Общение и конвенциальность. 1984. (Дэвидсон Д.)

Д.Дэвидсон ОБЩЕНИЕ И КОНВЕНЦИОНАЛЬНОСТЬ (Davidson D. Communication and Convention. - Synthese #59, 1984, pp.13-17. Davidson D., 1984. Рус. пер. Е.В.Зиньковского опубл. в кн. "Философия, логика, язык" под ред. Д.П.Горского и В.В.Петрова, М., "Прогресс", 1987. . "Прогресс", 1987.)

Конвенциональность играет заметную роль в таких областях нашей жизни, как, например, речевое общение, игры, принятие пищи. Вы не сможете объяснить, скажем, что такое игра в покер, не описав правил этой игры. В то же время в момент объяснения, что такое принятие пищи, описание правил и условностей совсем не обязательно.

А как при этом обстоит дело с речью? Является ли конвенциональность здесь просто удобством, светским излишеством или языковое общение вообще невозможно без конвенций?

Вопрос этот сложен, так как он касается не истинности утверждения о конвенциональном характере речи, а той роли, которую конвенция играет в речевом общении. Он может быть поставлен и иначе: возможно ли языковое общение без общепринятых договоренностей? По мнению Дэвида Льюиса, "наличие языковых'' конвенций - это очевидность, отрицание которой может прийти в голову разве только философу".

Безусловно, было бы абсурдно отрицать тот факт, что многие конвенции связаны с речью. Так, мы говорим "с добрым утром!" при любой погоде, однако это не тот тип конвенций, от которого зависит существование языка. Д. Льюис, несомненно, имеет в виду конвенциональный характер связей между словами и тем,. что они означают. Возможно, что отрицать это захочет только философ, но если это так, то и утверждать эту точку зрения будет прежде всего философ. Что на самом деле является очевидным до банальности, так это произвольность в применении тех или иных звуков для обозначения различных объектов и явлений. Действительно, то, что конвенционально, является в определенном смысле произвольным, однако то, что произвольно, не обязательно конвенционально.

С одной стороны, мы можем полностью описать язык, определив, что такое значимое высказывание и что означает каждое фактическое или потенциальное высказывание. Но такие определения подразумевают априорное наличие у нас знания того, что же мы имеем в виду, когда говорим, что данное высказывание имеет данное конкретное значение. Чтобы пролить свет на эту проблему - традиционную проблему значения, - нам потребуется осветить связь между понятием "значение" и убеждениями, желаниями, намерениями и целями. Именно обеспечение связи (или связей) между лингвистическими значениями, с одной стороны, и установками и действиями людей, описываемыми в нелингвистических терминах, с другой, является той областью, в которой конвенции должны прежде всего играть свою роль.

В этом отношении существует много различных теорий, которые я подразделяю на три группы.

1. Во-первых, это теории, утверждающие конвенциональный характер связи произносимого предложения, стоящего в том или ином грамматическом наклонении, с намерениями говорящего или с какой-либо более общей целью.

2. Во-вторых, это теории, анализирующие конвенциональный характер кaждого предложения.

3. В-третьих, это теории, доказывающие наличие конвенции, связывающей конкретные слова с экстенцией или интенсией.

Все указанные группы теорий не противоречат друг другу, и в зависимости от деталей возможны их любые комбинации. Рассмотрим эти группы в том порядке, как они мной перечислены.

В одной из своих ранних, оказавших заметное влияние статей Майкл Даммит утверждал, что использование людьми декларативных предложений управляется конвенцией'. Позднее он изложил эту мысль следующим образом: "... (декларативное) предложение не требует для его понимания какого-либо конкретного контекста... Высказывание предложения служит для утверждения чего-то... существует общая конвенция о том, что высказывание того или иного предложения (за исключением особых контекстов) понимается как намерение высказать предложение, содержащее истину"[1].

Этот сложный и, пожалуй, не совсем очевидный тезис я интерпретирую следующим образом. Между высказыванием декларативного предложения и использованием его в качестве утверждения существует конвенциональная связь (во всех случаях, кроме особых контекстов, говорящий утверждает нечто) . В то же время имеется концептуальная (а, возможно, и конвенциональная) связь между высказыванием того или иного утверждения и намерением высказать нечто истинное.

Обоснованность такой интерпретации мыслей Даммита подтверждается, на мой взгляд, одним из его наиболее убедительных аргументов. Он начинает с анализа определений истинности в духе Тарского и напоминает (следуя в русле более ранней работы Макса Блэка, хотя, возможно, и не подозревая об этом), что Тарский описал принципы построения теории истинности для конкретных (формализованных) языков. Вместе с тем, по Даммиту, Тарский не дал определения истинности в целом; более того, он фактически доказал принципиальную невозможность такого определения, по крайней мере в рамках его метода. Поэтому Тарский не смог сказать, что же делает каждое определение истинности именно данным определением. Конвенция Т, к которой Тарский прибегает как к критерию корректности определения истинности, не содержит в себе указания на то, что такое истинность в целом, она лишь использует наше интуитивное постижение этого понятия.

