Кант..пробуждение от догматического сна. (Васильев В.В.)

КАНТ: "ПРОБУЖДЕНИЕ ОТ

ДОГМАТИЧЕСКОГО СНА"

Вопросы философии (1, 1999). Цифры в квадратных скобках - страницы в ВФ.

Иммануил Кант оставил после себя не только фундаментальные трактаты, но и множество изящных или просто запоминающихся высказываний. Некоторые из них - такие как мысль о двух удивительных вещах, звездном небе и моральном законе - известны даже детям. Другие афоризмы Канта совсем не на слуху. Настоящей кладовой таких малоизвестных пассажей является рукописное наследие Канта. Вот лишь некоторые примеры.

О текстуальной темноте критических изысканий: "Во многих местах мое изложение было бы гораздо яснее, если бы оно не должно было быть настолько ясным"1

О стиле: "Даже если бы я, как Юм, владел всяческими приемами приукрашивания, я бы еще подумал, воспользоваться ли ими. Это правда, что сухость отпугивает некоторых читателей. Но разве не надо отпугнуть тех, у кого вещь попадает в плохие руки?"2.

О нынешнем состоянии метафизики: "Хотя ничего не выглядит менее привлекательным, нежели метафизика, но ведь украшения, блистающие на красотке, лежали вначале в мрачных склепах или по крайней мере проходят лишь через скудно освещенную мастерскую ремесленника"3.

О пагубности скептицизма: "Мизологические максимы порождают логическую анархию"4.

О трудности критической науки: "Философия незнания очень полезна, но и трудна, так как должна добраться до источников познания"5.

Кстати, кантовские рукописи богаты не только броскими фразами. Черновики - мир чистой мысли, которая подчас приобретает у Канта причудливые очертания. В сумраке рукописей мы то и дело сталкиваемся с монстрами-метафизиками или, того хуже, с философскими пиратами (хотя и чувствуем себя более или менее надежно под защитой полиции чистого разума). Мы бродим по Земле разума, карабкаемся по лестнице в Небо (но, увы, нет верхних перекладин), освещаем факелом критики "потемки рассудка", чертим карту нашего Я, одалживаем свою душу и изобретаем "трансцендентальные алгоритмы"6. Но не будем увлекаться, а вернемся к процитированным выше фрагментам.

Первый из них - яркий пример саморефлексии, попытка отстраненного размышления над уже достигнутыми результатами. Это один из самых популярных жанров кантовских заметок по метафизике. Особой интенсивности подобные размышления достигают во второй половине семидесятых годов (кстати, все приведенные фрагменты относятся именно к этому времени). В 1775 году Кант решил главную проблему критической философии о возможности априорного синтетического познания (решение зафиксировано в пространных и чрезвычайно трудных для понимания рукописях так называемого [84] "Дуйсбургского наследия"7) и, готовясь к последнему броску завершения "Критики" (созданию окончательного варианта текста), он постоянно "возвращается к себе" и оглядывается на пройденный путь.

В опубликованных сочинениях Кант, напротив, очень скуп на подробности своей философской биографии. Исключение, по большому счету, лишь одно. Но зато какое! Оно стоит многих автобиографических набросков. И оно известно всем специалистам в области кантовской философии.

Речь идет, конечно, о "юмовском" блоке "Пролегомен ко всякой будущей метафизике, которая может возникнуть как наука" (1783 г.). В предисловии к этому поясняющему "Критику чистого разума" трактату Кант подробно рассказывает о решающей роли Д.Юма в его переходе к критической философии. Эмоциональный и композиционный центр всего фрагмента - знаменитая фраза о "пробуждении от догматического сна": "Я охотно признаю, что напоминание Дэвида Юма было именно тем, что много лет назад прервало мой догматический сон (den dogmatischen Schlummer) и придало моим исследованиям в области спекулятивной философии совершенно новое направление"8.

Притягательность этой фразе придает то, что она заведомо допускает множество толкований. Из нее остается неясным, когда был прерван догматический сон Канта (что значит "много лет назад"?), что такое "догматический сон" и в чем состоит "новое направление исследований". Наконец, что это за "напоминание" Юма? Понятно, что разгадав эти трудности, мы открываем путь к основам основ кантовской метафизики.

По правде говоря, все необходимое для ответа на поставленные вопросы можно отыскать на соседних страницах "Пролегомен". Но обсуждение этих тем в современном кантоведении уже долгое время идет по какому-то странному кругу. Ярким свидетельством неблагополучия является возрастание веса теории, согласно которой Кант лишь задним числом приписал Юму роль инициатора критицизма9 (возможно под давлением внешних обстоятельств: после выхода в свет "Критики" с легкой руки "северного мага", мастера метаморфоз Иоганна Георга Гамана Канта стали иногда величать "прусским Юмом", и Кант не мог хотя бы частично не признать правоту своих коллег). А если и соглашаются с тем, что влияние Юма имело место в действительности, то возникают новые мучительные и до сих пор не вполне разрешенные проблемы. Вот что писал об этом один из патриархов современного кантоведения -

Л.У.Бек: "Непрекращающийся скандал философской учености - в том, что по прошествии почти двух столетий все еще должен обсуждаться вопрос, в чем состоял ответ Канта Юму"10.

