Декарт: образ философа в образе эпохи.1994. (Солонин Ю.Н.)

Солонин Ю.Н.

Декарт: образ философа в образе эпохи.1994

Фишер К. История Новой философии. Декарт: Его жизнь, сочинения и учение. — СПб.: Мифрил, 1994. — 560 с.-С.503-523.

ДЕКАРТ: ОБРАЗ ФИЛОСОФА В ОБРАЗЕ ЭПОХИ

Настоящее послесловие не содержит в себе намерения подвергнуть критическому анализу книгу Куно Фишера в свете достижений и точек зрения современного картезиоведсния, хотя и не уклоняется от некоторых оценок этой работы. Интересующиеся положением дел в этой области могут обратиться к работам, например, Я. А. Ляткера, Г. П. Матвиевской или В. В. Соколова*.

Современная картезиана насчитывает тысячи публикаций и продолжает постоянно пополняться. Приближающееся 400-летие со дня рождения основателя научного рационализма, вероятно, вызовет новую вспышку интереса к ученым трудам и философии Декарта, что подтверждают вес его предыдущие юбилеи. Надо признать, что, занимая известное место в ряду этих публикаций, книга Куно Фишера не стала эпохальным сочинением, В этом смысле она решительно уступает его работам, которые посвящены Канту и Гегелю и встреча с которыми ожидает читателя в недалеком будущем. Как и данная книга, они входят в ряд монографий, образующих «Историю новой философии», прообразом которой были соответствующие университетские чтения. В этом качестве сводный труд Фишера, посвященный истории европейского философского рационализма, не является новинкой в немецкой традиции XIX века. За два десятилетия до появления его первых томов Шеллингом были прочитаны «мюнхенские лекции» (1827), вышедшие затем под заглавием «К истории новейшей философии». Как и позднее Фишер, Шеллинг выделяет преимущественно рационалистическую тенденцию как профилирующую линию философии Нового времени, практически оставив в стороне английский эмпиризм и ограничившись его уничижительными характеристиками. Но на этом сходство между двумя изложениями, пожалуй, и заканчивается. В отличие от фишеровских, лекции Шеллинга не вылились в отдельные

В. В. Соколов. Философия духа и материи Рене Декарта. —В кн.: Р. Декарт. Сочинения а двух томах. Т. 1. М-, 1989, с. 3-76; Я. А. Ляткер. Декарт. М., 1975; Г. П. Матвиевская. Рене Декарт. М., 1976.

503

Ю. Н. Солонин

монографии. Их назначение было иным. Шеллинг выступил не историком философии in sensu stricto, а решительно интерпретирующим философом, который обозревает процесс философствования, обеспечиваемого мощью и потенциями разума, до той фазы, у порога которой оно обнаруживает бессодержательность и смысловую пустоту рационалистических форм, оскудение сил умствования, находящего основания только в самом себе. Рационалистическую философию в таком понимании он именует негативной философией, противопоставляя ей не эмпирическую, как «-позитивную» («открытие» О. Конта еще впереди), а философию откровения и мифологии, ставшую финальной точкой его собственной эволюции. История новейшей философии, таким образом, становится модусом обоснования нового философского видения, достигаемого «не просто новым методом или измененными усмотрениями отдельных материй, а изменением в самом понимании философии»*. История рационализма, по Шеллингу, становится историей заблуждения и историей его преодоления на пути выработки высшего понятия философии. Во Франции и Англии философия утратила почву, подверглась вырождению, философов заменили естествоиспытатели, и только в Германии она нашла свое истинное отечество.

Ставя перед собой задачу создать панораму новой европейской философии, Куно Фишер, конечно, не мог руководствоваться, как Шеллинг, подобным возвышенно-эгоистическим самоутверждением. За ним не было того философского приобретения, которое давало бы для этого хотя бы самомалейшее право. Разумеется, как всякий серьезно думающий университетский преподаватель философии, в начале своей карьеры он занялся построением собственной системы, но сколько-нибудь серьезного значения она не приобрела, сыграв роль специфической цитаты, по которой относят Куно Фишера к кафедральным философам гегелевской линии с существенно кантианскими модификациями. Но, возможно, это обстоятельство позволило ему более широко и беспристрастно рассмотреть панораму новой философии, обратив внимание на присущие ей самой внутренние механизмы «самодвижения», без того налета телеологизма, который ей придал Шеллинг. Уже одним этим было заложено основание будущего успеха исследований К. Фишера. Успех был обеспечен добротностью, наложившей отпечаток на всю работу автора и на ее результаты. На книгах Фишера

* F. W. J. Schelling. Zur Geschichte der neueren philosophie. Munchener Vorlesungen. Leipzig, 1975, S, 9.

