Письма к немецкому другу.1943-1944. (Камю А.)

Камю А.

Письма к немецкому другу.1943-1944.

Камю А. Бунтующий человек.Философия. Политика. Искусство.- Политиздат, 1990.-415с.-(Мыслители 20 века).-С.101-117..

РЕНЕ ЛЕЙНО *

Величие души проявляют не в одной край­ности, но лишь когда коснутся обеих разом.

Паскаль

Предисловие к итальянскому изданию

«Письма к немецкому другу» вышли во Франции после Осво­бождения очень малым тиражом и с тех пор не переиздавались ни разу. Я всегда был против их появления за границей по причинам, которые изложу ниже.

И вот теперь письма впервые изданы за рубежом; меня под­вигло на это решение единственно желание всеми своими слабы­ми силами содействовать тому, чтобы нелепая стена, разделяющая наши страны, когда-нибудь рухнула.

Но я не могу позволить переиздать эти страницы, не объяснив предварительно, что они собой представляют. Они были написаны и изданы в подполье с целью хоть немного прояснить смысл той слепой борьбы, которую мы вели тогда, и тем самым сделать эту борьбу более эффективной. Эти письма написаны под давлением определенных обстоятельств и, следовательно, сейчас могут пока­заться субъективно несправедливыми. И в самом деле: если бы речь шла о Германии побежденной, следовало взять немного иной тон. Но я хотел бы только избежать недоразумения. Когда автор этих строк пишет «вы», он имеет в виду не «вы, немцы», а «вы, нацисты». Когда он говорит «мы», это не всегда озна­чает «мы, французы», но «мы, свободные европейцы». Я проти­вопоставляю две позиции, а не две нации, даже если в какой-то исторический момент эти две нации олицетворяли собою враж­дебные позиции. Хочу повторить изречение, не мне принадлежа­щее: «Я слишком люблю мою страну, чтобы быть националистом». И я уверен, что ни Франция, ни Италия не только ниче­го не потеряют, но, напротив, многое приобретут, открывшись для более широкого сообщества. А пока мы еще далеки от желан­ной цели, и Европу по-прежнему терзают распри. Вот отчего мне было бы ныне стыдно, если бы кто-нибудь счел, что французский писатель способен стать врагом какой-нибудь одной нации. Я не­навижу только палачей. И всякий человек, пожелавший прочесть «Письма к немецкому другу» именно под этим углом зрения, то

102

есть как документальный рассказ о борьбе против насилия, призна­ет, что сегодня я с полным правом могу подписаться здесь под каж­дым своим словом.

Письмо первое

Вы говорили мне: «Величие моей страны поистине бесценно. И все, что способствует ему,- благо. В мире, где уже ничто не име­ет смысла, те, кому, подобно нам, молодым немцам, посчастли­вилось обрести его в судьбе своей нации, должны принести ему в жертву все до конца». В ту пору я любил вас, но уже эти слова поселили во мне отчуждение. «Нет,- возражал я вам,- не могу поверить, что необходимо все подчинять цели, к которой стремишься. Есть средства, которые извинить нельзя. И мне хоте­лось бы любить свою страну, не изменяя в то же время и спра­ведливости. Я не желаю родине величия, достигнутого любыми средствами, замешенного на крови и лжи. Нет, я хочу помочь ей жить, помогая жить справедливости». И тогда вы мне ска­зали: «Значит, вы не любите свою родину».

С тех пор прошло пять лет, все это время мы не ви­делись, но могу с уверенностью сказать, что не было ни одного дня за эти долгие годы (такие короткие, такие молниеносные для вас!), когда я не вспоминал бы эту вашу фразу: «Вы прос­то не любите свою родину!» Когда сегодня я размышляю над этими словами, сердце сжимается у меня в груди. Да, я не любил ее, ес­ли «не любить» означает осуждать все, что несправедливо в лю­бимых нами вещах, если «не любить» - значит требовать, чтобы любимое существо достигло того наивысшего совершенства, како­го мы для него жаждем. Пять лет назад многие во Франции думали, как я. Но иным из них пришлось взглянуть в двенадцать пустых черных зрачков немецкой судьбы. И эти люди, которые, по вашему мнению, не любили свою отчизну, сделали для нее не­измеримо больше, чем вы - для вашей, даже будь вам дано сотни раз пожертвовать для нее жизнью. Ибо они должны были спер­ва победить самих себя, и вот в этом их героизм. Но здесь я имею в виду два разных вида величия и говорю о противоре­чии, которое чувствую себя обязанным разъяснить вам.

Мы скоро увидимся вновь, если судьбе будет угодно свести нас. Но к тому времени нашей дружбе придет конец. Вы станете упиваться своим поражением, и вы не будете стыдиться прежних побед, напротив, тоскуя о них изо всех своих раздавленных сил. Сегодня я еще мысленно с вами,- ваш враг, разумеется, но в какой-то мере пока и друг, поскольку все мои мысли здесь обра­щены к вам. Завтра с этим будет покончено. Все, чему ваша победа не смогла положить начало, довершит ваше поражение. Но, по крайней мере, на прощание, перед тем как мы впадем во взаимное безразличие, я хочу дать вам ясное пред­ставление о том, что ни война, ни мир так и не научили вас понимать судьбу моей страны.

