А.А. Гусейнов Закон насилия и закон любви. 2004

(теоретический комментарий к одноименному трактату

Л.Н. Толстого)

Человек. Наука. Цивилизация: К 70-летию академика РАН В.С.Степина. М.: Канон+, 2004

В рамках исследовательских предпочтений академика В.С.Степина одной из ведущих в последние годы является идея типов цивилизационного развития. Она, на мой взгляд, возникла из стремления снять односторонности философско-исторических теорий, которые в одном случае видели в развитии общества совокупность изолированных, замкнутых в себе цивилизаций, а в других - вытягивали его в единую прерывно-непрерывную, постоянно прогрессирующую линию. Суть этой идеи заключается в том, что конкретное множество обществ имеет типовое сходство, которое задается основополагающими жизненными (мировоззренческими) смыслами (универсалиями культуры), ориентирующими человека в мире. Поэтому критерию Степин выделил два типа развития - традиционалистский и техногенный. Рассмотрев жизненные смыслы техногенного типа цивилизационного развития (такие как деятельный активизм, инновационный пафос, научная рациональность, индивидуализм, воля к власти и т.д.), показав, что именно этот глубинный ценностный каркас предопределил его колоссальные успехи в материальном, социальном и нравственном благоустройстве общества, он пришел к выводу, согласно которому техногенная цивилизация к настоящему времени достигла предела своих возможностей. Так называемая глобальные опасности, нависшие над человечеством, следует считать одним из свидетельств этого. Речь идет о том, что возникли новые вызовы, ответа на которые нельзя уже найти в рамках апробированных в течение столетий форм общественной жизни. На повестке дня стоит вопрос об изменении самого типа развития, преобразовании коренных жизнеориентирующих смыслов человеческой деятельности. Поиск точек зарождения и роста новых жизненных ориентиров - таково одно из основных актуальных направлений философских и гуманитарных наук.

Исходя из этой общеметодологической установки, академик Степин увидел, в частности, перспективность исследования проблемы ненасилия. Показав, что современная наука и техническое творчество втягивают в орбиту человеческой деятельности новые объекты, представляющие собой саморазвивающиеся системы, которым свойственны "синергетические" эффекты и которые имеют человекоразмерный характер, в результате чего складывается другая, не столь бездушная как раньше, картина мира, он пишет: "Важно, чтобы человечество от старых менталитетов техногенной цивилизации перешло к новому видению мира. Новый способ жизни в этом мире обязательно будет включать в себя стратегию ненасилия. Когда я работаю с объектом, в который я сам включен, то насильственное, грубое его переделывание может вызвать катастрофические последствия для меня самого. Ибо, трансформируя объект, я изменяю свои собственные связи и функции. В этом случае неизбежны определенные ограничения моей деятельности, ориентированные на выбор только таких возможных сценариев изменения мира, в которых обеспечиваются стратегия выживания. И эти ограничения основываются не только на объективных знаниях, возможных линиях развития объектов, но и на определенных ценностях, понимании приоритета добра, красоты и человеческой жизни. Если это новое мировоззрение является условием выживания человечества, то этику ненасилия по справедливости следует считать фундаментальной и, я бы добавил самой лучшей, вдохновляющей частью этого мировоззрения" [1].

Одну из самых глубоких обоснований и разработок идеи ненасилия в наше время предложил Лев Николаевич Толстой. В обобщенно-итоговой форме Толстой изложил свои взгляды в работе "Закон насилия и закон любви". Предлагая теоретический комментарий к ней, я бы хотел прежде всего акцентировать следующие два момента, которые существенны для Толстого и в то же время представляют особую актуальность в свете последующих дискуссий по этой теме: а) ненасилие - не символ веры, а прежде всего доказательное философское обобщение; б) оно тождественно закону любви, является его адекватным выражением в современную эпоху.

* * *

"Закон насилия и закон любви" - духовное завещание Толстого. В этом произведении, оконченном 8 июля 1908 года, 80-летний старик, стоя у края гроба, как он сам выражается, свидетельствует правду жизни такой, какой он её продумал своим беспощадным умом и выстрадал своей богатой возможностями и искушениями личной судьбой.

"Закон насилия и закон любви", как и всякое оригинальное произведение, трудно отнести к какому-либо жанру: Это - и исповедальный рассказ, и объективное исследование, и мудрое наставление, и научный труд. Оно убеждает и доказывает одновременно, имея своим предназначением как ежедневное духовно укрепляющее чтение, так и серьезное, требующее высокой дисциплины ума изучение. Условно (и только условно) его можно было бы назвать трактатом, имея в виду, что так именуются сопоставимые по размеру философско-наставительные работы любимых Толстым авторов - Сенеки, Руссо, Шопенгауэра.

