О трагическом чувстве жизни у людей и народов. фрагмент.1912. (Унамуно М.)

МИГЕЛЬ ДЕ УНАМУНО

Любовь, боль, сострадание и личность[1]

(Мигель де Унамуно (1864-1936) - испанский писатель и философ автор, многочисленных новелл и драм, стихотворений и литературно-философских эссе[2], один из самых блестящих представителей испанской интеллигенции начала века. В философской лирике Унамуно нашли яркое выражение идейные веяния, характерные для западноевропейской мысли XX столетия; в ней предвосхищены все основные темы экзистенциализма несколько позднее оформившегося в отдельную философскую школу. В то же время она носит глубоко личный, исповедальный характер.

Эссе "О трагическом чувстве жизни у людей и народов", отрывок из которого мы предлагаем Вашему вниманию, вышло в свет в 1912 г. Это самое знаменитое эссе Унамуно. На его страницах философ размышляет о смысле человеческого существования о смерти и бессмертии, о Боге и истинной вере, о христианстве, об исторических судьбах Испании и западной цивилизации. Эти размышления окрашены в трагические тона. Философствование Унамуно носит характер вопрошания о смысле бытия перед лицом неотвратимой смерти, его мысль, ни в чем не находящая твердой опоры, балансирует у самого края бездны "ничто", в которой растворяются все человеческие ценности и смыслы, а добро и зло cливаются в неразличимость. В эссе "О трагическом чувстве жизни..." находит блестящее художественное выражение духовная драма интеллектуала, идущего по пути полного мучительных сомнений поиска веры, когда все устоявшиеся традиционные ценности и смыслы обезличились и утратили смысл, когда, по выражению Ницше, "бог умер". Глубоко личная духовная драма Унамуно воплотила в себе духовную драму европейского человека ХХ века, отразила так называемый всеевропейский экзистенциальный кризис.

Однако в самой неразрешимости всякого кардинального человеческого вопроса (т.е. вопроса не о том, как и почему, а о том, для чего) - а только такие вопросы, по мнению Унамуно, и должны интересовать философию он открывает беспредельный духовный потенциал. Поэтому Унамуно любит парадоксы.

Пребывать в парадоксе и значит для него жить; жизнь сознания замирает там, где есть лишь однозначная и несомненная фактичность. Парадокс любви, с которого начинается данный отрывок, поистине трагическое противоречие между совершенством личности и деторождением, в котором личность как бы распадается и безличный род торжествует над личностью, служит животворным источником той великолепной мифологической картины живой, чувствующей и населенной живыми душами Вселенной, которую он перед нами рисует. Унамуновский трагизм исполнен поэтому надежды и творческого энтузиазма духа.

Нельзя не обратить внимания на то, что любовь - и именно индивидуальная человеческая любовь - представлена здесь как некий универсальный метафизический принцип, принцип единства мира, его постижения и приобщения человека к мировому целому. Полагая в основу мира чувство, т.е. начало иррациональное, Унамуно во многом опирается на идеи, развивавшиеся в русле европейской "философии жизни" и восходящие к А.Шопенгауэру. Однако вместе с тем он отходит от панпсихизма "философии жизни", трактуя это начало не как безличное, бессмысленное природное влечение, а персоналистически. Поэтому и путь освобождения от родового влечения (для которого индивид - лишь средство для продолжения рода) он, в отличие от Шопенгауэра, видит не в аскетизме, а в индивидуальном религиозном опыте, преобразующем телесную любовь в любовь духовную, наделяющем человеческим смыслом и любовь и мир в целом.

Нельзя не обратить внимания также и на то, что религиозное решение Унамуно не является прямым продолжением христианской традиции, которая никогда не придавала любви между мужчиной и женщиной того универсального метафизического смысла, который придает ей Унамуно. В рамках последней имело место лишь ее оправдание необходимостью продолжения рода. Именно личный характер любви, на который может не обращать внимания теоцентризм, является наиболее существенным для антропоцентричной, или даже скорее персонацентричной философии Унамуно. Противоречие между родовым и личностным в человеке мыслится здесь как фундаментальное противоречие человеческого существования, которое может быть снято лишь в абстракции, но подлинная философия, согласно Унамуно, не должна ставить перед собой такую задачу, ибо не абстрактная идея, не объективность, а непосредственный жизненный опыт конкретного сознания, опыт трагической противоречивости человеческого бытия ("трагическое чувство жизни") является для испанского мыслителя подлинным и единственным источником смысла, который, с его точки зрения, не может быть привнесен в человеческую жизнь извне, а создается каждый раз заново в процессе самой человеческой жизни.)

Каин: …я хочу изведать Бессмертие заране.

Люцифер: Ты изведал.

Каин: Когда и как?

Люцифер: Страдая.

(Байрон. Каин, акт II, сцена I)[3]

Любовь, дорогой мой читатель и брат,

это самое что ни на есть трагическое в мире

и в жизни; любовь - дитя обмана и мать

разочарованья; любовь - утешение в

безутешности, единственное лекарство

против смерти, а по сути своей - ее сестра.

