Предсмертная речь цензора. 1664. (Локк Дж.)

Локк Дж.

Предсмертная речь цензора. 1664.

Локк Дж. Сочинения в трех томах: Т. 3.— М.: Мысль, 1988.— 668 с.— (Филос. Наследие. Т.103).- С.54-65.

Нумерация в конце страницы.

Может ли кто-нибудь по природе быть счастлив в этой жизни?— Нет, не может.

Всякий, кто попытается истребить глубоко запавшую в сердца людей любовь к этой жизни и убедить смертных, что из всех несчастий, претерпеваемых ими в сей жизни, наихудшее — это сама жизнь, конечно, либо сам прослывет безумцем, либо — желающим превратить в безумцев всех остальных. А сколь великое счастье обещает природа и сколь жалкое и сколь ничтожное она являет, тому достаточно учат стенания всего рода человеческого, бесплодные надежды, постоянно обращенные в будущее, беспрерывно распинающие дух, как на дыбе, и никогда не насыщающие его. Впрочем, природа даровала нам законы, но и они оказываются не столько привилегией счастливцев, сколько оковами несчастных, удерживающими их в сей жизни; ведь природа заключила всех смертных в этой жизни, как в некоей общей тюрьме, где предостаточно законов и приказаний, спокойствия же и отдохновения нет вообще: руки, измученные трудами, спины, истерзанные побоями, повсюду одни страдания и казни, и бич грозит самому усердию. Такова наша жизнь: сколь низменна и жалка она, тому достаточно учит природа, сотворив нас из земли, с которой жизнь наша схожа уже в том, что обильно уснащена терниями. А если вдруг забрезжит некий огонек небесного нашего происхождения, он в своем дрожащем и трепетном мерцании тотчас устремляется к своим родным местам, принося нам больше терзаний и мук, чем света, и дает нам лишь то, что мы в болоте нашего низменного существования начинаем чувствовать свое горение, страдая и сгорая в пытках заключенного в нас невидимого огня. В результате кража Прометея' принесла нам горя не меньше, чем самому ее свершителю, ибо жизнь наша продолжается лишь в наказание и пожранные внутренности возрастают вновь лишь для того, чтобы возрастала и всегда была бы в изобилии пища для мучений. Так природа сме-

==54

ется над нашими желаниями и не дарует нам в этой жизни никакого счастья, а лишь желания и сожаления. И ничуть не добрее в этом смысле оказывается философия, в потоке величественных слов которой несчастные смертные чувствуют себя беспомощными и жалкими. Она являет нам множество своих богатств, но все это лишь словесные, а не человеческие богатства. Все эти тонкие и остроумные рассуждения о высшем благе могут помочь человеческим несчастьям не более, чем удары меча в сражениях — исцелить раны. Счастье от нашей жизни столь далеко, что из сих болотных низин невозможно и заметить его, а философы в поисках счастья преуспели лишь в том, что убедили нас в его невозможности. Аристотель сам напрасно искал счастья, которому учил других, и только тогда перестал мучительно бороться с волнами, захлебываясь в пучине, когда сам бросился в море и обрел в Еврипе большее спокойствие, чем во всей своей жизни2. Ну а если войдешь в Портик3, ты обнаружишь там стоиков, с превеликими усилиями творящих своего блаженного мужа, а чтобы был он вполне закален против всех ударов судьбы и более совершенен, чем может создать сама природа, они то и дело перековывают его на наковальне. И вот, желая создать человека, свободного от всех аффектов, а посему счастливого, они уничтожают человека и вместо счастливца в конце концов создают разукрашенное пышным убором слов бревно, преподнося в итоге человеческому роду счастье, которым невозможно ни пользоваться, ни наслаждаться. Совершенно противоположным путем направляются к своему счастью эпикурейцы, с тем же результатом пытающиеся утолить свои желания, с каким стоики — их уничтожить, так что прекрасные сады Эпикура4 рождают ничуть не лучшее счастье, чем бог — в садах египетских, хотя ни у первого, ни у второго нет недостатка в истовых почитателях, ибо всякий сражается за высшее благо собственной секты, как за высшее божество. И пока философы с таким душевным напряжением, с такими умственными ухищрениями сражались между собой, родилась всеобъемлющая, подобная океану философия, в которой очень много остроумия5, покоя же нет совсем. Там можно найти многое, радующее своим разнообразием, потрясающее своим величием и способное доставить наслаждение духу; но коль скоро захочешь ты остановиться, дабы твердо опереться на что-то, оказывается, что ничего надежного и устойчивого нет, и эти бесконечные волны, окружающие и захлестывающие тебя, бросающие в разные стороны бес-

==55

покойный и беспомощный дух, не могут утолить страстную жажду счастья. Так и природа и философия уже в самих своих истоках порождают лишь стенания и не приносят успокоения; и если при самом рождении рода человеческого, когда мир был еще почти пуст, во времена младенчества вселенной, быть может, было и больше детских погремушек, но не меньше было и слез.