Ситуация с жанровой неопределенностью этого произведения очень показательна. С чем-то похожим мы сталкиваемся каждый раз, когда речь идет о текстах, задающих новые программы человеческой жизнедеятельности, претендующие на безусловную истинность. В самом деле, к какому жанру отнести, под какое более общее понятие подвести тексты Корана, Евангелий, Торы?! Каждое из этих произведений является в своем роде единственным. Место Толстого не в том ряду, где располагаются Аристотель, Декарт, Гегель, хотя его всё чаще включают в учебники по истории философии и многие профессора философии препарируют его на свой академический манер, усматривая в нем то предтечу экзистенциализма, то образцовый случай русского типа философствования, то еще что-либо подобное. Он ближе к другому ряду, размерность которого задается именами Моисея, Иисуса, Мухаммеда, Лютера, хотя и в него он полностью не умещается. Толстой представляет собой синтез тех и других: с первыми его роднит то, что он не выходит за рамки выводов, которые удостоверяются опытом и логикой, со вторыми - то, что средоточием его духовных усилий является религиозный взгляд на мир. Но он в то же время отличается от них: от философов он отличается тем, что его интересует не познание бытия, а осознание его непознаваемого смысла, от религиозных реформаторов - тем, что он занят не разгадыванием или выдумыванием того, что Бог сказал нам, ибо этого знать невозможно, а тем только, что мы можем сказать о Боге. Толстой является религиозным реформатором эпохи доказательного знания и рационального дискурса. Если исходить из того, что религия и научная рациональность являются духовными символами первая Востока, вторая Запада, то жизненная программа Толстого является их синтезом.

* * *

Величайшее открытие Толстого состояло в том, что разум в своем правильном применении подводит к закону любви как к выражению смысла человеческого существования, или, что одно и то же, заповедь любви Христа, понятая как закон, который не знает никаких исключений, и именно тогда, когда она понята как такой закон, вполне поддается разумному, не нуждающемуся ни в каких чудесах и таинствах обоснованию. Он по-новому определил место и роль разума в человеческой жизни.

В философии, начиная с античности, превалировал взгляд, согласно которому разум является инстанцией, ответственной за истину, правильное (адекватное) знание о мире. Соответственно его качество отождествлялось с качеством познавательного инструментария, который исследовался в логике, учении о методе. Практическое применение разума усматривалось в том, что он управляет аффектами, чувствами, желаниями, упорядочивая и ограничивая их в соответствии с правильными суждениями. Он господствует над эмоционально-аффективной сферой, представляя в человеке некую сверхчеловеческую, божественную инстанцию. Отношения разума и аффектов рассматривались как отношения высшего и низшего начал, которые характеризуются разной степенью напряженности от безжалостного укрощения наподобие того, как возница укрощает строптивых коней, до любящего властвования, наподобие того, как отец властвует над послушными детьми, но в любом случае всегда содержит в себе элемент подавления, репрессивности. При этом разум считался не просто чем-то более высоким, чем чувства, но в известном смысле чужеродным им. Даже у Аристотеля, в психологии и этике которого отношения разумной и неразумной частей души допускают некое взаимопонимание, последнее достигается тогда, когда аффекты настроены на то, чтобы слушаться указаний разума.

Верховная роль разума обосновывалась тем, что он как бы представительствует в индивиде от имени природы в целом и является по отношению к его собственно человеческой природной сущности до такой степени внешним, что не участвует даже в определении целей человеческой деятельности; последние задаются чувствами, желаниями, и задача разума состоит в том, чтобы через адекватные средства, корректируя, сдерживая, ограничивая эти цели, вписывать их в объективный мир. При этом нельзя сказать, что сам разум рассматривался в качестве средства по отношению к чувствам; это верно, и то с большими оговорками, для определенных гедонистических школ, господствующим же оставался взгляд, придававший разуму самоценное значение. У Платона философы-мудрецы становятся правителями нехотя, в порядке долга, самим бы им хотелось оставаться погруженными в чистое созерцание. У Аристотеля рассудительный разум, имеющий дело со страстями и поступками, занимается не до конца своим делом и приводит лишь ко второй эвдемонии, первая (высшая) эвдемония достигается в теоретической (а не практической) деятельности разума. Разум связан с другими способностями души приблизительно так же, как царская особа с подданными: царь, конечно, вынужден заниматься делами подданных хотя бы в такой форме, чтобы поручить кому-то заниматься ими, но в своей собственной царской стихии он находится тогда, когда занят собой. Воплощением философско-аристократического интеллектуализма явился взгляд, согласно которому этика рассматривалась как продолжение гносеологии и ее обслуживание, что наиболее полно выразилось в этических учениях, обосновывавших идеал созерцательного блаженства.

На исходе Нового времени пришел конец представлению о разуме как высшей силе, способной упорядочить хаос страстей, а вместе с ним и убеждению, что правильное поведение является следствием правильного знания о мире. Общественные преобразования, ко