни "составными", их нельзя уподобить ни отдельной ноте, звучащей во время действия или речи, ни мелодии.

"Речь" (Reden) (громкая или молчаливая) и "мышление" (Denken) понятия разного рода, хотя они и связаны теснейшим образом.

Интерес к переживаниям, которые кто-то испытывает, пока говорит, и к намерению не одинаков. (Переживание, вероятно, могло бы информировать психолога о "бессознательном" намерении.)

Услышав это слово, мы оба подумали о нем. Предположим, что каждый из нас при этом мысленно произнес одни и те же слова, а это ведь не может означать ничего БОЛЬШЕ. Но не были ли и эти слова лишь неким зародышем? Ведь, чтобы действительно быть выражением мысли о том человеке, они должны принадлежать языку и контексту.

Заглянув в наши души, сам Бог не смог бы увидеть там, о ком мы говорим.

"Почему ты посмотрел на меня при этом слове, ты подумал о ·?" Значит, существует реакция, относящаяся к данному моменту, и она объясняется словами "Я подумал о·" или "Я вдруг вспомнил о·".

Говоря это, ты соотносишь себя с моментом речи. И есть разница соотносишь ли ты себя с одним или другим моментом времени.

Простое объяснение слова в момент его произнесения не соотнесено с каким-то событием.

Языковая игра "Я имею (или имел) в виду это" (последующее объяснение слов) совершенно отлична от такой игры: "Между прочим, я думал о·" Чему родственно: "Мне вспомнилось о·".

"Сегодня я уже трижды вспоминал о том, что должен ему написать". Какое имеет значение, что при этом происходило во мне? Но с другой стороны, какое значение имеет, какой интерес представляет это сообщение само по себе? Оно позволяет сделать определенные выводы.

"При этих словах мне представился он". Какова та простейшая реакция, с которой начинается языковая игра? та, что может быть переведена в эти слова. Как люди приходят к применению этих слов?

Простейшей реакцией может быть взгляд, жест, но также и слово.

"Почему ты взглянул на меня и покачал головой?" "Я хотел дать понять тебе, что ты·" Эти слова должны выражать не знаковое правило, а цель моего действия.

Придание значения (das Meinen) это не процесс, сопровождающий данное слово. Ибо никакой процесс не мог бы иметь последствием такое наделение слова значением.

(Аналогичным образом, я думаю, можно было бы сказать: вычисление не есть эксперимент, ибо никакой эксперимент не мог бы дать того особого результата, какой дает умножение.)

Есть важные явления, сопутствующие речи, явления, которые в речи, лишенной мысли, зачастую утрачиваются, и это служит ее характерной чертой. Но они не являются мышлением.

"Теперь я это знаю!" Что тут произошло? Что же раньше я этого не знал, если уверяю, что теперь я это знаю?

Ты неверно смотришь на это.

(Чему служит этот сигнал?)

А можно ли назвать "знание" сопровождением восклицания?

Привычный вид слова, ощущение, будто оно вобрало в себя свое значение, как бы стало наглядным воплощением. Возможно есть люди, которым все это чуждо. (У них не было привязанности к своим словам.) А как проявляются эти чувства у нас? Они находят свое выражение в том, как мы выбираем и оцениваем слова.

Как я нахожу "правильное" слово? Как я выбираю его среди других слов? Иногда это может происходить так, словно я сравниваю тончайшие оттенки запахов: это чересчур· и это тоже слишком· а вот то, что нужно. Но при этом не всегда нужно выносить оценки, объяснять. Нередко можно лишь сказать: "Это просто еще не подходит". Я неудовлетворен и продолжаю поиск. Наконец ко мне приходит то самое слово: "Вот оно!" Иногда я могу сказать почему. Просто поиск здесь выглядит вот так, находка так.

