Библиотека    Новые поступления    Словарь    Карта сайтов    Ссылки





назад содержание далее

Часть 3.

нового слова, иногда достаточно просто указать пальцем на обозначаемый этим словом предмет. Блаженный Августин в своей "Исповеди" и А.Тьюринг в своей статье о "машинном интеллекте" полагают, что именно таким способом мы обучаем детей языку. Однако Л.Витгенштейн замечает, что просто указав пальцем, например, на стол и сказав слово "коричневый", мы тем самым еще не дадим знать ребенку, что именно имеется в виду:. цвет, размер или форма стола, тип объекта или его собственное имя. Если же ребенок уже владеет языком, то ему можно сказать, что имеется в виду именно цвет. Ну, а с чего начать, если ребенок еще совсем не понимает языка? Витгенштейн считает, что для этого ребенок должен быть погружен в своего рода "жизненную среду", в которой он разделяет по крайней мере некоторые из целей и интересов своего учителя; при этом каждодневная деятельность ребенка помогает ему устанавливать соответствия между употребляемыми словами и тем, что они обозначают.

Коль скоро это так, то чему же можно научить машину? Именно этот вопрос ставится в одной из немногих серьезных и критически окрашенных работ, вышедших из-под пера исследователей "искусственного интеллекта", . Э.Сэмюэль, составивший известную шашечную программу, утверждает, что машина не может считаться разумной, поскольку она в состоянии делать только то, что ей предписано программой. М.Минский не принимает этого положения, ибо, по его мнению, достижения наших машин могут оказаться неожиданными для нас самих. Сэмюэль, как никто иной, знает об этом, поскольку его собственная шашечная программа его обыграла. Скорее всего, он имеет в виду

другое: только запрограммировав машину соответствующим образом, можно вложить в нее способность выигрывать; программирование же в корне отличается от процесса обучения ребенка игре в шашки. Доводы Сэмюэля отклоняются М. Скрайвеном, который утверждает, что новые стратегии «"закладываются" программистом в вычислительную машину... точно в том же метафорическом смысле, в каком мы говорим о "закладывании" в ребенка необходимые для его дальнейшей жизни знаний»*. Однако Сэмюэ-лю, устоявшему против давления со стороны своих коллег, не следует поддаваться наступлению философов. Информация действительно "закладывается" в машину, но способом, совершенно отличным от процесса обучения детей. Мы только что видели, что этому процессу не дано и, как мы увидим в гл. 6, не может быть дано точное определение. Наши попытки объяснить обучаемому какое-либо выражение всегда происходят в определенном контексте, помогающем усвоить или уточнить его смысл. Обучение в

* М. Scriven. Primary Philosophy. New York, McGraw-Hill 1966

p. 186.

56

отличие от запоминания и заучивания с необходимостью предпола­гает своего рода оценивание. Вот что пишет по этому поводу Л. Витгенштейн:

"Может ли кто-нибудь быть учителем в этом процессе? Конечно. Время от времени он дает ученику нужный намек... Именно в этом заключаются преподавание и обучение в данном случае... На этом уровне человек усваивает не какой-то технический навык, а учится верному взгляду на вещи. Правила здесь также существуют, но они не образуют системы и применять их надлежащим образом могут только опытные люди; как это не похоже на правила, по которым производятся вычисления!"*

Вот эта-то способность улавливать смысл в конкретном контексте и характеризует настоящее обучение; как только дети начинают с этим справляться, они постоянно удивляют нас, преподнося нам сюрприз за сюрпризом.

Из всего сказанного относительно существенной роли контекста и неоднозначности в процессе использования естественного языка становится понятным, почему работа в области машинного перевода приостановилась на этапе создания машинного словаря. Как мы видели, способность научения языку предполагает ту же сложную комбинацию сугубо человеческих форм "процесса переработки информации", которая необходима для его понимания. Вопрос о том, как с помощью научения обойти трудности, с которыми неизбежно сталкивается эта область исследований, остается открытым.

Метод проб и ошибок или отделение существенного от несущественного?

В моделировании решения задач также встречаются два типа функционирования мышления: один, элементарный и допускающий разложение на составные части, объясняет удачное начало исследований в данной области; другой, более сложный и включающий в себя феномен "инсайта", оказался недоступным для "пошаговых" программ типа программы "Общего решателя задач" Саймона. При решении элементарных задач наиболее эффективен простой перебор всех возможных комбинаций, продолжающийся до тех пор, пока не подвернется нужное решение. Такой поиск с помощью метода проб и ошибок являет собой еще один пример "силового приема" типа сплошного просчитывания в шахматах. Но как и при моделировании игр, возможности

* L. Wittgenstein. Philosophical Investigations. Oxford, Eng, D- Black-well, 1953, p. 227. Здесь Л. Витгенштейн имеет в виду приобретение способности судить о проявлениях чувств, однако его утверждение имеет и более общий смысл.

57

машины и здесь вскоре оказываются исчерпанными. При моделировании решения задач необходимо найти какой-то систематический метод сужения зоны поиска, который не позволял бы тратить время на проверку неперспективных альтернатив. Именно на этом этапе в человеческом мышлении начинает действовать механизм "инсайта" - "озарения", интуиции,™ в то время как математики-программисты впадают в глубокое уныние.

Допустим, что задача сформулирована просто, то есть совершенно детерминистским образом, так что нам известна исходная ситуация, мы представляем себе искомое заключительное состояние и располагаем набором простых, специально заданных операторов для перехода от одного состояния к другому (иными словами, пусть мы имеем дело с тем, что Саймон назвал "простой формальной задачей"). Тогда созданный Саймоном "Общий решатель задач", произведя перебор значительного числа возможностей, будет сближать "начало" и "конец" до тех пор, пока задача не окажется решенной. Мы имеем, таким образом, удачный вариант применения анализа в терминах "средств и целей". Но даже в таком простом случае возникает масса трудностей. Если сравнить этапы машинного решения задачи на основе программы GPS, выданные на печать, с записью словесного отчета испытуемого о том, как он решал ту же самую задачу, то мы обнаружим, что ЭВМ совершала шаги (формальный поиск), которым нет соответствия в протоколе эксперимента. Как же объясняет Саймон факт отсутствия в отчете испытуемого этих шагов? С методологической точки зрения весьма сомнительно: "многое, связанное с задачей, не было высказано субъектом в явном виде (или даже не было им осознано) "*. Еще более необоснованным выглядит предположение Саймона о том, что эти невербализованные операции столь же элементарны, как и те, которые нашли явное выражение в протоколе опыта. А между тем некоторые подробности, упомянутые в работе Ньюэлла и Саймона "GPS - программа, моделирующая процесс человеческого мышления", наводят на мысль о том, что эти глубоко упрятанные операции вообще не имеют ничего общего с операциями, производимыми машиной согласно программе GPS.

В одном из экспериментов Саймона испытуемым предлагались задачи, относящиеся к формальной логике; при этом испытуемых снабжали перечнем правил преобразования символических выражений; их просили устно комментировать каждый шаг поиска решения. Не будем излагать правил преобразования; для нас существенно другое; в определенном месте протокола субъект говорит, что он применяет правило (А- В D А) и правило

А. Ньюэлл и Г. Саймон. GPS - программа, моделирующая процесс человеческого мышления. - В кн.; Вычислительные машины и мышление, с. 295.

58

(А-ВЭВ) к конъюнкции ( IRVHPt-(RVQ). По этому поводу Ньюэлл и Саймон замечают:

"Субъект использовал обе формы правила 8 совместно, по крайней мере если судить по его рассуждениям, GPS же рассматривает каждую форму правила 8 отдельным пунктом. Возможно, что субъект действует так бессознательно и просто выдает два результата одновременно"*.