Настоящая статья имеет одну цель - объяснить одно-единственное предложение о "догматическом сне". Чтобы попытаться выйти из заколдованного круга его неверных интерпретаций, надо пойти начале по ложному пути. А соблазниться этим путем легче легкого. Дело в том, что в "Пролегоменах" есть еще одно упоминание о "пробуждении от догматического сна" и, несмотря на то, что с Юмом оно прямо здесь не связывается, отождествление двух фрагментов все же напрашивается. Так что, забыв пока о непосредственном контексте фразы о "пробуждении" из предисловия к "Пролегоменам", допустим ее синонимичность второму высказыванию на ту же тему и посмотрим, что из этого получится.

Итак, в пятидесятом параграфе "Пролегомен" Кант пишет, что "пробуждению от догматического сна" сильнее всего способствует космологические идеи и связанная с ними антиномия разума (см. также письмо Канта к Х.Гарве от 21 сентября 1798 г.).

Разъяснение этих положений не представляет большой трудности. И тем не менее. Почему выявление антиномии (Кант гораздо чаще использует этот термин в единственном числе: единая антиномия распадается на четыре противоречия трансцендентальных идей) способствует освобождению от догматических иллюзий? Потому, что сам факт антиномии нарушает видимость благополучия догматической метафизики, которая не заботится о достоверности своих основоположений. Антиномия со всей очевидностью дает понять, что в метафизике надо что-то менять. Ведь речь не идет о таких про[90]тиворечиях или столкновениях мнений, которые основаны на тривиальных ошибках и неаккуратности мысли. Антиномия - столкновение законов разума, равнодоказуемых положений. Она ставит нас перед дилеммой: или признать внутреннюю противоречивость разума и впасть в "логическую анархию", или идти в глубины познавательной способности, пытаясь вскрыть источник конфликта разума с самим собой и тем самым устранить его. Есть, конечно, и третья возможность: стараться замолчать или закричать противоположное мнение. Этим подчас и занимается догматическая философия. Но такой путь заведомо бесперспективен. Надо, напротив, открыто признать наличие трудностей, позволить противоположностям соприкоснуться - лишь в этом случае можно надеяться на то, что они "вынесут" нас к истокам противоречия. Непредвзятое рассмотрение антиномии Кант называет "скептическим методом", который совершенно отличен от голого скепсиса. Такое понимание скептического метода четко сформулировано Кантом в разделе "Антитетика чистого разума" "Критики" (A 423-424 / B 451-452).

Возникают вопросы. Почему Кант называет этот метод именно "скептическим"? В какой период своего философского развития он начинает применять его?

Начнем со второго. Проблематика антиномий и связанного с их рассмотрением метода отчетливо просматривается уже в ранних сочинениях Канта. Особенно ярко - в "Физической монадологии" (1755 г.), где идет речь о конфликте "геометров" и "метафизиков" в вопросе о делимости пространства (континуум оно или состоит из монад?). Кант находит способ согласиться и с теми, и с другими. Однако "зрелого" определения "скептического метода", известного нам из "Критики", здесь (равно как и в других ранних работах Канта) мы еще не встретим. О своих "скептических настроениях" Кант сообщает в письме М.Мендельсону от 8 апреля 1766 г. Этими настроениями пропитана кантовская работа "Грезы духовидца, поясненные грезами метафизики", вышедшая в том же году. Но наиболее четкие методологические формулировки Кант дает в одном из "ретроспективных" черновых набросков второй половины семидесятых годов: "Вначале я видел это доктринальное понятие словно в полутьме. Я на полном серьезе пытался доказывать положения и их противоположения, и не для того, чтобы создать скептическое учение, но - подозревая о наличии некоторой иллюзии рассудка - дабы открыть, в чем она могла бы состоять. 69 год дал мне сильный свет"11. А что произошло в 69 году? В 1769 году Кант пришел к признанию трансцендентальной идеальности пространства и времени как субъективных форм чувственности, т.е. к "трансцендентальному идеализму". Последний, вероятно, и подразумевается под "доктринальным понятием".

Похоже все очень хорошо выстраивается. Размышления над антиномиями не просто пробудили исследовательский дух Канта, но и привели его к одному из самых фундаментальных различений его философии, связанному с "критическим" учением о чувственности, а именно, к разведению явлений и вещей самих по себе. Эта гипотеза приобретает еще больший вес, если вспомнить, что методика разрешения "противоречий трансцендентальных идей" в "Критике" действительно напрямую связана с указанным различением и даже апагогически доказывает, что мир чувств есть не более чем мир явлений: если бы явления были вещами самими по себе, универсум стал бы слишком тесным для наших понятий, противоречия оказались бы реальными, и разум претерпел внутреннее разрушение, что недо