А не "приходит" ли осенившее тебя слово каким-то особым образом? Будь внимателен и поймешь! Дотошное внимание не годится для меня. Оно способно открыть лишь то, что сейчас происходит во мне.

Да как вообще можно именно сейчас прислушиваться к этому? Ведь придется ждать, пока какое-то слово опять не придет в голову. Но здесь обнаруживается нечто странное: кажется, что вообще не обязательно ждать особого стечения обстоятельств, что можно продемонстрировать соответствующий случай самому себе, не заботясь о том, имеет ли он место в действительности· И как это делается? Я разыгрываю его. Но что можно узнать таким образом? Что я воспроизвожу? Характерные сопутствующие явления; главным образом жесты, мимику, тональность.

Многое можно сказать о тонких эстетических различиях и это важно. Прежде всего, конечно, можно сказать: "Это слово подходит, а то нет" или же что-то в этом роде. А затем можно обсудить и все многообразие разветвленных контекстов для каждого из рассматриваемых слов. Тем первым суждением дело не ограничивается, ибо решающим является поле того или иного слова.

"Слово вертится у меня на языке". Что при этом происходит в моем сознании? Об этом нет и речи. Что бы там ни происходило, не оно подразумевается в моем высказывании. Куда интереснее, что происходило в моем поведении. [Фраза:] "Слово вертится у меня на языке" говорит тебе: слово, подходящее к данному случаю, ускользнуло от меня, я надеюсь вот"вот его найти. В остальном же данное вербальное выражение делает не больше, чем соответствующее бессловесное поведение.

Джемс, собственно, хотел сказать именно об этом: "Что за удивительное переживание! Слова еще нет, но все же в каком-то смысле оно уже здесь, или имеется нечто, что может вырасти лишь в данное слово". Но все это отнюдь не переживание. Истолкованное как переживание, оно действительно выглядит странным. Подобно намерению, толкуемому как сопровождение действия, или"1, толкуемой как число натурального ряда. Слова "Это вертится у меня на языке" в столь же малой степени являются выраженим переживания, как и слова "Теперь я знаю, как продолжить!". Мы употребляем их в определенных ситуациях в антураже особого рода поведения и многих характерных переживаний. Довольно часто этому сопутствует нахождение слова. (Задайся вопросом: "Что было бы, если бы люди никогда не находили сл)ова, которое вертится у них на языке?")

Молчаливая, "внутренняя" речь не является полускрытым феноменом, воспринимаемым как бы сквозь дымку. Она совсем не скрыта, но само это понятие может с легкостью сбить нас с толку, ибо большой отрезок пути оно пробегает вместе [бок о бок] с понятием "внешнего" процесса, однако не пересекается с ним.

(Вопрос о том, иннервируются ли мускулы гортани при внутренней речи, и другие подобные вопросы могут представлять большой интерес, но не для нашего исследования.)

Тесное родство "внутренней речи" с "речью" как таковой проявляется в возможности высказать громко то, что говорилось про себя, а также во внешних действиях, сопровождающих внутреннюю речь. (Я могу беззвучно петь, или читать про себя, или вычислять в уме и при этом отбивать такт рукой.)

"Но все же внутренняя речь это определенная деятельность, которой я должен научиться!" Да, конечно, но что значит здесь "действовать" и что такое "учиться"?

Пусть значению слов тебя учит их употребление! (Аналогичным образом в математике часто можно рекомендовать: пусть доказательство учит тебя тому, что доказывается.)

"Так значит, считая в уме, я в действительности не вычисляю?" Ты же отличаешь все"таки устный счет от зримо выполняемых вычислений! Но узнать, что такое "счет в уме", можно, лишь усвоив, что такое "вычисление" вообще; научиться считать в уме можно, лишь вообще научившись считать.