Не менее вероятно, однако, что испытуемый уловил симметричность конъюнкции относительно преобразования, производи-мого данным правилом, и действительно применил сразу обе его формы. Даже сами Ньюэлл и Саймон признают, что было бы предпочтительнее, если бы GPS применила обе формы правила в одном пункте. Только в этом случае их программа могла бы послужить основой для создания психологической теории, описывающей этапы рассуждений испытуемого. Однако они благоразумно воздерживаются от попыток составить программу, которая могла бы определять, в каких случаях следует применять обе формы правила сразу, а в каких - нет. Составление такой программы (что отнюдь не устранило бы описанного выше несоответствия машинного и человеческого подходов) потребовало бы дополнительных сведений о действиях субъекта - сведений, не нашедших отражения в протоколе эксперимента,- и тем самым привело бы к увеличению расхождений между отчетом испытуемого и программой. Таким образом, будучи не в состоянии избежать этих расхождений и не пытаясь даже понять их смысл, Ньюэлл и Саймон просто отмахиваются от них, считая, что имеют здесь дело с "примером параллельно протекающих процессов"**.

Однако в другом приводимом Ньюэллом и Саймоном случае расхождений уже нельзя отделаться такой оговоркой. Так, в одном из протоколов мы читаем: "Собственно говоря, мне следовало бы применить правило 6 лишь к левой части уравнения. Итак, надо применить правило 6, но только к левой части". Саймон пишет:

"Здесь есть сильное расхождение со схемой действий GPS... И субъект и GPS нашли, что именно правило 6 подходит для изменения знаков. Здесь GPS просто применила правило к текущему выражению, в то время как испытуемый вернулся назад и исправил предшествующее применение. В программе мы не найдем чего-либо, что соответствовало бы этому

* Там же, с. 296.

** См. там же, с. 297. Произвольный характер этого объяснения ad hoc ясен из контекста. Более того, отвечая на соответствующий вопрос во время своей Мэллоновской лекции в Массачусетсом технологическом институте s 1968 г., Саймон сказал по этому поводу, что, по его мнению, параллельно протекающие процессы не играют никакой роли в познании и что, насколько он помнит, он никогда этого не утверждал»

59

действию. Наиболее непосредственное объяснение состоит в том, что применение правила 6 в обратном направлении рассматривается субъектом как уничтожение правила 6, примененного ранее"*.

И действительно, это объяснение напрашивается прежде всего, однако Ньюэлл и Саймон, по-видимому, не осознают, что этот отход от схемы действий машины, не объяснимый ссылкой на параллельно протекающие процессы, чреват для их теории таким же крушением, которое потерпела теория Птолемея, когда обнаружилось, что действительные траектории планет ей не соответствуют. Все дело в том, что здесь имеет место какая-то иная форма мышления, отличная от простого поиска!

Ньюэлл и Саймон понимают суть проблемы, ибо замечают: "Здесь речь идет о механизме (а может быть, и о целом комплексе механизмов), который отсутствует у GPS"**. Но, подобно древним астрономам, они пытаются спасти свою теорию, добавляя к ней пару-другую эпициклов. Они по-прежнему полагают-без достаточных на то оснований, -что в основе подобного механизма лежат просто более изощренные методы поиска и что если дать GPS возможность "постоянно немного оглядываться назад, на свои предыдущие действия"***, то все будет в порядке. Ньюэлл и Саймон не отдают себе отчета в том, что, представляя разумное поведение как результат применения эвристических правил, они вынуждены принять малоправдоподобную точку зрения, согласно которой намерение субъекта провести анализ предшествующей части решения должно быть результатом в высшей степени избирательной процедуры проверки. В противном случае возникнет необходимость на каждом этапе решения проверять все предыдущие шаги, что безнадежно утяжелит программу.

С научной точки зрения более продуктивным было бы произвести дальнейший анализ тех пяти случаев расхождений, о которых говорится в статье Ньюэлла и Саймона, с тем чтобы определить, не используется ли в данном случае человеком какая-либо другая форма "информационных процессов". Так, гештальтпсихолог М.Вертгеймер в своей классической работе "Продуктивное мышление" отмечает, что представление о решении задач как о последовательности проб и ошибок исключает из рассмотрения важнейший аспект процесса решения задач, а именно то "схватывание" ее существенной структуры, которое он называет "инсайтом"****. При выполнении этой операции человек отвлекается от поверхности задачи и видит ее основу - тог что М.Вертгеймер

*Тзм же, с. 298-299. Там же, с. 300,

Там же.

**•* M.Wertheimer. Productive Thinking, New York, Harper and

Bros., 1945, p. 202.

60

называет "глубинной структурой"; именно она дает ему возможность организовать необходимые для отыскания решения шаги. Может показаться, что эта гештальтистская концепция в корне противоречит операционистским воззрениям сторонников "искусственного интеллекта", однако М. Минский, правда в других выражениях, делает следующее признание:

"Способность решения трудной задачи зависит от умения либо разделить ее на несколько подзадач меньшей трудности, либо преобразовать ее в менее сложную задачу. Для того чтобы не делать этого наугад, требуется некоторое понимание ситуации. Человек должен уметь логически обосновать или просто догадаться о последствиях той или иной формулировки задачи, с тем чтобы суметь построить более простые модели проблемной ситуации. Эти модели должны иметь достаточно богатую структуру; тогда, по всей вероятности, найденные для них решения удастся расширить до решения исходной задачи"*.

Поскольку при решении сложных задач человек, как правило, прибегает к помощи "инсайта" - интуиции - и поскольку то, о чем говорит М.Минский, никогда не было доведено до уровня программы, нет ничего удивительного в том, что в работе Ньюэлла и Саймона такого рода интуитивная перестройка структуры задачи тайком производится самими программистами. В работе "Процесс творческого мышления" Ньюэлл, Шоу и Саймон для объяснения тех характеристик отчета испытуемого, которые не укладываются в рамки простого анализа в терминах "средств и целей", вводят так называемые проектирующие эвристики ("эвристики планирования").

"Мы разработали программу... описывающую метод, с помощью которого некоторые испытуемые решают логические задачи исчисления О- Мура. Чтобы объяснить, в чем состоит введенное нами понятие "планирования", проще всего, пожалуй, описать эту программу. Исходя из чисто практических соображений, все двенадцать операторов, входящих в эту логическую систему, можно разбить на два класса; операторы одного из них мы будем называть "существенными", второго - "несущественными". Будем считать оператор существенным, если его применение к выражению "сильно" изменит вид этого выражения (примером может служить переход от PVP к Р). Несущественные операторы "слабо" меняют выражение (таков, например, переход от PVQиQVP).KaK мы уже сказали, различие между существенными и несущественными операторами носит чисто прагматический характер. Из двенадцати операторов рассматриваемого исчисления восемь мы отнесли к классу существенных, а четыре - к классу несущественных...

Далее, если нам дано некоторое выражение, то мы можем выделить из него только такие характеристики, которые связаны с существенными изменениями. Например, из выражения PVQ мы можем получить выраже­ние (PG), в котором порядок следования символов можно не принимать во внимание. Очевидно, если к полученному выражению применить несу-

* М.М i n s k у. Descriptive Languages and Problem Solving,- In: Semantic Information Processing, p. 421

61

щественный оператор, то оно не изменится, в то время как применение существенного оператора может привести к его изменению-

Теперь мы можем установить некоторое соответствие между исходными выражениями и операторами, с одной стороны, и производными выражениями и существенными операторами - с другой. При этом исходной задаче преобразования выражения а в выражение b будет соответствовать новая задача - задача преобразования выражения b' в выражении b

(где а' и b'извлекаются из выражений а и 6 соответственно}. Предположим теперь, что мы решили эту новую задачу и что последовательность выражений, ведущая к решению, есть а', с', d',... b' . Тогда мы можем вернуться к исходной постановке проблемы и заняться решением новых задач - преобразованием выражения а в с, с в d и т. д. Таким образом, решение задачи в пространстве проектирования дает нам некоторый план решения исходной задачи"*.