Даммит проводит аналогию между истинностью и понятием выигрыша в игре. Если мы хотим знать, что такое выигрыш, нам недостаточно определения этого понятия для каждой конкретной игры: нам нужно знание того, почему ситуации, выигрышные для конкретной игры, являются таковыми в целом. Возвращаясь к вопросу об истинности, проблему можно изложить теперь следующим образом: предположим, мы вступили в общение с человеком, говорящим на непонятном для нас языке, и у нас имеется определение истинности, сформулированное в духе Тарского; можем ли мы в таком случае судить о применимости этого определения к данному языку?

Вопрос закономерный, однако я не нахожу на него ответа в рамках конвенции, предложенной Даммитом, так как, по моему мнению, в языке нет ничего, что соответствовало бы должным образом феномену выигрыша в игре. Это весьма важно, так как, если Даммит прав, установление в языке каких-то свойств, аналогичных характеристике выигрыша в игре, означает установление решающей связи между значением, как оно определяется в теории истинности, и использованием языка в общении[2].

Выигрыш в такой игре, как шахматы, предполагает следующее. Во-первых, шахматисты обычно хотят выиграть. По условиям игры они должны по крайней мере п.р.е.д.с.т.а.в.л.я.т.ь себя (represent themselves) стремящимися к выигрышу независимо от того, хотят они выиграть на самом деле или нет. Это не то же самое, что делать вид (pretend), будто вы стремитесь к победе, или пытаться убедить в этом стремлении других. Но представление себя как стремящегося к выигрышу влечет за собой, вероятно, возможность порицания шахматиста со стороны других, если будет обнаружено, что он не играет - или не стремится играть - на выигрыш.

Во-вторых, одержать победу в шахматах можно лишь в том случае, если делать ходы, оговоренные правилами этой игры. Следовательно, победа полностью определяется правилами.

Наконец, в-третьих, выигрыш в шахматах может быть - и часто является - самоцелью[3]. Насколько мне известно, ни один язык не имеет такого набора характеристик, а отсюда следует, что аналогия Даммита в корне ошибочна.

Является ли "высказывание истины" (в смысле намеренного высказывания предложения, которое оказывается совпадающим с истиной) подобием выигрыша? Именно в этом отношении "высказывание истины" является предметом определения для теории истинности. Тогда, поскольку условия истинности высказываний заранее известны как говорящим, так и их интерпретаторам и заранее оговорены как одно из условий общения, "изречение истины" обладает одним из свойств выигрыша в игре (пределы истинности самого этого положения мы рассмотрим ниже) . В то же время здесь отсутствуют другие свойства выигрыша, так как обычно люди, высказывающие ту или иную фразу, совсем не обязательно заботятся об ее истинности. Иногда они стремятся к этому, но чаще всего - нет.

Далее, чтобы играть в игру под названием "речь", людям не нужно представлять себя намеревающимися или желающими говорить истины. Не существует общего допущения относительно того, что высказывающий декларативное предложение одновременно хочет или намеревается высказать истину. Нет допущения и относительно того, что в случае истинности высказывания эта истинность была намеренной.

Наконец, "высказывание истины" - в смысле произнесения предложения, отвечающего критерию истинности, - никогда не является самоцелью.

В отличие от "высказывания истины" более вероятным лингвистическим аналогом выигрыша является утверждение. Человек, утверждающий нечто, представляет себя убежденным в правоте своих слов, причем, возможно, справедливо убежденным. А так как мы стремимся к совпадению наших убеждений с истиной, можно согласиться с Даммитом в том, что высказывающий утверждение представляет одновременно свое намерение высказывать истину (именно таким образом я интерпретирую замечание Даммита о том, что говорящий "понимается" как намеревающийся высказать предложение, содержащее истину).

Как в игре, так и здесь "представление себя" может вводить и не вводить в заблуждение, ведь лжец тоже что-то утверждает. Говорящий может иметь (а может и не иметь) намерение уверить своего собеседника в том, что он сам верит в высказываемое им утверждение. Следовательно, в отличие от "высказывания истины" утверждение чего-либо напоминает участие в игре в том отношении, что налицо общее согласие о целевом характере двух последних видов деятельности. В то же время в других аспектах утверждение не аналогично достижению победы, так как процесс и условия утверждения не регулируются ни общими правилами, ни конвенциями.

Чтобы по