Можно мысленно говорить что-то очень "отчетливо", передавая тональность предложения гудением (с сомкнутыми губами). Этому помогают и движения гортани. Но примечательно здесь то, что человек в этом случае слышит речь в своем воображении, а не просто чувствует ее каркас, скажем гортанью. (А тогда вполне позволительно представить себе, что и вычисления люди производят безмолвными движениями гортани, подобно тому, как можно считать на пальцах.)

Предположение, что при счете про себя в нашем организме происходит то-то, интересно для нас лишь тем, что указывает на возможное применение выражения "Я сказал самому себе·", то есть на возможность судить о физиологическом процессе на основе высказывания.

То, что другой говорит мысленно ["про себя"], сокрыто от меня, входит в понятие "внутренней речи". Правда, слово "сокрытое" следует признать ложным, ибо то, что скрыто от меня, должно быть открыто ему самому, он должен это знать. Но он этого не "знает"; он просто не испытывает того сомнения, которое существует для меня.

-то, что некто мысленно говорит самому себе, скрыто от меня" это утверждение могло бы, конечно, означать и то, что в большинстве случаев, когда так говорят, я не могу ни угадать, ни (как это было бы возможно) прочитать его фраз, скажем по движениям гортани.

[Утверждение]: "Я знаю, чего я хочу, желаю, во что верю, что чувствую·" (и т.д., перечисляя все психологически значимые глаголы) это либо бессмыслица философов, либо же не суждение a priori.

"Я знаю·" может означать "Я не сомневаюсь·" но это не означает, что слова "Я сомневаюсь·" бессмысленны, что сомнение логически исключено.

"Я знаю·" говорят и там, где можно было бы также сказать "Я верю" или "Я предполагаю"; в тех случаях, где возможно убедиться. (Если на это возразить, указав, что иногда говорят: "Уж я-то должен знать, болит ли у меня что-то!" или -только ты можешь знать, что ты чувствуешь" и т.п., то следует принять во внимание повод и цель этих выражений. Ведь мы же не будем считать фразу "Война есть война!" примером закона тождества.)

Можно вообразить случай, когда я мог бы убедить себя, что у меня две руки, но обычным способом я этого не могу сделать. "Но тебе нужно только поднять руки перед глазами". Если я сейчас сомневаюсь, что у меня две руки, то мне не обязательно верить и своим глазам. (С тем же успехом я мог бы спросить об этом у своего друга.)

С этим связано то, что, например, высказывание "Земля существует миллионы лет" имеет более ясный смысл, чем высказывание "Земля существует в течение последних пяти минут". Ведь человека, утверждающего последнее, я бы спросил: "На каких наблюдениях основывается это положение, а какие из них ему противоречат?" тогда как тот круг идей и наблюдений, на которых основывается первое положение, мне достаточно известен.

"У новорожденного ребенка нет зубов". "У гуся нет зубов". "У розы нет зубов". Последнее положение, можно сказать, очевидная истина. Оно даже более несомненно, чем то, что гусь не имеет зубов. И все же оно не столь уж ясно. Ибо где должны быть у розы зубы? У гуся их нет в его челюстях. И естественно, их нет у него в крыльях, но этого никто не имеет в виду, говоря, что у гуся нет зубов. А как быть, если кто-то скажет: корова жует свою пищу и затем удобряет навозом розу, следовательно, у розы есть зубы в пасти животного. И это не было бы абсурдным хотя бы потому, что человек не подумал бы искать зубы в розе. ((Связь с "болью в теле другого".))

Я могу знать, чт)о думает другой, а не чт)о думаю я.

Правильно сказать "Я знаю, чт)о ты думаешь" и неверно "Я знаю, чт)о я думаю".

(Целое облако философии конденсируется в каплю грамматики.)

"Мышление человека совершается внутри его сознания, закрытого настолько, что по сравнению с ним любая физическая закрытость нечто, явленное всем (Offen"da"liegen)".

Неужели к картине полной замкнутости склонны были прибегать и люди коли бы такие существовали, всегда способные читать (скажем, наблюдая за гортанью) безмолвные внутренние рассуждения других?