Комментарии, как говорится, излишни. Остается только подчеркнуть, что описание самой программы начинается с параграфа 2. Классификация операторов на существенные и несущественные, то есть та операция, которую Вертгеймер называет "нахождением глубинной структуры" или "инсайтом", выполняется программистами еще до начала самого программирования.

Подобная "ловкость рук" прошла незамеченной для Дж* Миллера, Е. Галантера и К. Прибрама, если судить по их книге "Планы и структура поведения" (1960), которая представляет собой попытку создания психологической теории, разработанной под влиянием работ А,Ньюэлла, Дж.Шоу и Г.Саймона. Дж.Миллер и др. для начала приводят слова Дж.Пойа, прекрасно отдающего себе отчет в том, какую важную роль играет интуиция в решении задач;

"В своей известной работе "Как решать задачу",.. Пойа различает... [следующие] фазы эвристических процессов.

Во-первых, мы должны понять задачу. Мы должны ясно представить то, что дано, в каких условиях это дано и то неизвестное, которое мы ищем.

Во-вторых, мы должны составить план, который приведет нас к решению и свяжет данное с неизвестным"**.

Затем Миллер, Галантер и Прибрам сводят к минимуму значение первой фазы; попросту говоря, они решают не обращать внимания на этот этап:

"Очевидно, что второй из этих этапов самый трудный. Первый этап, который мы уже описали в главе X!, сводится к созданию четкого образа ситуации, необходимого для того, чтобы найти способ решения этой задачи, Это, конечно, необходимо, но, обсуждая четко сформулированные задачи, мы принимаем, что это уже выполнено" **.

Тем не менее вся эта психологическая теория решения задач немногого будет стоить, если в машинную модель не удастся

* A.N e w e I I, J.S h a w , H.S i m о п. The Processes of Creative Think-jng35,~The RAND Corporation, P-132GH 1958, September 16, p. 43-44.

** Дж. Миллер, Е. Галантер и К, Прибрам. Планы и структура поведении 36. М., 1965, с. 197. *** Там же.

62

ввести этот первый этап. Поэтому нет ничего удивительного в том, что где-то страниц через десять, принимая и оправдывая анализ в терминах "средств и целей" Саймона, Миллер и его соавторы с облегчением ссылаются на "метод планирования"* Саймона, по-видимому, имея в виду те самые абзацы, которые мы только что обсуждали:

"Вторая общая система эвристической логики, использованная Ньюэл-лом, Шоу и Саймоном, состоит в пренебрежении рядом деталей задачи. Обычно это упрощает задачу, и эта упрощенная задача может быть решена с помощью знакомого нам плана. План, используемый для решения простых задач, затем применяется как стратегия при решении исходных сложных проблем. Например, при решении задач пропозиционального исчисления машина может игнорировать различия между логическими связями и порядок символов"**.

Но, как мы видели, не машина игнорирует эти решения, а сами Ньюэлл, Шоу и Саймон. Говорить в данном случае об эвристиках-значит просто вводить читателя в заблуждение, поскольку никому еще не удавалось сформулировать правила, по которым производится этот предварительный выбор, а также показать, что на этом требующем интуиции этапе человек вообще следует каким бы то ни было правилам. Таким образом, выясняется, что никакой машинноориентированной теории для этого фундаментального первого этапа решения задач, состоящего в разделении существенного и несущественного, не существует. Только исследователи, столь уверенные в собственной правоте, как Миллер и его соавторы, могли оставить без внимания тот факт, что "метод планирования" Саймона с его предварительной обработкой исходного материала не столько приводит к решению проблемы машинного моделирования, сколько ставит ее.

Именно способность человека отделять существенное от несущественного в каждой конкретной задаче объясняет наличие расхождений между отчетом испытуемого, решающего задачу, и результатом работы GPS. Мы уже указывали на то, что испытуемый применяет обе формы правила 8 вместе вследствие того, что уже на этой начальной стадии он осознает равноправие обоих членов конъюнкции. Аналогичным образом вследствие того, что он постиг существенную функцию, которая заключена в правиле 6, субъект в состоянии заметить, что повторное применение этого правила просто нейтрализует предыдущее применение. Как замечает М.Вертгеймер:

"Этот процесс (структурирования задачи.- Х.Д,} не исчерпывается рассмотрением данных ее частей и их преобразованиями. Он происходит на основе того материала, который по своей структуре адекватен задаче, но выбирается из прошлого опыта"***.

* Там же, с. 214.

**Там же, с. 209-210 (курсив мой.-

***М. w e r t h e i m е г. Productive Thinking, p. 195.

63

Поскольку игра есть одна из форм решения задач, вполне возможно, что этот процесс имеет место в шахматах. Как следует из цитаты Э. Херста, это действительно так.

"В результате своего исследования де Гроот приходит к выводу, что различия в силе игры в гораздо меньшей степени зависят от способности просчитывания, чем от умения "концептуально видеть задачу"- По всей вероятности, гроссмейстер превосходит мастера в умении выделять наиболее существенные особенности позиции, а не в общем числе ходов, которые он б состоянии рассмотреть. Несколько неожиданным для де Гроота оказался тот факт, что при выборе конкретного хода гроссмейстеры исследуют не больше возникающих при этом вариантов, чем более слабые игроки или мастера (в среднем от двух до четырех начальных ходов на позицию). Нельзя также сказать, что они просматривают эти варианты на большую глубину (обычно максимум на шесть-семь ходов вперед} -Гроссмейстер каким-то образом способен сразу "увидать" суть задачи, в то время как более слабый игрок постигает ее с трудом или вообще не постигает, даже если анализирует столько же вариантов и видит на столько же ходов вперед, что и гроссмейстер"*.

Как мы видели, М. Минский уже в 1961 г. ясно осознавал важность этих проблем. Единственное, на что он надеялся,- это на то, что удастся изобрести такую планирующую программу, в которой обычный эвристический поиск будет использоваться на более высоком уровне.

"Когда мы настаиваем на применении "рассуждения", мы ни в коей мере не предлагаем отказаться от нашего основного замысла и ввести некую интеллектуальную процедуру. Программа, управляющая поиском, будет не чем иным, как еще одной эвристической программой. Почти наверняка в нее будут входить в основном только объекты и процессы того же типа, что и в программы первого уровня"**.

Но такая планирующая программа со своей стороны потребовала бы разделения операторов на существенные и несуществен-ные. Если сам программист не проведет на каком-то этапе такого разделения, то он будет вынужден бесконечно наращивать планирующие программы, так как для каждой из них потребуется программа более высокого уровня, чтобы формализовать соответствующую ей задачу с плохой структурой. Именно здесь, при

переходе от простых форм "информационных процессов" к сложным. Минский делает обычный в таких случаях ход - вводит обучение,

"Проблема подбора способа дедукции полезных заключений из большого массива высказываний (то есть проблема соотнесения различных методов с различными типами задач) ставит новую задачу поиска. Логическое исследование должно проводиться только по тем данным, которые

*Е.Н е а г s t. Psychology Across the Chessboard,- Psychology Today, 1967, June, p. 32.

