Шведские речи.1957. (Камю А.)

Камю А.

Шведские речи.1957.

Камю А. Бунтующий человек.Философия. Политика. Искусство.- Политиздат, 1990.-415с.-(Мыслители 20 века).-С.358-378.

Г-НУ ЛУИ ЖЕРМЕНУ *

РЕЧЬ ОТ 10 ДЕКАБРЯ 1957 ГОДА

Эта речь по традиции была произнесена в городской ратуше Стокгольма в конце бан­кета, завершившего церемонию вручения Нобелевских премий

Получая награду, которой ваша свободная Академия велико­душно удостоила меня, я испытал чувство огромной благодар­ности, тем более глубокой, что прекрасно сознавал, до какой степени это отличие превосходит мои скромные личные заслуги. Любой человек, особенно художник, стремится к признанию. Я, разумеется, тоже. Но, узнав о вашем решении, я невольно срав­нил его значимость с тем, что я представляю собой на самом деле. Какой человек, еще довольно молодой, богатый одними лишь своими сомнениями и далеко не совершенным писательским мас­терством, привыкший жить в трудовом уединении или в уеди­нении дружбы, не испытал бы испуга при известии о решении, которое в мгновение ока выставило его, одинокого, погружен­ного в себя, на всеобщее обозрение в ослепительных лучах славы? С легким ли сердцем мог он принять эту высокую честь, в то время как в Европе столько других, поистине великих пи­сателей осуждено на безвестность; в тот час, когда его родина тер­пит нескончаемые бедствия?

Да, я познал этот панический страх, это внутреннее смятение. И чтобы вновь обрести душевный покой, мне пришлось сораз­мерить мою скромную персону с этим незаслуженно щедрым да­ром судьбы. Поскольку мне трудно было соотнести себя с этой наградой, опираясь лишь на собственные заслуги, я не нашел ни­чего другого, как призвать на помощь то, что на протяжении всей моей жизни, при самых различных обстоятельствах, поддерживало меня, а именно: представление о моем литературном творчестве и о роли писателя в обществе. Позвольте же мне, исполненному чув­ствами благодарности и дружбы, объяснить - так просто, как мне удастся,- каково оно, это мое представление.

Я не могу жить без моего творчества. Но я никогда не ставил это творчество превыше всего. Напротив, оно необходимо мне именно затем, чтобы не отдаляться от людей и, оставаясь самим собой, жить точно так же, как живут все окружающие. В моих глазах творчество не является утехой одинокого художника. Оно - средство взволновать чувства как можно большего числа людей, дав им «избранный», возвышенный образ повседневных страданий и радостей. Вот почему оно обязывает художника не

358

уединяться, подвергает его испытанию и самыми банальными, и универсальными истинами. Бывает так, что человек избирает удел художника оттого, что ощущает себя «избранным», но он очень быстро убеждается, что его искусство, его избранность питаются из одного лишь источника: признания своего тождества с окружающими. Художник выковывается именно в этом по­стоянном странствии между собой и другими, на полдороге от красоты, без которой не может обойтись, к людскому сообще­ству, из которого не в силах вырваться. Вот почему истинному ху­дожнику чуждо высокомерное презрение: он почитает своим долгом понимать, а не осуждать. И если ему приходится прини­мать чью-то сторону в этом мире, он обязан быть только на стороне общества, где, согласно великому изречению Ницше, царить дано не судьбе, но творцу, будь то рабочий или интеллектуал.

По той же причине роль писателя неотделима от тяжких че­ловеческих обязанностей. Он, по определению, не может сегодня быть слугою тех, кто делает историю,- напротив, он на службе у тех, кто ее претерпевает. В противном случае ему грозят одино­чество и отлучение от искусства. И всем армиям тирании с их миллионами воинов не под силу будет вырвать его из ада одино­чества, даже если - особенно если - он согласится идти с ними в ногу. Но зато одного лишь молчания никому не известного узника, обреченного на унижения и пытки где-нибудь на другом конце света, достаточно, чтобы избавить писателя от муки обособ­ленности,- по крайней мере, каждый раз, как ему удастся среди привилегий, дарованных свободой, вспомнить об этом молчании и сделать его средствами своего искусства всеобщим достоянием.

Ни один из нас недостаточно велик для такого призвания. Но во всех обстоятельствах своей жизни, безвестный или временно знаменитый, страдающий в кандалах тирании или пока что наде­ленный свободой слова, писатель может обрести чувство живой солидарности с людьми, которое оправдает его существование - при том единственном и обязательном условии, что он взвалит на себя, насколько это в его силах, две ноши, составляющие все величие нелегкого его ремесла: служение правде и служение свободе. Поскольку призвание художника состоит в том, чтобы объединить возможно большее число людей, оно не может зиж­диться на лжи и рабстве, которые повсюду, где они царят, лишь множат одиночества. Каковы бы ни были личные слабости писа­теля, благородство нашего ремесла вечно будет основываться на двух трудновыполнимых обязательствах - отказе лгать о том, что знаешь, и сопротивлении гнету.