Если бы я вслух рассуждал с самим собой на языке, непонятном присутствующим, мои мысли были бы скрыты от них.

Предположим, какой-то человек всегда правильно угадывает то, что я мысленно говорю самому себе. (Как это ему удается неважно.) Но каков критерий того, что он угадывает правильно? Ну хотя бы такой: я, человек правдивый, признаю, что он угадал правильно. А не могу ли я заблуждаться, не может ли подводить меня моя память? И не может ли она делать это всякий раз, когда я не стремясь лгать высказываю то, о чем я думал про себя? Но тогда оказывается, что дело вовсе не в том, что "происходило у меня внутри". (Я здесь создаю вспомогательную конструкцию.)

Критерии истинности описания некоего процесса не является критериями истинности признания: я думал то-то. И важность правдивого признания не сводится к достоверности сообщения о некоем процессе. Скорее, она заключается в тех конкретных следствиях, которые можно извлечь из данного признания, подлинность которого подтверждается особыми критериями правдивости (Wahrhaftigkeit).

(Предположим, что сновидения позволяют нам сделать важные выводы о том, кому оно приснилось. Тогда то, на чем основаны эти выводы, можно считать правдивым повествованием о сновидении. Вопрос о том, не подвела ли человека память, когда он по пробуждении рассказал о своем сне, может и не подниматься, если не вводить совершенно нового критерия "согласованности" рассказа о сне с самим сном, критерия, который бы в данном случае различал "истину" и "правдивость".)

Существует игра: "отгадывание мыслей". Одним из вариантов игры мог бы быть следующий: я что-то сообщаю А на языке, непонятном для В. В должен разгадать смысл сообщения. Другой вариант: я записываю предложение, которое другой не может видеть. Ему нужно отгадать звучание слов или их смысл. Еще один вариант: я составляю картину"загадку из набора фрагментов. Другой не может меня видеть, но время от времени он угадывает мои мысли и произносит их вслух. Например, он говорит: "А куда эту деталь?" "Теперь я знаю, куда ее приложить!" "У меня нет ни малейшего представления, что подходит сюда". "Небо с этим всегда труднее всего" и т.д. При этом мне нет необходимости что-либо говорить ни вслух, ни про себя.

Все это было бы отгадыванием мыслей; если же реально этого не происходит, то мысль не делается чем-то более сокрытым, чем не воспринимаемый нами физический процесс.

"Внутреннее от нас скрыто". Будущее от нас скрыто. Но думает ли так астроном, вычисляющий дату солнечного затмения?

Видя кого-то, по очевидной для меня причине корчащегося от боли, я не думаю при этом: то, что он чувствует, скрыто от меня.

О каком-то человеке мы даже говорим: он ясен для нас. Но для этого наблюдения важно то, что человек может быть для другого полной загадкой. Мы сталкиваемся с этим, прибывая в незнакомую страну с совершенно чуждыми нам традициями, даже если владеем языком этой страны. Мы не понимаем людей. (И не потому, что не знаем, о чем они говорят про себя.) Нам не удается найти в них себя.

[Фраза:] "Я не могу знать, что в нем происходит" прежде всего картина. Это полное уверенности выражение убеждения. Оснований для убеждения оно не дает. Таковые не лежат под рукой.

Умей лев говорить, мы не могли бы его понять.

По аналогии с отгадыванием мыслей можно представить себе отгадывание намерений, да и того, что действительно собирается сделать кто-то.

Говорить -только он может знать, каково его намерение" бессмысленно. Заявлять: -только он может знать, что он будет делать" ложно. Ведь предсказание, которое содержится в выраженном мной намерении (например, "Как только пробьет пять часов, я пойду домой"), не обязательно сбудется, а что произойдет на самом деле, может быть известно кому-то другому.