** M.Minsky,Descriptive Languages and Problem Solving.- In: Semantic Information Processing, p. 420.

64

вероятнее всего имеют отношение к текущей задаче. Малоправдоподобно, чтобы эта функция отбора была полностью задана с самого начала- Она должна совершенствоваться по мере накопления данных в ходе экспе­римента"*.

Однако до сих пор никто даже не попытался гипотетически описать, каким образом машина могла бы осуществлять эту операцию отбора или как следует ее запрограммировать, чтобы она могла научиться этому, поскольку иначе никакое обучение на основе прошлого опыта невозможно.

Оценивая работы, выполненные после выхода в свет труда "Вычислительные машины и мышление", Э.Фейгенбаум отмечает бросающееся в глаза отсутствие обучающихся программ:

"До сих пор в области ИИ значение машинного обучения для решения проблем осознавалось весьма слабо. Единственную, по существу, за много лет заслуживающую упоминания работу представляет известная шашечная программа Сэмюэля и использованная в ней процедура обучения, (Большой интерес в свое время вызвала предложенная Ньюэллом, Шоу и Саймоном система обучения GPS , однако она осталась нереализованной.) Как это ни удивительно, и в наши дни ситуация остается прежней"**.

Такая задержка развития удивительна только для тех, кто, подобно Фейгенбауму, не осознает, что способность к различению существенного и несущественного является чисто человеческой формой "процесса переработки информации", необходимой для обучения и решения задач; она не воспроизводится методами машинного поиска, которые эффективны только после того, как такое разделение произведено. Именно эта функция интеллекта преграждает путь дальнейшему прогрессу в области решения задач.

Более того, представление, что проблема планирования может быть решена изолированно и что возможно разделение операторов на существенные и несущественные - наподобие готовых блоков, которые остается только рассортировать,-является представлением чисто иллюзорным, возникшим под влиянием искусственных- ad hoc- приемов решения задач и простых случаев (например, относящихся к области логики); легко поддаться искушению и уверовать в то, что те или иные операторы существенны или несущественны сами по себе. Возникает взгляд, что, поскольку операторы таковы, на нашу долю остается лишь установление эвристического правила для их сортировки. Однако обычно (нередко даже в логике) существенность операторов находится в зависимости от контекста прагматического характера,

*Ibid., p. 123.

**Э.Фейгенбаум. Искусственный интеллект: темы исследования во втором десятилетии развития. - Кибернетический сборник, Новая серия, вып. 10, М., 1973, с. 18437.

65

Ньюэлл, Шоу и Саймон откровенно признают, что они вынуждены прибегать к предварительной обработке исходного материала, использующей интуицию. В связи с этим у них, казалось бы, нет ни малейшего основания утверждать, что при решении задач человеком тот тип поведения, который не очень ясно называют сообразительностью, интуицией, проникающим в суть дела "озарением", в действительности является результатом рассудочного применения тех или иных эвристик, служащих для сужения пространства поиска решения. Наоборот, их работа с GPS показала, что до тех пор, пока не будет произведена предварительная структуризация задачи, всякий поиск усложнен настолько, что его и поиском-то не назовешь.

Шутки ради заметим, что исследования в области моделирования процессов познания сами являют прекрасный пример, так сказать, разумного поведения по программе GPS, когда она предоставлена самой себе. Здесь мы также сталкиваемся с чем-то вроде залатывания дыр и подшивания кусочков с помощью приемов ad hoc - поведением, характерным для человека, завороженного поверхностной структурой задачи; это своего рода карабканье на дерево в надежде добраться до Луны. Может быть, именно потому, что в "моделировании процесса познания" интуиция не в чести, некоторые исследователи в этой области ошибочно приняли поведение GPS за разумное.

Списочная организация признаков или осмысленная группировка объектов?

Вычислительная машина распознает любой образ только на основе заданного перечня специфических признаков. При этом возникает проблема экспоненциального роста,- проблема, которую человек способен обойти, потому что идет каким-то другим путем. Следовательно, при моделировании распознавания даже простых образов может потребоваться обращение ко всем рассмотренным нами выше основным формам "переработки информации" человеком. И если исследователям в области "искусственного интеллекта" удалось, используя машинные методы, добиться некоторых успехов в простых случаях, то такие сложные образования, как художественные стили или лица людей, обладающие весьма расплывчатыми чертами сходства и различия, по-видимому, требуют для их узнавания своеобразной комбинации процессов, происходящих на периферии сознания, феномена допустимой неоднозначности и "инсайта" - всего того, что недоступно цифровой вычислительной машине. Неудивительно поэтому, что работа по распознаванию образов довольно поздно началась и довольно быстро притормозилась.

66

В гл. 1 мы отметили, что слабая сторона существующих в настоящее время программ по распознаванию образов (за исключением, возможно, программы Л.Юра и Ч.Фосслера, возможности операторов которой - она распознает всего пять букв-еще недостаточно проверены) заключается в том, что они не в состоянии сами вырабатывать операторы выбора. Теперь, однако, мы покажем, что такая постановка вопроса основывается на предпосылках, таящих в себе более глубокие и более сложные проблемы.

"Инсайт", Первый признак, указывающий на то, что распознавание образов человеком и ЭЦВМ различается коренным образом, состоит в том, что человек (и животные) - в отличие от машины - справляется с изменениями в ориентации и размерах изображений, его неполнотой, искажениями, зашумленностью фона.

В пору возникновения направления "искусственного интеллекта" специалисты, разрабатывавшие программы распознавания, сначала старались нормализовать изображение, а потом проверяли, как оно идентифицируется с образами некоторого множества. Однако человек при распознавании объектов, по-видимому, пренебрегает изменениями их размеров и ориентации; пропусками в изображении фигур и т. п. Хотя некоторые константы восприятия действительно подвергаются определенной нормализации (кажущиеся размеры и яркость варьируют в меньшей степени, чем соответствующие изменения сигнала, достигающего сетчатки глаза), не вызывает сомнения, что мы не нуждаемся в полностью нормализованном и "сглаженном" изображении, поскольку, воспринимая изображение искаженным, неполным, большим или маленьким и т.д., мы можем в то же время узнать его.

В программах более позднего времени нормализации изображения нет - в них используются мощные операторы, выделяющие отличительные характеристики образов и в то же время нечувствительные к искажению и шумам. Однако маловероятно, чтобы в процессе распознавания человек применял такого рода искусственные приемы. Как выяснилось, в тех особых случаях, когда человек может выразить словами то, на что он обращает внимание, он пользуется не мощными операторами, которые позволяют справляться с размазанными изображениями и шумом, а скорее набором идеальных характеристик, к которым каждый конкретный распознаваемый объект может только приближаться. Мы узнаем искаженные образы не потому, что они попадают в рамки, определяемые более широким и более искусно заданным набором признаков, а вследствие того, что образы эти обладают теми же простыми свойствами, что и образы неискаженные,- вместе с некоторыми случайными чертами. Аналогичным образом мы не проверяем наличие шума, с тем чтобы потом его отбросить, а

67

просто игнорируем его, считая несущественным*. И здесь мы опять сталкиваемся со способностью человека к различению существенного и несущественного.

Периферийное сознание. Для того чтобы определить, с каким из множества уже проанализированных образов предъявляемый объект имеет наибольшее сходство, был предложен способ последовательной проверки наличия у него определенных признаков из некоторого их набора (метод дерева решения). Другой часто встречающийся метод (он реализован в программе О-Сэлфриджа "Пандемониум") состоит в использовании вероятностей присутствия признаков (из заданного их множества) - Оба эти метода с несомненностью предполагают, что человек, подобно механическому распознающему устройству, обязательно классифицирует образы в терминах четко заданного списка признаков. О.Сэлфридж и У-Ниссер не сомневаются в том, что "человек, выделяющий какой-либо образ из совокупности раздражителей, по существу, уже провел классификацию всех возможных входных сигналов"**. В обзоре работ по распознаванию образов И. Хант придерживается того же мнения: "Распознавание образов, так же как и формирование понятий, включает в себя научение правилам классификации"***.

