Фодор Д., Чихара Ч.
Операционализм и обыденный язык. 1965
Fodor J., Chihara Ch. Operationalism and Ordinary Language // Fodor J. Representations. © The MIT Press. Camb ., Mass ., 1981. Перевод выполнен А. В. Пономаревой. Впервые статья была опубликована в журнале: American Philosophical Quaterly . 1965, v . 2, № 4. - Прим. ред.
ВСТУПЛЕНИЕ
Эта статья, посвященная некоторым идеям позднего Витгенштейна, направлена на выявление отношения между философией психологии Витгенштейна с одной стороны, и с другой, - его философией языка, эпистемологией, и его представлением о природе философского знания. Мы придерживаемся того мнения, что последние работы Витгенштейна содержат логически последовательное учение, в котором анализ доказательства и языка в духе операционализма служит опорой для философской психологии, которую можно назвать «логическим бихевиоризмом».
Мы также будем утверждать, что имеются сильные основания для неприятия философской теории, имплицитно присутствующей в работах позднего Витгенштейна. В частности, во-первых, мы приведем аргументы в пользу того, что позиция Витгенштейна ведет к некоторым неправдоподобным выводам относительно природы языка и психологии; во-вторых, мы покажем, что аргументация самого Витгенштейна не является убедительной, и, в-третьих, мы постараемся набросать некоторый альтернативный проект, который позволит избежать многих трудностей, скрытых в философии Витгенштейна. Разоблачая и отрицая операционализм, который является основой работ позднего Витгенштейна, мы, тем не менее, считаем, что ни в коей мере не умаляем значимости специального анализа конкретных философских проблем.
I
Среди философских проблем, которые стремился разрешить Витгенштейн, есть проблема «познания других сознаний». Одним из аспектов этой старой проблемы является вопрос: «Какое обоснование, если, конечно, оно возможно, может быть дано сформулированному на основе чьего-то поведения утверждению, что этот кто-то находится в определенном состоянии?». На данный вопрос скептик отвечает: «Никакого хорошего обоснования вообще». Среди основных мотивов обращения позднего Витгенштейна к философской психологии есть такой, который показывает, что указанный скептический ответ основан на неправильных представлениях и логической непоследовательности.
Что касается аргументации философских скептиков, то здесь в качестве посылки принимается, что нет ни логических, ни концептуальных отношений между утверждениями о ментальных состояниях и высказываниями о поведении, то есть отсутствует такая связь, которая бы позволила на основании некоторых утверждений об определенном поведении личности обосновать или подтвердить, что ментальные состояния могут быть приписаны именно этой личности. Из этого скептик заключает, что только сама эта личность, и никакая другая, может достаточно правдиво сказать о том, что испытывает боль, размышляет, имеет те или иные мотивы и т. д. Поскольку ее знание - знание «из первых рук» - необходимо ограничено ее собственным случаем, то, в силу только что указанной посылки, отнесение тех или иных ментальных предикатов к другой личности оказывается зависимым от логически ненадежных выводов. Попытки делать такие выводы на основе аналогий и связей не являются убедительными.
Предлагались различные ответы на эту аргументацию, которые прямо не оспаривают истинность посылки. Например, иногда провозглашается, что, по крайней мере, в некоторых случаях, вывод от поведения к ментальным состояниям вообще не является предметом обсуждения в психологии. Так, мы нередко видим, что кто-то испытывает боль, и в этих случаях мы не можем быть точно информированы для того, чтобы сделать заключение, что он испытывает боль. Несмотря на это, скептик должен выступить против этого аргумента, что и снимет данный вопрос. Таким образом, важной проблемой оказывается следующая: является ли оправданной чья-либо претензия видеть, что другой испытывает боль? Так, физик, смотря на следы в камере Вильсона, может иметь оправданное суждение, что заряженная частица прошла через камеру. Это происходит потому, что здесь существует подтверждение требования, что некоторые виды следов показывают наличие и движение частиц. Физик может объяснить не только то, как он может обнаружить частицы, но также и почему методы, которые он употребляет, являются методами обнаружения частиц. Здесь скептик может возразить: то, что необходимо в случае с чьей-либо болью, есть в некотором роде подтверждение требования, что наблюдая за поведением личности, любой может видеть, что он испытывает боль.
Позиция Витгенштейна в споре со скептиком состоит в критике его посылок, попытке показать, что действительно существуют концептуальные отношения между утверждениями о поведении и утверждениями о ментальных событиях, процессах и состояниях. Витгенштейн утверждает, что во многих случаях наше знание о ментальных состояниях какой-либо личности основано на чем-то другом, отличном от наблюдаемой, эмпирической корреляции или аргументе по аналогии, а именно, на концептуальной или лингвистической связи.