В этой связи существенны два момента. Во"первых, другой человек зачастую не может предсказать моих действий, тогда как я, намереваясь сделать что-то, прогнозирую их. Во"вторых, мой прогноз (как выражение моего намерения) строится не на тех же основаниях, что и его предсказание моих действий. Отсюда выводы из этих двух прогнозов совершенно различны.

Я могу быть столь же уверен в переживании другого, как в каком-нибудь факте. Но это обстоятельство не делает предложения "Он очень удручен", "25¦ 25= 625" и "Мне 60 лет" однотипными инструментами. Здесь напрашивается объяснение: та уверенность другого рода. На первый взгляд такое объяснение указывает на психологическое различие. Но данное различие имеет логическую природу.

"А не отвергаешь ли ты все сомнения, если ты уверен в чем-то?" Отвергаю.

В том, что тот человек испытывает боль, я уверен меньше, чем в том, что 2¦ 2= 4, не так ли? И это потому, что второе положение математически достоверно? "Математическая достоверность" это не психологическое понятие.

Вид достоверности это вид языковой игры.

"Свои мотивы знает только он сам" это выражение того факта, что о его мотивах мы спрашиваем его. Если он искренен, он расскажет нам о них. Мне же, чтобы догадаться о его мотивах нужно нечто большее, чем просто его искренность. Здесь имеется родство со случаем знания.

Изумись же тому, что существует такая вещь, как наша языковая игра: признание в мотиве моего поступка.

Поразительное разнообразие всех повседневных языковых игр не осознается нами, потому что одежды нашего языка все делают похожим.

Новое (спонтанное, "специфическое") это всегда языковая игра.

В чем различие между мотивом и причиной? Как обнаруживают мотив и как причину?

Существует такой вопрос: "Надежен ли этот способ судить о мотивах людей?" Но чтобы иметь возможность задать такой вопрос, мы уже должны знать, что значит "судить о мотиве"; а учимся мы этому не путем опытного выяснения того, что такое "мотив" и что такое "судить".

Мы оцениваем длину стержня и можем искать и найти метод более точной и надежной ее оценки. Значит, то, что здесь оценивается, скажешь ты, не зависит от метода его оценки. С помощью метода определения длины невозможно определить, чем является длина. Кто так рассуждает, делает ошибку. Какую? Странно было бы утверждать: "Высота Монблана зависит от того, как на него восходят" А "все более точное измерение длины" пытаются сравнивать со все большим приближением к некоему объекту. Но в каких-то случаях ясно, а в некоторых не ясно, что значит "все больше приближаться к длине объекта". Что значит "определять длину", мы узнаем без предварительного выяснения того, что такое длина и что такое определять; значение слова "длина" постигается, в частности, посредством усвоения того, что значит определение длины.

(Поэтому слово "методология" имеет двойное значение. "Методологическим исследованием" можно назвать как физическое исследование, так и концептуальное.)

Мы иногда склонны называть достоверность и веру тональностями мысли; и это правильно, так как они находят свое выражение в тоне речи. Но не представляй их себе "чувствами", сопутствующими речи или мышлению! Не спрашивай: "Что происходит с нами, когда мы уверены·?"

Спрашивай о другом: как проявляется "уверенность, что дело обстоит именно так" в поступках людей?

"Хотя ты и можешь быть полностью уверенным в душевном состоянии другого, но эта уверенность всегда только субъективна, а не объективна". Два этих слова указывают на различия между языковыми играми.

Может возникнуть спор о правильности какого-нибудь подсчета (например, суммы длинного ряда чисел). Но такой спор возникает редко и длится недолго. Он, как мы говорим, решается "с достоверностью".

Между математиками, как правило, не возникает разногласий по поводу результатов какого-нибудь вычисления. (Это важный факт.) Если бы дело обстояло иначе, если бы, например, какая-нибудь цифра неприметным образом изменялась или память подводила того или другого математика и т.д., то такого понятия, как "математическая достоверность", не существовало бы.