Однако в тех случаях, когда образ хоть сколько-нибудь сложен и достаточно сходен с большим числом других образов - в результате чего для его распознавания требуется большое число признаков, -возникает угроза экспоненциального роста. Таким образом, предположение, что всякое распознающее устройство, будь то человек или машина, работает по аналитическому принципу, выделяет отдельные черты объекта, ведет к предположению, что должны существовать определенные критические признаки, которые делают распознавание осуществимым; все дело в том, чтобы их отыскать либо запрограммировать ЭЦВМ так, чтобы она сама их находила. Тем самым нас склоняют к поиску своего рода эвристик восприятия, "мощных" операторов, которых пока еще никому не удалось обнаружить. Как шахматист не в состоянии объяснить программистам, каким образом он

* Каковы бы ни были процессы переработки информации, которые осуществляет мозг человека для выделения образов, этому, несомненно, способствует организация рецепторов- Но даже если бы удалось так сконструировать рецептивный вход вычислительной машины, чтобы она осуществляла перцептивное выделение объекта (отделение фигуры от фона), то такого рода селективные рецепторы потребовали бы введения стадии аналоговой обработки информации, чего исследователи в области "искусственного интеллекта" стараются избегать.

** О. G.S e I f г i d g e, U> Nеisser. Pattern Recognition by Machine.-ln: Computers and Thought, p, 238.

***E.Hunt. Computer Simulation: Artificial Intelligence Studies and Their Relevance to Psychology .-In: Annyal Review of Psychology, P.R.Farns-worth (ed.),vol. 19, Palo Alto (Calif.), 1968, p. 145.

68

находит кратчайший путь к решению, так и, как отмечают Сэлфридж и Ниссер, в случае распознавания образов "очень часто принцип классификации остается неизвестным даже (самому распознающему.-ХД)". Тем не менее Сэлфридж и Ниссер, подобно Ньюэллу и Саймону, исходят из предпосылки, что испытуемый подсознательно производит поиск в лабиринте -е данном случае просматривает список признаков. При этом они вынуждены заключить, что подобный принцип классификации "слишком сложен для точного описания"*.

Однако поиск, основанный на таком списке, чрезвычайно затруднителен, по крайней мере для человека - последний для принятия того или иного решения в состоянии исследовать последовательно (или параллельно) далеко не все релевантные признаки; многие признаки, определяющие исход распознавания, вообще никогда не рассматриваются в явном виде, но оказывают свое влияние, оставаясь на периферии сознания.

Если в шахматах мы начинаем с общего "чувства ситуации" и только на заключительном этапе анализа переходим к просчитыванию, то в процессе восприятия мы вообще никогда не обращаемся к каким бы то ни было четким признакам. Как правило, мы распознаем сходство предмета с другими предметами, не отдавая себе отчета в том, что он является примером предметов данного типа или элементом некоторого класса предметов, задаваемого набором специфических признаков. Анализируя различия между перцептивным и понятийным сознанием, А.Гурвич пишет:

"Воспринимаемые предметы являются нам вместе с задающими их родовыми характеристиками... Но - и это крайне важно - воспринимать объект некоторого рода - совсем не значит понимать, что этот предмет является представителем или частным случаем предметов того или иного

типа"**,

Иногда, разумеется, можно выделить определяющие характеристики в явном виде;

((Первый шаг в становлении понятийного сознания состоит е акте расчленения предмета, воспринимаемого в его типичности. Образующие предмет родовые признаки, которые до этого имманентно в нем присутствовали и были слиты с предметом, теперь отделяются, освобождаются от него. Выраженные в явной форме, эти признаки могут восприниматься сами по себе..- В результате такого расчленения родовые признаки превращаются в объект генерализации. В этой своей новой сущности они противостоят тому предмету восприятия, от которого только что отделились и который теперь превратился в пример или частный случай,,. [Таким образом, неявные ориентиры.- Х.Д. ] могут быть выделены и превращены

* O.G.S e I f г i d g e, U.N e i s s e r. Pattern Recognition by Machine.- In: Computers and Thought, p. 238.

** A.Gurwitsch. On the Conceptual Consciousness.-In: The Modeling of Mind, p, 203.

69

в объект [специфический признак, который мы осознаем. - Х.Д.] в то

время как ранее они только способствовали образованию другого объекта

[образа. - Х.Д. ], находясь, так сказать, на "немых ролях "*

Это движение от перцептивного сознания к понятийному (говоря словами Паскаля, от перцептивного склада ума к математическому) не обязательно означает шаг вперед, А. Гельб и К.Голдштейн исследовали нескольких человек, страдающих афазией, которые утратили способность перцептивного распознавания. Для такого больного всякое распознавание превращается в задачу классификации. Подобно цифровой вычислительной машине, больному приходится обращаться к тестовым наборам признаков и поисковым процедурам. Некоторые из больных афазией могут узнать геометрическую фигуру, например треугольник, только проверяя соответствующие признаки, то есть подсчитав число ее сторон, после чего делается вывод: "Треугольник имеет три стороны. Следовательно, это треугольник"**. Такое понятийное, концептуальное распознавание требует много времени и очень неуклюже: жертвы подобного нарушения деятельности мозга абсолютно не приспособлены к повседневной жизни-

Очевидно, в распознавании образов переход от неявного перцептивного разбиения на группы к точной понятийной классификации-даже на завершающей стадии, как это имеет место в шахматах,-обычно невыгоден. Тот факт, что для того, чтобы распознать некоторый образ, нам не нужно концептуализировать признаки или четко формулировать свойства, присущие нескольким экземплярам данного объекта, указывает на отличие человеческих способов распознавания от машинных, при которых распознавание происходит только на явном концептуальном уровне, в терминах принадлежности предметов к определенным классам.

Уменьшение неоднозначности, основанное на учете контекста. В рассмотренных до сих пор случаях признаки, определяющие принадлежность элемента некоторому классу, могли всегда быть представлены, по крайней мере в принципе, в явной форме, хотя, как правило, для практического использования в распознавании они слишком многочисленны, В некоторых случаях, однако, формализация признаков невозможна даже в принципе. Для того чтобы разобраться в этом вопросе, мы должны сначала убедиться в несостоятельности мнения, разделяемого в равной степени как "традиционными" философами, так и исследователями в области "искусственного интеллекта", согласно которому распознавание образов всегда можно представить себе как своего рода класси-

* Ibid., р 204-205.

** М, М е г I e a u-Ponty. Phenomenology of Perception, London, R, and K.Paul, 1962, p. 128 ff.

70

фикацию. В этом слишком поспешном заключении объединяются без разбора три разных типа узнавания, ни один из которых не обладает теми характеристиками, которых требуют от него философы и цифровые вычислительные машины.

Во-первых, существует тип узнавания или распознавания, который А, Гурвич называет "родоотносящим". С помощью узнавания такого типа мы можем сказать, например, что данный предмет есть карандаш. Гурвич подчеркивает, что этот тип распознавания, хотя он и представлен в нечеткой форме, поддается уточнению в терминах списка признаков. Таким образом его, по-видимому, можно привести к виду, допускающему программирование. При этом, однако, Гурвич упускает из виду, что при распознавании такого типа отбор существенных признаков и использование некоторых из них в качестве основы узнавания определяются назначением, целью. Например, когда-то для человека, который хотел писать чернилами, было важно то, что гусиное перо, если его заточить, может быть пишущим инструментом. Однако после того, как появились металлические ручки, за ними сохранилось наименование перьев (но не карандашей), по-видимому в связи с тем, что для тех, кто стал ими пользоваться, решающим оказалось их свойство оставлять на бумаге знаки, которые нельзя стереть.

