История, практика и “третий мир” (трудности методологии Лакатоса). 1976. (Тулмин Ст.)

[ Оглавление ]

Ст.Тулмин

История, практика и “третий мир”

(трудности методологии Лакатоса)

1. Немного личного

В этой статье я хотел бы обратить внимание на трудности понимания, которые возникают при чтении работ И.Лакатоса по методологии и философии науки, а также попытаться наметить некоторые подходы к преодолению этих трудностей. Это особенно важно для меня лично, так как именно из-за этих трудностей между нами возникли, на мой взгляд, неожиданно серьезные разногласия на нескольких публичных встречах, в частности во время конференции в ноябре 1973 г. В этом одна из причин, заставивших меня много поразмыслить над тем, почему я и Имре шли в философии науки по параллельным путям.

Что же коренится в рассуждениях исторически-ориентированных философов науки, таких как Майкл Полани, Томас Кун и я (несмотря на разногласия между нами по многим вопросам), что превращало нас в глазах Лакатоса в “еретиков”, если не во “враждебную идеологическую тенденцию”? В самом деле, как все это стало возможным, если учесть, во-первых, насколько близко его “методология исследовательских программ”, по мнению многих, примыкает к моему анализу “интеллектуальных стратегий” в науке, во-вторых, решающую роль, которую мы оба приписываем историческому изменению и коллективному суждению математиков — заключение, которым завершается его книга “Доказательства и опровержения”?

Было бы неудивительно, если бы — вдали от стен Лондонской школы экономики — идеи Имре об “исследовательских программах” были бы легко приравнены к моим идеям об “интеллектуальных стратегиях”. Ведь оба подхода стремились ответить на один и тот же вопрос: каким образом мы могли бы определить, какие направления теоретических инноваций в науке являются более или менее рациональными, или продуктивными, или плодотворными etc ., в той или иной естественной науке на той или иной стадии ее развития?

Более того, оба подхода требовали, чтобы философ науки исходил из точного описания “программы” или “стратегии” в каждой отдельной фазе теоретического развития: например, исследование Ньютоном центробежных сил, волновая теория света XIX века, дарвиновская теория происхождения видов. Вдобавок оба подхода не признавали за какой бы то ни было успешно действующей программой (стратегией), парадигмой никакого исключительного авторитета, исходя только из ее наличия. Напротив, оба подхода показывали, как ныне принятые направления теоретической работы могут быть подвергнуты критической проверке, которая призвана обнаружить, действительно ли они обладают указанными преимуществами — плодотворностью, успешностью или “прогрессивностью”?

Главный момент различия между нами (как мне кажется) — это вопрос об источнике и характере этих окончательных, “критических” стандартов суждения. На одном из этапов развития своих взглядов на философию науки Имре был увлечен идеей, что эти стандарты могут быть вневременными и внеисторическими; иначе говоря, что мы могли бы установить универсальные каноны для отличения “прогрессивных” от “реакционных” направлений в научном изменении, как некоторый аналог “критерия демаркации” Карла Поппера. Но с 1973 г. (как я покажу в дальнейшем) он в основном оставил эту идею. Тем не менее, мое убеждение в том, что, напротив, мы обязаны всякий раз, даже на окончательной стадии, возвращаться к проделанному пути, чтобы понять, что обеспечивает “плодотворность”, скажем, в квантовой механике, или физической космологии, или в физиологии клетки, или в океанографии, на той или иной стадии развития этих наук — эта мысль явно выводила из себя Имре. Он пытался дискредитировать эту идею обвинением в нестерпимой элитарности с вытекающими из этого последствиями, аналогичными последствиям сталинизма ( P . S . A ., Lansing , 1972), в близости взглядам из “ Der Sturmer ” ( U . C . L . A . Copernicus symposium , 1973), или называл ее тем, что опирается на “витгенштейнианскую полицию мыслей” (см. его неопубликованную рецензию на мою книгу “Человеческое понимание”).

Все это время я, хоть убей, никак не мог понять, что толкало Имре к таким крайностям; и я был несколько ошеломлен, когда обнаружил, что мои взгляды на концептуальное изменение в естествознании нашли поддержку в описании концептуального изменения в математике, которое Имре дал в “Доказательствах и опровержениях”. Тогда я пришел к выводу, что его неприятие всего, что связано с Л.Витгенштейном, было болезненным результатом его исключительно тесной связи с К.Поппером, и представляло собой не более чем исторический курьез — поздний и искаженный отголосок Старой Вены,

... забытых, ушедших как сон,

давно отшумевших сражений.

Что касается меня, то, получив столь важные философские уроки от Витгенштейна, как и от Поппера, как, впрочем, и от Р.Коллингвуда, я не считаю, что эти два венских философа находятся в непримиримом конфликте.