В этом случае вполне можно было бы сказать и такое: "Хотя мы никогда не сможем узнать, что такое результат вычисления, но все же каждое вычисление имеет вполне определенный результат. (Его знает Бог.) Эта математика, действительно, в высшей степени достоверна хотя мы обладаем лишь ее грубой копией".

Но не хочу ли я тем самым сказать, что достоверность математики основывается на надежности, скажем, чернил и бумаги? Нет. (Это было бы порочным кругом.) Я же не сказал, почему математики не спорят между собой, но только что они не спорят.

Конечно, невозможно производить расчеты, пользуясь некоторыми сортами бумаги и чернил, а именно если последние подвержены определенным, странным изменениям, но и то, что они изменились, опять"таки может быть зафиксировано лишь памятью и установлено путем сравнения с другими средствами вычислений. А как в свою очередь проверяются эти последние?

То, что следует принимать как данное нам, это, можно сказать, формы жизни.

Имеет ли смысл утверждать, что люди, как правило, единодушны в своих суждениях о цвете? Что было бы, если бы дело обстояло иначе? Один утверждал бы, что этот цветок красный, другой называл бы его синим и т.д. и т.д. По какому же праву мы называли бы тогда слова "красный" и "синий", употребляемые этими людьми, нашими "наименованиями цветов"?

Как бы они научились применять эти слова? И разве усвоенная ими языковая игра была бы той же самой, какую мы называем употреблением "названий цветов"? Здесь имеются явные различия в степени.

Но это рассуждение должно иметь силу и для математики. Если бы в ней не существовало полного согласия, то люди не овладели бы методами, которыми владеем мы. Они были бы более или менее отличны от наших вплоть до полной неузнаваемости.

"Но ведь математическая истина независима от того, познают ли ее люди или нет!" Конечно, высказывания "люди считают, что 2¦ 2= 4" и "2¦ 2= 4" нетождественны по смыслу. Последнее математическое предложение, первое, если оно вообще имеет смысл, может приблизительно означать, что люди пришли к данному математическому предложению. Применение обоих предложений совершенно различно. А что могло бы означать такое высказывание: "Даже если бы все люди полагали, что 2¦ 2= 5, то все равно 2¦ 2 равнялось бы 4"? Что было бы, если бы все люди полагали, что 2¦ 2= 5? Ну, я мог бы представить себе, например, что у них другое исчисление или же другой метод, который мы не назвали бы "счетом". Но был бы он неверным? (Является ли ошибочной коронация? Существам, отличным от нас, она могла бы показаться в высшей степени странной.)

Математика, безусловно, в каком-то смысле есть область знания, но она также и деятельность. И "ложные ходы" могут существовать в ней лишь в виде исключения. Ведь если бы то, что мы сейчас называем этим именем, стало правилом, то тем самым была бы отменена и игра, в которой они слывут ложными.

"Мы все учим одинаковую таблицу умножения". Это высказывание могло бы быть замечанием об уроках арифметики в наших школах, но также и некоторым утверждением о понятии таблицы умножения. ("На скачках лошади, как правило, бегут так быстро, как только могут".)

Существует цветовая слепота и средства ее диагностики. В определениях цвета у всех, кого считают нормальными, царит обычно полное единодушие. Это характеризует понятие суждения о цвете.

При выяснении того, подлинно или неподлинно выражение чувства, такого единодушия не встречается вовсе.

Я уверен, уверен, что он не притворяется, но посторонний наблюдатель не убежден в этом. Всегда ли я могу его убедить? И если нет, то совершает ли он здесь мыслительную ошибку или же ошибку наблюдения?

"Ты же ничего не понимаешь!" так говорят, когда кто-нибудь сомневается в том, что мы признаем явно подлинным [неподдельным], но не можем [этот] доказать.