Из этого можно было бы сделать вывод, что свойство оставлять нестираемые знаки является определяющим критерием для того, чтобы считать предмет пером, в то время как форма пера есть, говоря словами Л.Витгенштейна, только "симптом" - "явление, относительно которого опыт показал нам, что оно тем или иным образом сочетается с данным явлением, выступающим в качестве определяющего критерия". Можно попытаться даже встроить это различие между симптомом и критерием в нашу программу. Однако, по мнению Л.Витгенштейна, это различие характеризуется тем, что не является данным раз и навсегда, а изменяется вместе с изменением наших целей и знаний.

"Если вас спросят, какое явление есть определяющий критерий, а какое - симптом, то практически вы почти всегда окажетесь не в состоянии ответить на этот вопрос -разве что возьмете ответ "с потолка". В одном случае, возможно, будет удобно при определении некоторого слова использовать в качестве критерия одно явление, однако в другом случае выяснится, что это же слово можно определить с помощью другого явления, которое в первом случае оказывается только симптомом. Врачи пользуются наименованиями заболеваний, не задумываясь над тем, какие явления следует считать определяющими критериями, а какие - симптомами, что совсем не обязательно ведет к прискорбному отсутствию ясности

*L.W ittgenstein. The Blue and Brown Books, p. 25

71

И в самом деле, это один из путей, на котором наши понятия становятся критериями, открытыми для применения при распознавании образов человеком, приобретая гибкость, которой так не хватает вычислительной машине, использующей фиксированный набор существенных признаков-

Второй тип узнавания - это распознавание сходства. В узнавании этого типа, как и в феномене "ограничения"* при определении значений слов и предложений, решающую роль играет контекст. Благодаря контексту мы начинаем замечать те признаки сходства, которые впоследствии можем узнать в изолированном виде - как в случае фигур, допускающих двоякое толкование, таких, как утка-кролик Л.Витгенштейна; будучи окружена изображениями уток, она похожа на утку, а в окружении кроликов напоминает кролика. При других обстоятельствах контекст помогает нам обратить внимание на некоторые аспекты образа, как в знаменитом эксперименте В.И. Пудовкина38.

"Однажды Пудовкин сделал крупным планом снимок Мозжухина, выражение лица которого было абсолютно бесстрастным, а затем смонтировал три отрывка, в каждом из которых кадры с Мозжухиным шли после следующих кадров: в первом случае - тарелки с супом, во втором - молодой женщины, лежащей в гробу, и, наконец, ребенка, играющего с плюшевым мишкой. И что же получилось? Создалось полное впечатление, что в каждом из этих кадров Мозжухин смотрит соответственно на тарелку, на женщину и на ребенка: на суп он глядит задумчиво, на женщину - с выражением горя, а на ребенка - улыбаясь. Зрители были поражены разнообразием его выразительных средств, хотя so всех трех случаях был использован один и тот же кадр, о котором если и можно что-то сказать, так только то, что он на редкость невыразителен"

Вот поразительный пример того, как контекст определяет различие в восприятии определенного выражения лица в ситуации, когда никакие характеристики лица, воспроизводимого на экране, не могут объяснить этого различия. Нам могут возразить, что то выразительное, по мнению зрителей, лицо, которое они видели на экране, имело определенные черты - печальные глаза, например, или счастливую улыбку, которые и помогли зрителю узнать то или иное выражение. Но выражение части лица, например глаз человека, может зависеть от всего лица таким образом, что, если закрыть остальную часть лица, оно станет совсем иным.

* Разумеется, это выглядит как "сужение смысла" или "снятие неоднозначности" только в глазах тек, кто подходит к этому вопросу с позиций вычислительной машины. Ниже мы убедимся, что человек структурирует ситуацию в терминах взаимозависимых значений, так что все остальные возможные значения слова или предложения ему даже не нужно исключать из рассмотрения. Они просто у него не возникают.

** Цит. по: М.М еrleau-P onty. Sense and Non-Sense. Evanston, M Northwestern University Press, 1964, p. 54.

72

Более того, то или иное выражение глаз может подчеркнуть определенный изгиб носа, который остался бы незаметен на другом лице; нос в свою очередь может превратить улыбку в кривую усмешку, изменив при этом выражение глаз. По замечанию Л.Витгенштейна, "человеческий рот улыбается только на человеческом лице"*. В подобных случаях черты, необходимые для распознавания сходства (бегающий взгляд, насмешливая улыбка и т. д.), даже когда они носят вполне определенный характер, нельзя изолировать, то есть рассматривать нейтрально, вне контекста. Более того, как и в случае уточнения лингвистического смысла, контекст - в нашем примере человеческое лицо - не только определяет существенные для распознавания признаки, но и в свою очередь определяется ими. Выражение лица нельзя вывести из совокупности признаков, оно есть просто соотнесенность глаз, рта и т.д., подобно мелодии, которая, будучи составлена из отдельных нот, сама же и придает им специфические значения. При рассмотрении сходства, основанного на соотношениях такого рода, понятие узнавания в терминах изолированных признаков бессодержательно.

Существует еще один тип сходства, при котором предметы, опознаваемые как принадлежащие одному и тому же классу, вообще не имеют каких-либо общих признаков - даже зависящих от контекста. В процессе изучения естественного языка Витгенштейн пришел к исследованию этого типа "неклассификационного" распознавания:

"Мы сталкиваемся с очень сложной сетью перекрывающих друг друга и пересекающихся сходств. Иногда эти сходства носят общий характер, иногда касаются лишь деталей.

Лучшим выражением такого рода сходств является "фамильное сходство"; моменты сходства, присущие членам одной семьи, такие, как осанка, черты лица, цвет глаз, походка, темперамент и т,д., пересекаются и перекрывают друг друга именно таким образом. ...Мы расширяем наше понятие... подобно тому как при прядении нити скручиваем между собой отдельные волокна пряжи"**.

Фамильное сходство отличается от сходства членов одного и того же класса следующими весьма существенными моментами. Классы могут быть заданы в терминах признаков, даже если они не содержат ни одного элемента, в то время как фамильное сходство распознается только в терминах действительных или воображаемых примеров***- Более того, в то время как принад-

*L Wittgenstein. Phjlosophica! Investigations, p. 583.

** Ibid., p, 32.

*** Поскольку типичность в отличие от принадлежности к классу зависит от сравнений отдельных примеров, сходство, определяющее тип, должно быть достаточно конкретным. Так, можно говорить о типичном индейце, но не о типичном человеке.

73

лежность к классу есть отношение типа "все или ничего"*, фамильное сходство образует целый спектр признаков, от "типичных" до "нетипичных". Нетипичного члена семьи, например, можно узнать, выстроив в ряд всех членов семьи, начиная с типичного ее представителя и кончая данным нетипичным. Аналогичным образом некоторые понятия, например "изящный", "аляповатый", "вульгарный", невозможно определить в терминах необходимых и достаточных условий; единственный способ дать о них представление- это продемонстрировать типичные случаи. Поскольку подобное распознавание членства в "семье" происходит не с помощью перечня признаков, а путем восприятия данного элемента в терминах близости его к некоторой парадигме (типичному элементу), постольку оно дает нам пример еще одного типа "открытости" и гибкости.