В то же время этот вывод не полон. Конечно — и это понимал Имре — имеются такие вопросы и принципы, в которых я, Полани и Кун, совершаем серьезные “отступничества”. Мы все трое более или менее явно связаны с тем, что он называет “элитаризмом”, “историцизмом”, “социологизмом” и “авторитаризмом”, и все мы затрудняемся, когда надо различать между реальными фактами физических действий (1-й мир) и идеальными суждениями (2-й мир) работающих ученых, с одной стороны, и пропозициональными отношениями “3-го мира”, в которых эти действия и суждения в конце концов оцениваются, с другой.

Меня здесь интересует именно то, как понимал Имре эту противоположность — между деятельностью и мнениями ученых и пропозициональными отношениями в науке. Каков источник этого мнения в развитии его собственных воззрений? И как все это согласовать с тем, что сказано в его классической работе “Доказательства и опровержения”, в которой отчетливо проявляются наиболее “историцистские” и “элитаристские” позиции по отношению к математике? Если бы мне удалось убедительно ответить на эти вопросы, я смог бы избавиться от изумления, вызываемого неприятием Имре “Человеческого понимания” и других моих работ.

2. Последовательность и изменение в развитии взглядов Лакатоса

Главное, на чем я остановлюсь, это отношение между “Доказательствами и опровержениями”, первой монографией Лакатоса по философии математики, и теми взглядами по философии естествознания и методологии науки, которые были им высказаны в середине и конце 60-х годов. Мы увидим, что существуют действительные параллели между его взглядами на эти два предмета — и хотя его поздние воззрения на естествознание выглядят просто как перевод его ранних взглядов на математику, все же существует заметное расхождение между ними, в особенности по вопросу об основных стандартах суждения.

Для удобства я разделю рассуждения Лакатоса о методологии науки и математики на три исторические фазы, стремясь показать, в чем он был последователен, а в чем нет, на протяжении своего пути от “Доказательств и опровержений” до своих последних статей, например до доклада о Копернике ( U . C . L . A ., ноябрь 1973 г.). Первая фаза включает:

(1). “Доказательства и опровержения” (1963-64)*, которые в основном базируются на тех же основаниях, что и диссертация Имре на степень доктора философии (Кембридж, 1961), и его статьи, представленные сессии Аристотелевского общества и “ Mind Association ” в 1962 г., о “регрессе в бесконечность и основаниях математики”.

В этих ранних статьях Лакатос сосредоточивает внимание на методологии концептуального изменения в математике. “Евклидовская”, “эмпирицистская” и “индуктивистская” исследовательские программы, которыми он здесь занимается, на этой стадии рассматриваются им как программы интеллектуального прогресса в математике, а представителями этих программ являлись Кантор, Кутюра, Гильберт и Броуэр. Галилей и Ньютон, если и упоминаются, то лишь как математические физики; больше всего его интересуют современные дискуссии между Геделем и Тарским, Генценом, Штегмюллером и нео-гильбертианцами.

С 1965 года мы видим Имре уже в другой роли. Начиная с лета этого года (конференция в Бедфорд-колледже, Лондон), он вступает во вторую фазу, открывающуюс

(2) серией статей по философии естествознания, представленных с 1965 по 1970 годы, в которых он смещает центр тяжести на физику и астрономию.

В чем причина этого сдвига? По-моему, она в том (я постараюсь показать это ниже), что Имре включился в публичную дискуссию, вызванную куновской теорией “научных революций”; она ярко выразилась в конфронтации между Куном и Поппером на Бедфордской конференции. С этого времени быстро развивается лакатосовская методология “научно-исследовательских программ”, специально применявшаяся к теоретическому развитию физических наук. Кульминацией этой фазы явилась работа Лакатоса, представленная в докладе на Бедфордском симпозиуме и опубликованная в книге “Критицизм и рост знания” под заглавием “Фальсификация и методология научно-исследовательских программ” (1970)**. В этот промежуточный период Имре пытался при классификации научных исследовательских программ использовать ту же квазилогическую терминологию, что и при анализе математического открытия: “индуктивисты”, “эмпирицисты”, “фальсификационисты” и т.д. Помимо этого сдвига от математики к физике другим важным новшеством в этих статьях было проявление явной враждебности к “историцизму” во всех его вариациях и подчеркивание вневременных критических функций разума и “3-го мира” как в науке, так и в математике. (Обе эти черты, возможно, отражали поддержку Поппера против куновской теории “парадигм” и исторического релятивизма, к которому ранние взгляды Куна легко склонялись.)

Наконец, мы имеем следующую фазу:

(3) статьи Имре за последние два года, в особенности иерусалимский доклад и доклад о Копернике ( U . C . L . A .).

В них мы видим начало нового сдвига акцентов[1]. Его мотивами явились более тщательные исследования действительных интеллектуальных