Разве существует "профессиональная" оценка подлинности выражения чувства? Даже здесь имеются люди, умеющие давать "более верные" или "менее верные" оценки.

На основе суждений лучших знатоков людей, как правило, делаются и более верные прогнозы.

Можно ли научиться знанию людей? Да, некоторые могут. Но не с помощью каких-то "учебных курсов", а путем "опыта". Может ли при этом кто-нибудь выступить в качестве учителя? Конечно. Время от времени он дает своему ученику правильную подсказку. Так выглядит здесь "ученичество" и "учительство". Здесь учатся не технике; учатся правильным суждениям. И на то имеются правила, но они не образуют системы, и верно применять их может только опытный человек. В отличие от правил исчисления.

Самое трудное тут правильно и неискаженно выразить эту неопределенность словами.

"Подлинность выражения нельзя доказать, ее можно только чувствовать". Хорошо, но что делать далее с этим познанием подлинности? Если кто-то говорит: "Voila ce que peut dire un coeur vraiment )epris"21, и доводит это до сознания другого, то каковы последствия этого? Или же это не имеет никаких последствий и игра кончается на том, что один воспринимает то, чего не воспринимает другой?

Конечно, следствия имеются, хотя они и носят диффузный характер. Опыт, то есть многообразные наблюдения, может научить нас делать выводы; мы можем, не формулируя их в общем виде, но применяя лишь к отдельным случаям, давать правильные, плодотворные оценки, устанавливать плодотворные связи. Тогда как самые общие замечания в лучшем случае дают то, что выглядит обломками некой системы.

Разумеется, с помощью такой очевидности можно убедиться в том, что некто находится в том или ином душевном состоянии, что он, допустим, не притворяется. Но здесь имеется и "невесомая" очевидность.

Вопрос в том: что совершает такая едва ощутимая очевидность?

Предположим, что имеется неявная очевидность для химической (внутренней) структуры какого-то вещества. Тем не менее она должна проявить себя как очевидность через определенные осязаемые следствия.

("Неявные" очевидность могла бы убедить кого-нибудь в том, что картина подлинник· Но правильность такого вывода может быть подтверждена и документально.)

К едва уловимой очевидности принадлежат утонченность взгляда, жеста, тона.

Пожалуй, я бы узнал подлинно влюбленный взгляд, отличил его от притворного (и понятно, могла бы иметься "осязаемое" подкрепление моего суждения.) Но, возможно, я проявил бы при этом полную неспособность описать это различие. И не потому, что известные мне языки не имеют для этого слов. Почему бы в таком случае просто не ввести новые слова? Будь я высокоодаренным художником, можно было бы допустить, что я способен изобразить на картине взгляд искренний и взгляд притворный.

Полюбопытствуй: как человек осваивает "взгляд", предназначенный для чего-то такого? И как надлежит такой взгляд применять?

Ведь притворство лишь особый случай поведения, такого, например, когда выказывают внешние признаки боли, не чувствуя ее. Если это в принципе возможно, то почему при этом всегда должно иметь место именно притворство этот особый узор в жизненной ткани?

Ребенок должен многому научиться, прежде чем он сможет притворяться. (Собака не может лицемерить, но она не может быть и искренней).

Здесь возможен даже такой случай, когда приходится сказать: "Он полагает, что притворялся".

XII

Если бы образование понятий можно было объяснить, исходя из фактов природы, то вместо грамматики нам следовало бы тогда интересоваться тем, что составляет их природную основу, не так ли? Безусловно, нас интересует и соответствие понятий очень общим фактам природы. (Таким фактам, которые в силу своего общего характера в большинстве случаев не привлекают нашего внимания.) Но наш интерес не докапывается до этих возможных причин образования понятий; мы не занимаемся ни естествознанием, ни естественной историей поскольку для наших целей можно изобрести и вымышленную естественную историю.