504

Декарт: образ философа в образе эпохи

воспиталось не одно поколение образованных людей Европы, и прежде всего немцев: в Германии фишеровский труд был признан лучшим курсом по истории новой философии. Философию Гегеля, к примеру, чаще знали именно «по Куно-Фишеру», как говорили прежде в России, нежели по трудам самого корифея диалектики, что с лихвой удовлетворяло академическим требованиям и позволяло притязать на основательность философской учености. Известное значение имело внимание автора к биографии и к личности каждого философа, оживившей, насколько это возможно было для тогдашней техники интеллектуального биографизма, суховатый схематизм историко-философской конструкции гегелевского толка. Что касается книги о Декарте, то и в ней он заявляет себя знатоком своего предмета, тем более что Германия обязана ему трудами по изданию переводов Декарта, а картезповедение — обнаружением в германских научных архивах ряда источников, относящихся к судьбам философии Картезия. Фишеровский «Декарт», как и другие сочинения, составившие «Историю новой философии», дает прекрасный случай познакомиться с той техникой историко-философской реконструкции, которая господствовала в академической науке Германии с середины XIX века и в известном смысле служила эталоном. Генетически эта методология, как отмечено, восходила к гегелевским представлениям о сущности и структуре развития философской мысли, оставляющей без внимания все то, что не является моментом необходимого полагания и обнаружения идеи, то, в чем она себя не проявляет в процессе своего саморазвития. Логический схематизм и рациональная спекулятивность — таковы существенные моменты этого типа историзма. В какой-то мере они свойственны и методологии Куно Фишера. Их следы можно ощутить в завершающих частях исследования о Декарте, где проблема последующей судьбы его учения представлена как необходимый процесс исчерпания тенденций, содержащихся в каждой из сторон противоречий картезианской системы.

«Декарт, родоначальник современного рационализма, — мыслитель XVII века*. Этой стандартной фразой, кажется, ничего не сказано или выражена слишком обычная мысль: каждый человек, велик он или мал в своих делах, дитя своего времени. В баналиэи-рованном содержании этого топоса заглох первичный существенный смысл. Только человек с притуплённым культурно-историческим мышлением или тот, кто воспринял историзм как простую естественную упорядоченность во времени событий, фактов, жизней, остается безразличным к содержавшемуся в нем намеку на

505

Ю. И. Солонин

культурно-смысловую физиогномику, манифестируемую понятием эпохи. Его воображение отказывается восстанавливать продуктивно-понимающую связь между типом эпохи и типом соответствующей ей личности. Древность он склонен измерять величинами времени, оставаясь невосприимчивым к истории как конструкции культурных эпох, в которой время как физическая абстракция перестает иметь сколько-нибудь существенное значение. Культурное время вводит иную метрику жизни. Подобно тому как наш современник может быть бесконечно далек от нас, поскольку пребывает погруженным в иной и чуждый нашему опыту культурный массив с недоступной нам социокультурной традицией, так и, наоборот, человек — безразлично, художник он, мыслитель или политический деятель — отделенный от нашей жизни десятилетиями и веками, может оказаться сплетенным с нею интенсивной связью живого соучастия и продуктивной включенности.

Декарт вошел в мир четыре столетия тому назад и уже не покидает его, оставаясь активным творческим источником нашей умственной жизни. Наше восприятие его трудов, строя мысли, в значительной степени —личности подчиняется тому же принципу неопосредованности, который определеяет коммуникацию людей, структурно сопричастных единому жизненному миру. Как всякий создатель программных начинаний фундаментального характера, Декарт не столько приобщил нас к великим истинам, сколько конструктивно определил строй нашего мышления. Время, внося коррективы в структуру нашего дискурса, не изменило принципиальных характеристик кода, организующего нашу рациональность. В известном смысле мы все картезианцы. И в этом качестве мы обречены разделять также его заблуждения и ошибки. Критики Декарта, особенно ньютонианцы всех наций, даже его соотечественники, подобно Вольтеру, неутомимо поставляли все новые свидетельства несостоятельности научных положений картезианской физики. Иногда эти суждения носили окончательный резолютивно-императивный характер, как бы закрывали вопрос, как у В. И. Вернадского: «Картезианская физика оказалась столь же далекой от исторически добытой человеком физики, так же мало вела к ней, так же была груба по сравнению с природным явлением, как мало способствовали его признанию грубые физические аналогии Бэкона»*. И, однако, эти «ошибки» понятны нам, ибо это ошибки уже нашего мышления, а не линия аристотелевой физики

В. И. Вернадский- Избранные труды по истории науки. М., 1981, с. 222.

506

Декарт: образ философа а образе эпохи

или натуральная магия ХШ-ХУ веков. Они — в логике уже нашего дискурса.

В приведенной цитате замечательно это соединение двух имен, которыми маркировано начало новой эры — духовного переворота, выведшего Европу на новые пути научного и общественного развития. «XVII век — в