В течение двадцати и более лет безумной истории я, забро­шенный беспомощным, как и все мои сверстники, в бешеный во­доворот времени, поддерживал себя одним только смутным ощу­щением того, что сегодня профессия писателя - честь, ибо это занятие обязывает, и обязывает не только писать. Меня, в част­ности, оно подвигло на то, чтобы нести, в меру моих сил и спо­собностей, вместе со всеми, кто переживал ту же историю, крест

359

несчастья и факел надежды, символ всего, что мы делили между собой. Людям, родившимся в конце первой мировой войны, отме­тившим свое двадцатилетие как раз в момент возникновения гитлеровской власти и одновременно первых революционных про­цессов и для вящего усовершенствования их воспитания вверг­нутым в кошмар испанской и второй мировой войн, в ад концент­рационных лагерей, в Европу пыток и тюрем, сегодня приходится воспитывать своих сыновей и создавать ценности в мире, которому угрожает ядерная катастрофа. Поэтому никто, я думаю, не вправе требовать от них оптимизма. Я даже придерживаюсь мнения, что мы обязаны понять - не прекращая одновременно бороть­ся с этим явлением - ошибку тех, кто, не выдержав гнета от­чаяния, оставил за собой право на бесчестье и канул в бездну современного нигилизма. Но факт остается фактом: большин­ство из нас - как у меня на родине, так и в Европе - отринуло этот нигилизм и перешло к поиску нового смысла жизни. Им пришлось освоить искусство существования во времена, чрева­тые всемирной катастрофой, чтобы, возродившись, начать ожес­точенную борьбу против инстинкта смерти *, хозяйничающего в нашей истории.

Каждое поколение уверено, что именно оно призвано пере­делать мир. Мое, однако, уже знает, что ему этот мир не переде­лать. Но его задача, быть может, на самом деле еще величествен­нее. Она состоит в том, чтобы не дать миру погибнуть. Это поко­ление, получившее в наследство изуродованную историю - смесь разгромленных революций, обезумевшей техники, умерших богов и выдохшихся идеологий, историю, где нынешние заурядные правители, уже не умея убеждать, способны все разрушить, где разум опустился до прислуживания ненависти и угнетению, должно было возродить в себе самом и вокруг себя, основываясь лишь на собственном неверии, хоть малую часть того, что состав­ляет достоинство жизни и смерти. Перед лицом мира, находящего­ся под угрозой уничтожения, мира, который наши великие инкви­зиторы могут навечно превратить в царство смерти, поколение это берет на себя задачу в сумасшедшем беге против часовой стрелки возродить мир между нациями, основанный не на раб­ском подчинении, вновь примирить труд и культуру и построить в союзе со всеми людьми ковчег согласия. Не уверен, что ему удастся разрешить до конца эту гигантскую задачу, но уверен, что повсюду на земле оно уже сделало двойную ставку - на прав­ду и на свободу - и при случае сможет без ненависти в душе от­дать за них жизнь. Оно - это поколение - заслуживает того, чтобы его восславили и поощрили повсюду, где бы то ни было, и особенно там, где оно приносит себя в жертву. И уж, во всяком случае, именно ему хотел бы я, будучи заранее уверен в вашем искреннем одобрении, переадресовать почести, которые вы сегод­ня оказали мне.

И теперь, отдав должное благородному ремеслу писателя, я еще хотел бы определить его настоящее место в общественной жиз-

360

ни, ибо он не имеет иных титулов и достоинств, кроме тех, ко­торые разделяет со своими собратьями по борьбе: беззащитными, но стойкими, несправедливыми, но влюбленными в справедли­вость, рождающими свои творения без стыда, но и без гордыни, на глазах у всех, вечно мятущимися между страданием и красо­той и, наконец, призванными вызывать из глубин двойственной души художника образы, которые он упорно и безнадежно пытает­ся утвердить навечно в разрушительном урагане истории. Кто же после этого осмелится требовать от него готовых решений и пре­краснодушной морали? Истина загадочна, она вечно ускользает от постижения, ее необходимо завоевывать вновь и вновь. Сво­бода опасна, обладать ею так же трудно, как и упоительно. Мы должны стремиться к этим двум целям, пусть с трудом, но ре­шительно продвигаясь вперед и заранее зная, сколько падений и неудач поджидает нас на этом тернистом пути. Так какой же писатель осмелится, ясно понимая все это, выступать перед ок­ружающими проповедником добродетели? Что касается меня, то должен повторить еще раз, что я отнюдь таковым не являюсь. Ни­когда я не мог отказаться от света, от радости бытия, от свободной жизни, в которой родился. И хотя тяга ко всему этому повинна во многих моих ошибках и заблуждениях, она, несомненно, помог­ла мне лучше разобраться в моем ремесле, она помогает и сегод­ня, побуждая инстинктивно держаться всех тех осужденных на немоту людей, которые переносят созданную для них жизнь толь­ко благодаря воспоминаниям или коротким, нежданным возвра­там счастья.

Итак, определив свою истинную суть, свои пределы, свои дол­ги, а также символ своей трудной веры, я чувствую, насколько м