Наконец, Витгенштейн идет еще дальше и утверждает, что в некоторых случаях распознавание может происходить при полном отсутствии общих признаков, даже перекрывающихся. Продолжая вышеприведенный отрывок, Витгенштейн говорит довольно туманно:

«Если кто-нибудь скажет: "Существует нечто общее для всех этих конструкций, а именно дизъюнкция всех их общих свойств", то п отвечу, что это просто игра слов. С тем же успехом можно сказать: "Нечто проходит через всю нить, а именно непрерывное переплетение составляющих ее волокон")*.

Возможно, что Витгенштейн говорит здесь о третьем типе распознавания, который он явно не отделяет от узнавания по сходству; мы могли бы назвать это распознаванием на основе подобия.

Витгенштейн в своей интерпретации, по-видимому, имеет в

* Интересная попытка перешагнуть через этот дискретный ("все или ничего") характер отношения принадлежности к классу была предпринята Л. Заде (см,, например, 1_. A. Z ad e h. Fuzzy Sets.-"Information and Control". Vol. 8, 1965, № 3, June). Однако в работе Заде (самой по себе интересной) классы все еще определяются в терминах конкретных признаков, просто при определении отношения принадлежности к классу допускается различная степень этой принадлежности. "Расплывчатое множество есть класс объектов, степени принадлежности которых этому классу образуют континуум" (р. 338). Более того, в том смысле, в каком употребляет это понятие Заде, расплывчатость сама по себе является расплывчатым понятием. В своем понятии расплывчатости Заде сваливает в одну кучу пять различных аспектов распознавания образов, а именно, аспекты, относящиеся к нечеткости границ, к зависимости от контекста, цели, субъективной оценки и к фамильному сходству. В результате совершенно непонятно, какой же аспект распознавания поддается формализации при помощи понятия расплывчатости (и поддается ли вообще хоть один) 39.

**L. Wittgenstein. Philosophical Investigations, p. 32.

74

виду не просто необозримый характер соответствующей дизъюнкции, обусловленный тем, что в процессе распознавания используется очень много перекрывающих друг друга признаков, в силу чего ею нельзя оперировать. Последовательно продолжая ход его рассуждений, уместно заключить, что не только каждый из признаков, упоминаемых им при рассмотрении фамильного сходства - осанка, цвет глаз, походка и т. д.,- не совпадает полностью у любых двух членов семьи, но что сами эти признаки в свою очередь представляют собой сеть пересекающихся подобий. Продолжая ту же аналогию, можно сказать, что каждое волокно состоит из волокон, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Таким образом, любые два члена семьи могут иметь фамильное сходство и в то же время не иметь никаких идентичных признаков. В анализе Витгенштейна подобие является исходным понятием, несводимым к списку или дизъюнкции идентичных по характеру, жестко определенных черт, как того требует "машинное мышление"*, .

Для тех, кто может опознать члена "семьи", не нужно умения перечислять какие бы то ни было точно совпадающие признаки, общие хотя бы для двух ее членов - не говоря уже о том, что нет основания полагать, что такие признаки вообще существуют. Действительно, формализация фамильного сходства в терминах точного подобия признаков привела бы к тому, что оно утратило бы свойство "открытости" для новых случаев,-свойство, которое составляет наиболее яркое проявление феномена узнавания этого типа. Независимо от уже построенного дизъюнктивного списка признаков в "семью" всегда можно ввести новый член^ признаки которого будут подобны признакам других ее членов, но в то же время не совпадут точно с какими-либо признаками последних; и тем не менее в некоторых ситуациях этот член можно будет распознать как принадлежащий к той же "семье", что и остальные.

Этот сложный, но очень часто встречающийся тип распознавания использует особую комбинацию всех трех вышеописанных форм "переработки информации": периферийное сознание, "ин-сайт" и обращение к контексту. Начнем с того, что этот процесс протекает в скрытой форме. В нем используется информация, которая остается, так сказать, на краю сферы сознания. Для того чтобы понять, какую роль играет в нем интуиция, мы должны прежде всего выделить различии между "родоотносящим" и "типоотносящим" узнаванием, хотя у А. Гурвича оба эти понятия

Этот анализ получил дальнейшую разработку у Р. Бамбру (R. Bambrough. Universal and Family Resemblances).

75

взаимозаменимы. Согласно Гурвичу, родоотносящее распознавание зависит от скрытых ориентиров, которые всегда можно представить в явной форме. Распознавание типоотносящее - в том смысле, в каком мы до сих пор использовали это понятие,- зависит от подобий, которые не могут быть объективированы. Следовательно, распознавание типичного в отличие от распознавания родового требует интуитивного упорядочения относительно некоторой парадигмы. Парадигма выполняет свои функции постольку, поскольку является самым отчетливым проявлением того, что, по существу, делает все элементы элементами именно данной группы. Наконец, распознавание в терминах близости к парадигме есть не что иное, как форма обращения к контексту.

Л.Витгенштейн отмечает, что "осмысленное представление - это именно такое понимание, которое заключается в улавливании связей"*. Следуя Витгенштейну, мы называли эту комбинацию периферийного сознания, "инсайта" и зависимости от контекста "осмысленным разбиением на группы - осмысленной группировкой". Эта форма процесса "переработки информации" человеком не менее важна, чем те три основные формы обработки информации, которые входят в нее как составные части.

Расположим в порядке возрастания трудности те условия, при которых человек в состоянии узнавать объекты.

1) Распознаваемый объект может быть повернут, неполон, искажен,

сопровождаться шумами, помехами.

2)Признаки, необходимые для узнавания, могут быть столь "тонки и многочисленны", что даже если бы их и можно было формализовать, то все равно по мере добавления новых подлежащих узнаванию

объектов с их признаками дерево поиска стало бы чрезвычайно

громоздким.

3)Признаки могут зависеть как от внешнего, так и от внутреннего

контекста, поэтому их бесконтекстная спецификация может оказаться

невозможной-

4)Возможно отсутствие общих признаков при наличии "сложной сети

перекрывающихся подобий", которая может служить для выделения все

новых и новых вариаций.

Следовательно, всякая система, претендующая на адекватность человеческому распознаванию, должна быть в состоянии:

1)для данного конкретного объекта отличать существенные признаки

от несущественных;

2)использовать неявные ориентиры, хранящиеся на периферия сознания;

3)учитывать контекст;

*Ibid, p. 49.

76

4) воспринимать индивидуальное как типичное, то есть определять отношение индивидуального к некоторой парадигме.

Поскольку распознавание образов даже умеренной сложности может потребовать использования всех четырех форм процесса "переработки информации" человеком, исследования в области машинного распознавания объектов не продвинулись дальше многотрудного узнавания простых изображений типа печатных букв разных шрифтов и цифр почтового кода. Но общепризнан­но, что до тех пор, пока не произойдет существенного сдвига в работах по распознаванию образов, невозможен дальнейший про­гресс в области моделирования игр, автоматического перевода и машинного решения задач.

Заключение

Итак, мы выяснили, что основная проблема, стоящая перед теми, кто пытается использовать ЭЦВМ для моделирования разумного поведения человека, заключается в необходимости представления каждой альтернативы в четкой форме. При моделировании игр экспоненциальный рост дерева альтернатив требует ограничения числа прослеживаемых путей; в сложных играх, таких, как шахматы, существующие в настоящее время программы не в состоянии выбирать наиболее многообещающие ходы. В проблематике решения задач вопрос упирается не только в то, как вести избирательный поиск по дереву явно заданных альтернатив, но и в то, как структурировать задачу, обеспечив тем самым возможность начала процесса поиска. В области автоматического перевода в связи с тончайшими нюансами, характерными для естественного языка, возникают неясности уже на уровне самих элементов, подлежащих обработке. В распознавании образов безнадежно переплетаются все три вышеупомянутые проблемы; кроме того, дело усложняется тем, что типичность и подобие, по-видимому, являются неотъемлемыми составляющими восприятия. Все эти трудности и явились причиной того, что через пять лет после начала работы над "моделированием процесса познания" в этой области наступило затишье40.