Я не утверждаю: будь такие-то факты природы иными, у людей были бы иные понятия (в смысле гипотезы). Я говорю другое: если кто-то верит в абсолютную правильность некоторых понятий и считает, что обладание другими понятиями означало бы непонимание того, что понимаем мы, пусть он представит себе очень общие факты природы иными, отличными от тех, к каким привыкли мы, тогда ему станет понятным и формирование понятий, отличающихся от обычных.

Сравни понятие со стилем живописи: не является ли тогда лишь условным и наш стиль? Разве нельзя по своему желанию выбирать стиль живописи (например, египетский стиль)? Не идет ли здесь речь просто о красивом и безобразном?

XIII

Когда я говорю: "Он был здесь полчаса назад" то есть помня об этом, то это не описание переживаний, испытываемых мною сейчас.

Переживание воспоминаний явление, сопутствующее воспоминаниям.

Припоминание не обладает никаким содержанием переживания. А разве его нельзя установить с помощью интроспекции? Разве она не показывает как раз, что там, где я ищу содержание, ничего нет? Но она могла бы показывать это лишь в том или другом случае. И даже так она не может показать мне, что означает слово "вспоминать" и, следовательно, где искать некое содержание!

Идею содержания воспоминаний я получаю только сравнением психологических понятий. Оно аналогично сравнению двух игр. (Футбол игра, в которой есть ворота, в теннисе нет.)

Мыслима ли такая ситуация: некто в первый раз в своей жизни вспоминает о чем-то и говорит: "Да, теперь я знаю, что такое "припоминание", чт)о при этом испытывают" Но откуда он знает, что это чувство и есть "припоминание"? Сравни: "Да, теперь я знаю, что значит "дернуло током" (например, человек в первый раз испытал электрический удар)". Знает ли он, что это воспоминание, потому что оно вызвано чем-то прошлым? А откуда он знает, что такое прошлое? Понятию прошлого человек учится, вспоминая.

Каким же образом в будущем он вновь узнает, как переживается припоминание?

(С другой стороны, вероятно, можно говорить о чувстве "далекой"далекой давности", ибо определенным повествованиям о прошлых днях свойственен тот или иной тон, жест.)

XIV

Запутанность и бесплодие психологии не следует объяснять тем, что она "молодая наука"; ее состояние несравнимо с состоянием, например, физики на ее ранних стадиях. (Скорее, оно сопоставимо с некоторыми областями математики. Теория множеств.) Ведь в психологии сосуществуют экспериментальные методы и путаница понятий. (Как в другом случае [в теории множеств]: методы доказательства и концептуальная путаница.)

Существование экспериментального метода позволяет полагать, будто мы располагаем средством справиться с беспокоящей нас проблемой; однако проблема и метод лежат здесь в разных плоскостях.

В связи с математикой возможно исследование, совершенно аналогичное нашему исследованию в психологии. Это исследование столь же мало математично, сколь мало в нашем случае оно психологично. В таком исследовании нет вычислений, так что оно не является, например, логистикой. Его можно было бы назвать исследованием "оснований математики".

17 Непереводимая игра слов: Ei (Эй!) и Ei (яйцо). Перев.

18 Акта подразумевания, направленности мысли на ее предмет.

19 J a s t r o w. Fact and Fable in Psychology.

20 В оригинале: слово "weiche", означающее и повелительную форму глагола и прилагательное, в первом случае звучит как "Weiche!" ("Мягче!"), во втором "Weiche nicht vom Platz!" ("Не уступай места!"). Перев.

21 Вот что можно назвать истинно любящим сердцем (фр.)

назад содержание далее



ПОИСК:




© FILOSOF.HISTORIC.RU 2001–2021
Все права на тексты книг принадлежат их авторам!

При копировании страниц проекта обязательно ставить ссылку:
'Электронная библиотека по философии - http://filosof.historic.ru'
Сайт создан при помощи Богданова В.В. (ТТИ ЮФУ в г.Таганроге)