Считать, что скептическая предпосылка ложная, означает ipso facto 2 примкнуть к некоторой версии логического бихевиоризма, где под «логическим бихевиоризмом» мы подразумеваем учение, в котором рассматриваются логические или концептуальные отношения такого вида, который отрицаем скептической посылкой 3. Какой из форм логического бихевиоризма кто-либо придерживается, зависит от природы используемой логической связи. Наиболее сильная форма настаивает на том, что утверждения о ментальных состояниях можно перевести в утверждения о поведении. Витгенштейн, как мы постараемся доказывать, придерживается более слабой версии.
II
Как это хорошо известно, Витгенштейн считал, что философские проблемы обычно рождаются из искажений и неправильных толкований обыденного языка (PI, §§ 109, 122, 194) 4. «Философия, - говорит он, - есть борьба против очарования, которое формы выражения оказывают на нас» (ВВ, с. 27). Таким образом, Витгенштейн многократно предупреждает нас против впадения в заблуждение из-за внешней похожести некоторых формы выражений (ВВ, с, 16), и, чтобы избежать философских недоразумений, мы должны отличать «поверхностную грамматику» предложений от их «глубинной грамматики» (PI, §§ 11, 664). Например, хотя грамматика предложения «У А есть золотой зуб» существенно не отличается от предложения «У А есть больной зуб», явное сходство скрывает важные понятийные различия (ВВ. с. 49, 53; PI, §§ 288-293). Игнорирование этих различий приводит философов к предположению, что действительно существует проблема нашего познания других сознаний. И задача философа витгенштейневского толка - решить указанную проблему обретением ясной точки зрения о функционировании языка боли в этом и других случаях.
Метод философской терапии Витгенштейна включает в себя принятие определенной точки зрения на язык и значение. На страницах «Философских исследований» Витгенштейн говорит, что «речь при помощи языка есть вид деятельности» (PI, § 23) и что если мы способны видеть, что внешне похожие выражения играют совсем различные роли, то мы должны иметь в виду бесконечное число видов деятельности, использующей язык, или «языковых игр», в которых мы участвуем (ВВ, с. 67-68).
Очевидно, Витгенштейн считал, что анализ слова включает в себя демонстрацию роли или употребления этого слова в различных языковых играх, в которых оно проявляется. Он даже внушал такую мысль, что мы «думаем о словах как инструментах, определяемых их употреблением...» (ВВ, с. 67).
Такое понятие анализа достаточно естественно приводит к операционалистской точке зрения на значение определенных видов предикатов. Дело в том, что в случаях, когда имеет смысл говорить о предикате, который некто определил, что он применим, одна из основных языковых игр, в которую мастер поговорить научился играть, и состоит в создании и описании таких определений. Рассмотрим, например, одну из подобных языковых игр, которые придают значение таким словам, как «длина», то есть чему-то говорящему об измерениях физических объектов. Для описания этой игры некто должен будет составить список процедур, состоящих в измерении длин; конечно овладение (по крайней мере, некоторыми из них) такими процедурами будет составлять большую часть в изучении этой игры. «Значение слова «длина» познается при помощи других вещей, изучением того, что значит определить длину» (PI , р. 225). Вот так Витгенштейн комментирует аналогичный случай: «Здесь обучение языку означает не объяснение, а натаскивание» (PI, § 5). Для Витгенштейна: «Понимать предложение означает понимать язык». «Понимать язык значит искусно владеть техникой» (PI, § 199).
Коротко говоря, частично компетентность в языковой игре, имеющей дело с «длиной», состоит в способности установить истинность высказываний, подобных таким, как: « X имеет длину 3 фута», осуществляя соответствующие действия, например, с линейками, дальномерами и т. д. Философский анализ «длины» в той степени, в какой он стремится слиться с языковой игрой, затеянной вокруг этого слова, должен поэтому обратиться к действиям, которые определяют уместность высказываний о длине. В конце концов, настолько, насколько значение слова само по себе определено правилами, применяемыми в языковой игре, к которой оно принадлежит, обращение к таким действиям будет существенным для характеристики значения таких утверждений, как «3 фута длиной». Именно подобным путем мы приходим к точке зрения о том, что соответствующие действия для определения уместности предиката концептуально связаны с самим этим предикатом 5.
По аналогии мы можем увидеть, что анализ таких слов, как: «боль», «мотив», «сон» и т. д. будет inter alia 6 включать артикуляцию действий или наблюдения в терминах, в которых мы определяем, что некто испытывает боль или что у него такой и такой мотив, или ему снилось и т. д. (PI, с. 224). Но, очевидно, что такие определения в конечном счете сделаны на основе поведения индивидуума, которому эти высказывания приписываются (здесь поведение берется в широком смысле, включая вербальные сообщения). Так, для Витгенштейна обращение к типичным чертам болевого поведения, на основании которых мы определяем, что некто испытывает боль, существенно для физического анализа слова «боль», также как обращение к действиям, с помощью которых мы определяем уместность таких высказываний, как: «3 фута длиной», существенно для философского анализа слова «длина». В обоих