Ни одно из предсказаний Саймона не сбылось. Два первых предсказания, касающиеся умения машин играть в шахматы и доказывать математические теоремы, своим провалом поставили под сомнение и третье его предсказание, касающееся психологической теории поведения человека. Несмотря на доверчивость и рвение, с которыми психологи взялись за дело, за протекшие десять лет психологические теории в своем большинстве не Приняли форму программ для вычислительных машин-

77

Вместо обещанных триумфов отчетливо проступил общий контур развития: удачное моделирование простых механических форм процесса переработки информации, связанные с этим радужные надежды и, наконец, их крушение при столкновении с более сложными формами поведения. Предсказания Саймона оказались просто еще одним примером явления, которое Бар-Хиллел назвал "обманчивостью первого удачного шага"*. Однако сам Саймон не пришел к такому отрезвляющему выводу. В своем последнем предсказании, сделанном в 1965 г., он заявил, что "не более чем через 20 лет машины смогут выполнять ту же работу, которая под силу человеку"**.

Часть II нашей книги посвящена обсуждению причин столь непоколебимого оптимизма. Но сначала мы должны провести анализ работ в области "искусственного интеллекта", пришедшего на смену выдохшемуся "моделированию процесса по-

знания"41

Работа Э.Тофлера "Грядущий шок" представляет собой блестящую вариацию на ту же тему "первого шага" (см. гл. 2, с. 76).

** H.S imon. The Shape of Automation for Men and Management- New York, Harper and Row, 1965, p. 96.

78

Глава 2. ВТОРОЙ ЭТАП

(1962-1967)

ПРОЦЕССЫ ПЕРЕРАБОТКИ СЕМАНТИЧЕСКОЙ ИНФОРМАЦИИ

Для того чтобы определить место первого этапа в общей картине развития и дать представление о том, что ожидалось и что было сделано на втором этапе, начнем с того, что приведем цитату из краткого обзора истории работ по "машинному интеллекту", произведенного М.Минским:

"В начале 50-х годов, когда универсальные вычислительные машины стали доступным средством научных изысканий, кибернетика распалась... на три главных направления, В исследованиях, происходивших в рамках первого из них, продолжались поиски простых фундаментальных принципов. Целью этих поисков стало отыскание того, что мы могли бы назвать "минимальными самоорганизующимися системами". Для этого подхода характерна установка на построение большого набора, как правило, однотипных элементов, который, будучи организован в некоторую структуру с очень слабыми ограничениями и погружен в соответствующую внешнюю среду, начинает вести себя "адаптивным" образом. В конечном счете можно полагать, что разумное поведение возникает на основе эволюции такого рода систем"*.

Поскольку исследователи, до сих пор придерживающиеся этого направления (его иногда называют кибернетикой) 42,не создали ничего интересного - несмотря на то, что выразитель соответствующих идей Ф.Розенблат является автором самых фантастических предсказаний и заявлений**,- здесь мы не будем касаться их работ.

* М. Minsky. introduction.-In: M. M I n s k у (ed). Semantic Information Processing, Cambridge, p, 6-7.

** Например, следующее сообщение, помещенное в "Chicago Tribune" от 7 июня 1963г.: "Вчера один из сотрудников Корнелльского университета, специалист по обучающимся машинам, сообщил о разработке машины, которая может выдавать на печать текст любого воспринимаемого ею выступления на уровне секретаря-машинистки. Ожидается, что к осени (Sic! - Х.Д-) устройство будет готово. Ф. Розенблат, руководитель проводимых в Корнелльском университете разработок по моделированию познающих систем, сказал, что эта машина станет самым крупным "мыслящим" устройством, известным на сегодняшний день, Розенблат выступил с этим заявлением на одном из совещаний по обучающимся машинам, которое проходило в Технологическом институте Северо-западного университета".

В своей математической работе "Перцептроны" (Cambridge, Mass,, M.I.T. Press, 1969} M. Минский и С. Пейперт гораздо менее оптимистически оценивают исследования в области перцептронов: "Перцептроны широко рекламировались как машины для "распознавания образов" или "обу-

79

"Второе важное направление включает в себя попытки построения действующих моделей поведения человека-., при этом требуется, чтобы поведение машины было адекватно поведению испытуемого../'*

"Хороший обзор результатов, полученных в этой области до 1961 г., дается в книге "Вычислительные машины и мышление", редакторы которой - Э.Фейгенбаум и Дж.Фельдман - выполняли свою диссертационную работу в исследовательской группе института Карнеги"**,

Имеются в виду именно те исследования в области моделирования процесса познания, проводимые Ньюэллом и Саймоном, критике которых была посвящена гл.1. Минский также критически относится к этим работам; в частности, в статье, написанной им где-то в конце первого этапа, он говорит;

"Методы, дающие неплохие результаты при решении простых задач, с большим трудом удается распространить на сложные задачи. Дальнейшее их развитие потребует реализации новых идей, так как в настоящее время мы вплотную сталкиваемся с очень трудными задачами"***.

Так звучит в устах Минского признание уже отмеченного нами застоя. Тем не менее Минский вместе со своей группой в Массачусетс ком технологическом институте берется выдвинуть новые идеи и реализовать их:

"Третье направление, которое мы будем называть искусственным интеллектом представляет собой попытку построения "разумных машин" без претензии на создание простейших биологических или "гуманоидных" систем. Исследователи, работающие в этом направлении, считают разра-

чающиеся машины" и как таковые обсуждались в многочисленных книгах, журнальных статьях и объемистых "отчетах". Большая часть этих творений», лишена научной ценности" [М, Минский, С. Пейперт. Пер-цептроны. М., 1971, с. 10); «схемы Розенблатз [1958] быстро укоренились, и в скором времени буквально сотни групп, больших и малых, стали проводить опыты с этой моделью под видом либо "обучающейся машины", либо "адаптивной", то есть "самоорганизующейся" системы, либо систем! "автоматического управления".

Результаты этих сотен проектов и опытов, как правило, разочаровывали, а объяснения не убеждали. Машины обычно хорошо еели себя на очень простых задачах, но весьма быстро сдавали позиции, как только порученные им задания становились сложнее» (там же, с. 25) .

В свете этих практических трудностей и теоретических ограничений, обрисованных Минским и Пейпертом, энтузиазм по поводу ожидающего перцептроны будущего представляет собой идеальную иллюстрацию эффекта "обманчивости первого шага"43 (см- подстрочное примечание на с, 78) , Характерное выражение подобная ошибочная экстраполяция

нашла в заявлении Тофлера («Future Shock)), p, 186): "Эксперименты

Фрэнка Розенблата и других доказывают, что машины могут учиться на своих ошибках, улучшать свои результаты, а в случае некоторых ограниченных типов процесса обучения они в состоянии превзойти человека". Тофлер ничего не говорит о том, насколько серьезны эти ограничения.

* M.Minsk у. Introduction.-In: M. M i n s k у (ed.K Semantic Information Processing, p. 7,

** Ibid,, p. 8.

*** M,M i n s ky. Descriptive Languages and Problem Solving.-In: M.M insky (ed.). Semantic Information Processing, p. 419.

80

назад содержание далее



ПОИСК:




© FILOSOF.HISTORIC.RU 2001–2021
Все права на тексты книг принадлежат их авторам!

При копировании страниц проекта обязательно ставить ссылку:
'Электронная библиотека по философии - http://filosof.historic.ru'
Сайт создан при помощи Богданова В.В. (ТТИ ЮФУ в г.Таганроге)