Fratelli, a un tempo stesso, Amore e

Morte Jngenero la sorte[4], как пропел Леопарди.

Любовь с неистовством ищет в любимом чего-то превыше него, а не находя, отчаивается.

Говоря о любви, мы всегда имеем в виду половую любовь, любовь между мужчиной и женщиной ради продолжения человеческого рода на земле. Именно это и не позволяет нам свести любовь ни к чисто умственному, ни к чисто волевому, отбросив чувствительное, или, если угодно, чувственное в ней. Ведь любовь не есть, в сущности, ни идея, ни воля: она скорее чувство; любовь это нечто даже и в духе телесное. Благодаря любви мы чувствуем все то, что есть в духе от тела.

Половая любовь это обобщающий тип всякой другой любви. В любви и посредством нее мы ищем увековечения, но мы увековечиваемся на земле лишь при условии, что умрем, отдадим свою жизнь другому. Простейшие зверьки, самые крохотные живые существа размножаются делением, распадаясь, переставая быть тем целым, чем были прежде.

Но исчерпанная в конце концов жизненная сила бытия, размножающегося посредством такого деления, должна время от времени возобновлять источник жизни путем соединения двух приходящих в упадок индивидов, т.е. посредством так называемого спряжения одноклеточных. Они соединяются, чтобы вновь, с еще большей энергией разъединиться. И всякий акт рождения есть некое - полное либо частичное - прекращение бытия того, что было, некое саморазрушение, частичная смерть. Жить это значит плодоносить, увековечиваться, а увековечиваться и плодоносить - это значит умирать. Быть может, высшее наслаждение рождения - это не что иное, как предвкушение смерти, разрыв своей собственной жизненной сущности. Мы соединяемся с другим, но лишь для того, чтобы разъединиться; это интимнейшее объятие - не что иное, как интимнейший разрыв. В своей сущности сексуальное любовное наслаждение, родовой спазм, есть ощущение воскрешения, воскрешения в другом, ведь только в других мы и можем воскреснуть, чтобы увековечиться.

Несомненно, в основе любви, какой она предстает перед нами в своей примитивной животной форме, в том неодолимом инстинкте, который заставляет самца и самку соединяться в неистовом порыве, есть что-то трагически разрушительное. Ведь именно то, что соединяет тела, разъединяет души; заключая объятия, двое столь же ненавидят друг друга, сколь и любят, а главное - они вступают в борьбу, борьбу за некоего третьего, еще не обретшего жизни. Любовь это борьба, и есть такие животные, у которых самец, соединившись с самкой, дурно обращается с нею, а есть и такие, у которых самка пожирает самца после того, как он оплодотворит ее.

О любви говорят, что она - взаимный эгоизм. Действительно, каждый из любовников стремится овладеть другим, а домогаться посредством другого, не помышляя и не помня в это время о нем, своего собственного увековечения, которое и является целью, что это как не алчность? И кто-то для того, чтобы вернее увековечиться, быть может, станет хранить девственность. И делать это он будет для того, чтобы увековечить нечто более человеческое, нежели тело.

Ведь то, что любовники увековечивают на земле, есть тело боли, боль, смерть. Любовь - сестра, дочь и в то же время мать смерти, которая приходится ей сестрой, матерью и дочерью. И потому в глубинах любви есть глубины вечного отчаяния, из которого вырастают надежда и утешение. Ибо из той телесной, примитивной любви, о которой я веду речь, из этой любви всякого тела с его чувствами, являющейся животным истоком человеческого общества, из этой влюбленности возникает любовь духовная и сопряженная с болью.

Эта иная форма любви, любовь духовная, рождается из боли, из смерти любви телесной; она рождается также из сострадательного чувства покровительства, которое родители испытывают к своим беспомощным малюткам. Любовникам не достичь самоотверженной любви, истинного единения душ, а уже не одних только тел, до тех пор, пока могучий молот боли не раздробит их сердец, перемолов их в одной и той же ступе страдания. Чувственная любовь соединила их тела, но разъединила души, оставляя их чуждыми друг другу, но от этой любви имели они плод тела - сына. А сын этот, рожденный в смерти, вдруг заболел и умер[5]. И случилось так, что над этим плодом их телесного соединения и духовного разъединения, или взаимного отчуждения, когда боль разъединила и охладила их тела, но соединила их души, любовники, родители, заключили объятие отчаяния, и тогда из смерти сына тела родилась истинная, духовная любовь. Иначе говоря, порвались связавшие их телесные узы, и они вздохнули свободно. Ибо духовной любовью люди любят друг друга лишь тогда, когда они вместе испытали одну и ту же боль, когда вместе, запряженные в ярмо одной общей боли, подолгу вспахивали каменистую землю. Лишь тогда они понимают и чувствуют друг друга, и сочувствуют друг другу в общем своем несчастии, сострад