Движение протв (Кьеркегор, Шестов) (Соколов Б.Г.)

Движение «против»: Серен Кьеркегор и Лев Шестов

Б.Г. Соколов

Русская и европейская философия: пути схождени

Российская и европейская философи

Запаздывает, российская философия, запаздывает. Заканчивающийся двадцатый век российской (вернее — советской и постсоветской) мысли, когда мы видим, что «свет» философии с привкусом уже совершившегося и немного устаревшего приходит с Запада, традиционное (для нас это запаздывание — уже традиции) подтверждение этой мысли. Единственно, чего мы достигаем, так это уменьшение того временного интервала, который проходит от момента возникновения оригинального «изгиба» западной мысли и нашего, российского, повтора. Может быть, оно и лучше: философия должна быть несвоевременной. Как мода. В начале нашего века лишь купчихи (т.е. не высший свет) одевались по последнему «писку» моды. Высший свет выжидал год другой, а потом уже носил. И вот мы — так уж получается, а не по «благородству» — запаздываем и «одеваемся» не по философской моде.

Это утверждение ни в коей мере не затрагивает самобытности российской философской мысли, поскольку речь идет не об оценочном суждении, вердикте «первородства». Как впрочем нас не интересует претензии российской философии на «автохтонность» и независимость, ибо что в нашем мире независимо и изначально? Мысль — а мы думаем, что это и есть существеннейшее в философии — есть всегда мысль о чем-то, т.е. всегда возникает связка, связанность, а соответственно диалог, беседа, и для нее, мысли, нет существенного различия происходит ли этот диалог с «запозданием» или нет. Для стихии мысли — если речь идет о подлинном мышлении — важен сам предмет, и дело лишь позднейшей рефлексии выяснять права «первородства», что, понятно в тот момент, когда происходит акт мысли, не имеет никакого значения.

Но если мы выделяем нечто общее — что, собственно говоря, и позволяет рассуждать о «запаздывании» — то наличие этого общего говорит скорее не о копировании, но о наличии проблем, ситуаций, сюжетов, которые могут быть если не «объединены», то уж по крайней мере, помыслены совместно, со-мысленны. Более конкретно, речь идет о связях, которые мы можем обнаружить в своеобразном диалоге, которые протекал и продолжает протекать, между российской и западноевропейской философской мысли. И в этих сюжетах, нисколько не скрадывая своеобразия анализируемых российских мыслителей, мы все же видим, что те проблемные поля, по которым будет вестись анализ и которые, в конечном счете, дают само «пространство» для диалога-сравнения, по самой своей интенции «разрабатывались» в европейской философии ранее, чем в отечественной.

Проблемных полей, по которым может быть проведен своеобразный компаративный анализ бесчисленное множество, ибо Россия даже во времена «железного занавеса» всегда была тесно связана с Европой и ее культурой. Да и сам «повод собраться» статьям в этом сборнике различным авторам и различным «проблемам» вызван многоликостью культурных связей России и Европы. Поэтому нам хотелось бы ограничится рассмотрением одного сюжета, который является общим как для европейских и российских мыслителей конца XIX начала ХХ века. Речь идет о такой значимой для философии XIX веке тенденции, как стремление к отказу от прошлого, традиции, критика традиции, преодолении прошлого. Мы проанализируем данную тенденцию в особом интеллектуальном пространстве, которое лишь отчасти принадлежит собственно философской рефлексии — в религиозной сфере. Да и мыслители, которые нас сейчас интересуют, а именно Серен Кьеркегор и Лев Шестов, не всегда «мерились» по мерке «критичности» и, соответственно, не столь ярые «отказники» типа Фр. Ницше или «русского Ницше» — Василия Розанова.. И Серен Кьеркегор, и Лев Шестов остались в памяти потомков скорее как религиозные мыслители, «богоискатели». Но более подробно о тех резонах, заставивших нас рассматривать их под «ракурсом» движения «против» мы остановимся позднее, когда приступим к их анализу. В данный момент нам важнее выделить указанную тенденцию, как доминанту философии XIX века.

Итак тенденция отказа, возможно, поиск новых оснований. Мы позволим себе макркировать эту тенденцию как движение «против», движение «contra». И здесь, к сожалению мы можем утверждать, что даже в своих разрушающих интенциях наша философия запаздывает. Но интенция разрушения, интенция «против», интенция «contra» — это всего лишь интенция, т.е. этим еще ничего по сути не сказано. Важнее не разговор об интенции, а анализ того, как она осуществляется, на что она направлена. И в этом отношении российская мысль вполне самобытна, особенно если речь идет о том, «каким образом» она осуществляется. Возможно это происходит потому, что «за» более обезличено, более послушно, чем «против». Согласиться иногда проще, ибо собственная позиция при этом как бы «смазывается», прилепляется к той позиции, с которой соглашаются. Выступить «против» — речь не идет о простом «критиканстве», когда ругают и критикуют все и вся — это, прежде всего, встать в оппозицию, а значит дистанцироваться и, соответственно, заявить и утверждать свою позицию. Речь пойдет ниже о том «против», «вопреки», которое носит сколь разрушающий, столь и утвердительный характер, характер созидания. И в этой позиции «против» российская мысль, несмотря на запаздывание интенций, оказывается подлинно оригинальной, и соответственно, мы вправе говорить о параллелизме «равномощных» интенций. Именно о параллелизме «равномощных», т.е. когда соотносятся «равномощные образования», «кристаллизовавшиеся» в мыслях и системах мыслителей Западной Европы и России.