Я знаю, есть люди, беспрестанно возносящие шумные хвалы прошлому, которые ничего не признают замечательным, даже — посредственным, если это не слывет древним, у которых, пожалуй, все древнее, кроме нравов; как будто бы предки наши настолько же были счастливее нас, насколько старше. Из преданий мы знаем, что в прошлом был золотой век, но который, по-видимому, всегда таился там же, где и родился,— в фантазиях поэтов. А если бы этот золотой век, о котором с такой тоской вспоминают, вернулся бы вновь, представьте себе, пожалуйста, мои слушатели, что это было бы за счастье, если там правил бы старый, тупой и злобный Сатурн, со своей «отеческой» любовью к сыновьям готовый сожрать все юное!6 Уж лучше пусть будет век Юпитера, который называют свинцовым!7 Пусть прошлым восхищается старость, пусть наслаждается утраченными ею благами, жалуясь на настоящее: никто не может быть счастлив прошлым, и не нужно завидовать старцу, который «восхваляет минувшие годы, ранние годы свои»8. Что удивительного, если тому, кто смотрит через увеличительное стекло, все находящееся на далеком расстоянии представляется более ярким и более крупным? В нас самих заключено и должно принадлежать нам все, что делает человека счастливым, и злоречивого9 Терсита никто не назовет лучшим и более счастливым лишь за то, что он жил в век героев и был современником Пелида и Улисса10. Счастье есть нечто большее, чем то, что может вместиться в краткий промежуток нашей крошечной жизни. Поэтому если бы даже природа дарила нам годы Нестора", она бы все равно не делала нас счастливее, вместе с продолжительностью жизни принося нам и старость. Кто поверит, что человек становится счастливым тогда, когда теряет самого себя и когда сам лишается собственной природы? Ведь если бы ему изобразили его собственный облик, он показался бы столь же страшным самому себе, сколь смешным для других. Ибо, глядя на тех, чей человеческий облик разрушила старость, превратив их лик в некую страшную маску, можно видеть, как природа устраивает своего рода спектакль, создавая и са-

==56

мих поэтов, и актеров, смешных в безыскусственной правде. Жизнь никогда никого не приводит туда, где он мог бы быть доволен самим собой, а вечно отправляет его в погоню за отдаленными благами в будущем, вечно алчущего и никогда не достигающего их. А что, если бы природа оказалась такой же безмерно доброй матерью, какой она и слывет, и стала бы осыпать дарами своих плачущих детей, какую бы пользу принесли благодеяния, которые рождают тревогу, которые убивают? Изобилие благ ведет за собой волнение, пресыщение, пьянство; более доступны ветрам и бурям волны в открытом море, и в великом счастье всегда больше треволнений и страданий. Что пользы от доброты природы, если избегнувшие ее жестокости погибают от ее же снисходительности? Уж лучше мне попасть на вилы, чем быть задушенным в дружеских объятиях! Больше жестокости в том, кто нападает на доверившегося его защите и беспечно радующегося своей безопасности, и, видимо, недостаточно простого убийства тому, кто внушает надежду на счастье, чтобы отнять и то и другое в тот момент, когда расстаться с ними особенно жалко и мучительно. Ужасно переносить жизнь, отягощенную таким множеством страданий, но еще ужаснее — любить ее; и если мы не желаем покидать тюрьму, несмотря на множество открытых повсюду дверей, значит, мы несчастны не только по нашей человеческой доле, но и по собственной воле. Самое страшное несчастье в нашей жизни — это то, что оно, это несчастье, нравится нам; страшнее всего то огорчение, которое нам приятно. Уступая его силе, человек ни сам не ощущает страдания, ни удостаивается сострадания от другого. Единственное, что можно еще прибавить к этим несчастьям,— то, что мы заблуждаемся в них, и то, что мы радуемся им. Ведь жизнь наша столь несчастна, что она разрушает саму радость, и только безумец способен радоваться. Ведь это же поистине безумие, когда каждый в полном сознании, добровольно и с радостью старается удержать ту жизнь, в которую он вступил против своей воли, рыдая, уступая лишь требованиям природы, когда восхищается и всей душой стремится к тому дару природы, который он не мог принять без страдания и слез!

Так мы по глупости нашей медлим на пороге и жалуемся, а войдя, ликуем и пляшем, как будто бы в тюрьме тягостен лишь вход и те ужасы, которые поначалу казались непереносимыми, стали со временем нам приятны. А между тем нет общего утешения для несчастных: ведь тех, кого объединило общей судьбой несчастье, разъеди-

==57

няет несогласие в мыслях и вооружает друг против друга, мы ненавидим, а не утешаем собратьев по страданию и равно льстим себе и завидуем другим. О сколь блажен жребий тех, кто не знает иного счастья, кроме тягостей и ужасов, когда каждый страдает и от собственной боли, и от чужой зависти! Так прощайте же, печальные радости жизни, земля не может дать ничего, достойного наших желаний, кроме могилы! Живым даже сами наслаждения тягостны, мертвым и земля будет пухом. Плоды, травы и все, что родится на поверхности земли, природа как бы выбросила наружу и пожелала сделать кормом для животных; здесь обретаются люди вкупе со скотом, как бы у