103

В первую очередь я хочу рассказать вам, какого рода величие движет нами. Тем самым я объясню, в чем заключается мужество, которое восхищает нас, но чуждо вам. Ибо мало заслуги в том, чтобы суметь броситься в огонь, когда к этому готовишься загодя и когда для тебя порыв более естествен, нежели зрелое размышле­ние. И напротив, велика заслуга человека, смело идущего навстре­чу пыткам, навстречу смерти и притом абсолютно убежденного в том, что ненависть и жестокость сами по себе бесплодны. Велика заслуга людей, которые сражаются, при этом презирая войну, соглашаются все потерять, при этом дорожа счастьем, при­бегают к разрушению, лелея при этом идею цивилизации высше­го порядка. Вот в чем мы добились большего, чем вы, ибо вынуждены были бороться в первую очередь с самими собой. Вам ничего не пришлось побеждать ни в собственном сердце, ни в образе мыслей. А у нас оказалось два врага; и мало было востор­жествовать с помощью оружия, подобно вам, которым не потребо­валось ничего преодолевать в самих себе.

Нам же пришлось переступить через слишком многое, и в пер­вую очередь через извечный наш соблазн - уподобиться вам. Ибо таится и в нас нечто, уступающее низменным инстинктам, про­тивящееся интеллекту, в культ возводящее только успех. Наши возвышенные добродетели в конце концов утомляют нас, разум внушает стыд, и временами нам случается возмечтать о некоем блаженном состоянии варварства, в коем истина постигалась бы без всяких усилий. Впрочем, от этого исцелиться нетрудно: стоит лишь поглядеть на вас, чтобы убедиться, к чему приводят подобные мечтания, и тотчас образумишься. Если бы я верил в некую фа­тальную предопределенность истории, я бы заподозрил, что она сделала вас нашими соседями специально нам, рабам разума, в назидание. Ваш пример заставляет нас возродиться для умствен­ной деятельности, где нам дышится легче.

Но нам предстояло победить в себе еще одну малость - ту, что зовется героизмом. Я знаю: вы уверены, что нам героизм чужд. Вы ошибаетесь. Просто мы одновременно и исповедуем и побаива­емся его. Исповедуем, поскольку десять веков истории научили нас тому, что есть благородство. И побаиваемся, ибо десять веков ра­зума преподали нам красоту и все преимущества естественности и простоты. Чтобы противостоять вам, нам пришлось проделать дол­гий и трудный путь. Вот потому-то мы и отстали от всей остальной Европы, ибо всякий раз, как чья-нибудь злая воля ввергала ее в ложь, мы незамедлительно брались отыскивать истину. Вот пото­му-то мы и начали войну с поражения, что были озабочены донельзя - пока вы завоевывали нас - задачей определить в сердце своем, на нашей ли стороне истина и справедливость. Нам пришлось также побороть свою любовь к человеку и представление о мирной, миролюбивой судьбе; нам пришлось преодолеть глубокое убеждение в том, что ни одна победа не при­носит добрых плодов, так как любое насилие над человеком не­поправимо. Нам пришлось отказаться разом и от нашей науки, и от

104

нашей надежды, от причин для любви и от ненависти, которую мы питали ко всякой войне. Короче сказать,- и, я надеюсь, вы поймете мысль человека, которому охотно пожимали руку,- мы должны были убить в себе любовь к дружбе.

Теперь это сделано. Путь был окольным и долгим, и мы при­шли к цели с большим опозданием. Это тот самый кружной путь, на который сомнение в истине толкает разум, сомнение в дружбе - сердце. Это тот кружной путь, который защитил и спас справедливость, поставил правду на сторону тех, кто терзался сомнениями. Да, мы, без сомнения, заплатили за него дорогой це­ной. Нашей платой были унижения и немота, горечь побежденных, тюрьмы и казни на заре, одиночество, разлуки, ежедневный голод, изможденные дети и, что хуже всего, вынужденное раскаяние. Но это было в порядке вещей. Нам понадобилось все это время, чтобы понять наконец, имеем ли мы право убивать людей, дозво­лено ли нам добавлять страданий этому и без того исстрадав­шемуся миру. И именно это потерянное и наверстанное время, это принятое и преодоленное нами поражение, эти сомнения, оплачен­ные кровью, дают право нам, французам, думать сегодня, что мы вошли в эту войну с чистыми руками - то была чистота жертв, чистота побежденных - и что мы выйдем из нее также с чистыми руками, но на сей раз то будет чистота великой победы, одер­жанной над несправедливостью и над самими собой.

Ибо мы станем победителями, и вы это знаете. Но победим мы именно благодаря тому поражению, тем долгим блужданиям во мраке, которые помогли нам постичь свою правоту, благодаря тому страданию, чью несправедливость испили полной чашей, сумев извлечь из него нужный урок. В нем нашли мы секрет нашей побе­ды и если не утеряем его когда-нибудь, то станем победителя­ми навек. Через страдание мы постигли, что, вопреки нашим прежним убеждениям, разум бессилен перед мечом, но что разум в союзе с мечом всегда возьмет верх над мечом, вынутым из ножен с одной лишь целью - убивать. Вот отчего теперь мы взяли на во­оружение и меч, убедившись