Естественно, указанными персонажами (С. Кьеркегор, Л. Шестов) эта тенденция не исчерпывается. Можно было бы даже не особенно «напрягая» эрудицию упомянуть еще несколько «пар» мыслителей [1], которые, могут быть осмыслена через проблему «contra» в философской мысли конца XIX начала XX веков: Ницше — Розанов, Бакунин — Штирнер. Речь, таким образом, может быть перемещена как в религиозную плоскость, подвергшуюся указанной интенции, так и в любую иную.

Как уже указывалось, интересующие нас мыслители — Шестов и Киркегор — мыслители преимущественно религиозные мыслители. В этой связи велик «соблазн» рассматривать их особняком, как и принято в общем-то делать в отношении религиозно ориентированных философов, т.е. не особенно сообразуясь с историей философии, но более — с движением религиозной мысли, развивающейся по особым «канонам». Иначе говоря: рассуждать о Киркегоре как прежде всего о протестанском мыслителе, а о Шестове — как о православно ориентированном мыслителе. А что уж говорить о том, чтобы попытаться «вписать» в «произвольную» конструкцию «движения против», которое мы выделили как своеобразную характеристику философской мысли прошлого столетия.

Однако, мы считаем, что есть довольно веская причина, которая позволяет рассмотреть их творчество как «подпадающее» под ракурс движения «против». Дело в том, что бесспорной доминантой их творчества явилось стремление к пересмотру существующей традиции, вызванное, без сомнения, неудовольствием последней. Конечно, протест против существовавшей традиции может быть выражен в различными способами, направлен либо на вообще традицию, или на некоторые ее компоненты. И если Ницше, например, старательно демонстрирует стремление к разрыву с любым проявлением традиции — от антихристианства до критики идей, то Кьеркегор — лишь критику Гегелевской системы тотальности всеобщего и тотальности разума. Но интенция — одна, и притом существенная для указанных систем, что и позволяет нам в целом соединять традиционно несоединимые системы в одной главе, отдавая, конечно, себе отчет в их дистанцированности друг от друга.

Вместе с тем мы не ставим себе задачу в данной статье детальный компаративный анализ двух указанных мыслителей. Мы стремимся к иному. Выбранные для анализа персонажи обладают уникальной сочлененностью друг с другом. Они как бы дополняют друг друга, дополняют, конечно, насколько это возможно в отношении движение «против» в религиозной сфере у различных по религиозной принадлежности мыслителей. Ибо и Шестов, и Киркегор выступают против одного «врага» — против претензий разума на абсолютную значимость, на абсолютную непогрешимость, на обладание истиной в последней инстанции. Для них есть иное мерило значимости для всего происходящего и происшедшего на земле — это путь человека к Богу.

Движение «против» и философия XIX века

Само стремление к пересмотру традиции, протест, движение «contra» — одна из существенных черт европейской философии XIX века. Многие мыслители этого века как раз исходят в своих построениях из желания нащупать новый путь движения мысли. И если в немецкой классической философии мы можем обнаружить единство развития, или хотя бы преемственность проблем и способов их разрешения, т.е. воссоздать или сконструировать некое единое движение идущее от И. Канта к Гегелю, то вот далее — очевидный разрыв. Разрыв в задачах философии, осмысления ее места и роли, возможностей. Мы оцениваем этот разрыв с предшествующей традицией как неслучайный, как необходимый. Дело заключается в следующем.

Единство предшествующей немецкой классической философии обеспечивалось во многом ее предельной рациональностью. Шедшая от декартовского cogito самоудостоверенность субъекта в мышлении достигает в горизонте немецкой «классики» своего своеобразного предела. Философия Гегеля, совершенно справедливо рассматриваемая как завершение и вершина немецкой классической философии, тоталитарно замыкает на разуме всю реальность. Рациональность в его философии настолько полностью поглощает и подчиняет человеческую экзистенцию и окружающий человека мир в своем диалектическом движении, что дальнейшее движение в этом направлении просто невозможно. Это обстоятельство, кстати, позволяло оценивать философию Гегеля (и прежде всего оценивать самому Гегелю) как завершение философии вообще — заявление с которым можно согласиться, если философию рассматривать лишь как рационалистическое познание. Соответственно, для дальнейшего движения необходимо смена самих ориентиров, проблем, наконец ритма и стиля философствования. Можно сказать, что