Парсонс Т. О построении теории социальных систем.
Парсонс Т. О построении теории социальных систем: интеллектуальная автобиография\\ Система современных обществ. - М., 1998. - 270 с.-С.207-268.
О ПОСТРОЕНИИ ТЕОРИИ СОЦИАЛЬНЫХ СИСТЕМ:
ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ АВТОБИОГРАФИЯ.
Редакторы просили своих авторов писать автобиографично и неформально. В этом духе я и могу сразу начать с заявления, что главным предметом этой статьи является эволюция моих взглядов в сфере обобщенного теоретического анализа человеческого действия, как
такового, и особенно его социальных аспектов, то есть в теории социальной системы. Такой научный интерес требовал объединения знаний из различных областей и в таких сочетаниях, которые нечасто используются людьми, больше меня склонными к дисциплинарной специализации.
Возможно, я был подготовлен к такому синтетическому мышлению тем, что получил весьма неординарное образование. Будучи студентом Амхерст-колледжа вслед за старшим братом, избравшим медицину, я намеревался сосредоточиться на биологии, с перспективой либо аспирантуры в этой области, либо чисто медицинской карьеры. Но в 1923 г., на предпоследнем году обучения там, под сильным влиянием своеобразного <институционального экономиста> Уолтона Хамилтона я увлекся общественными науками. Но в тот момент все мои планы были нарушены увольнением (под конец предпоследнего года обучения) президента колледжа Александра Миклджона. Осенью, к
началу нового учебного года ни одного из профессоров, чьи курсы я выбрал, уже не было. Я собирался посещать дополнительные курсы по биологии, некоторые по философии (включая курс по <Критике чистого разума> И. Канта) и некоторые по английской литературе.
С самого начала я допускал возможность продолжить свои занятия в аспирантуре. Но хотя социология в распространенном тогда довольно расплывчатом и туманном ее образе привлекала меня, обычные американские программы для аспирантов - нет. Когда мой дядя
предложил оплатить год обучения за границей, я выбрал Лондонскую школу экономики. Особенно манили меня туда имена Л.Т. Хобхауза, Р. Тони и X. Ласки. И только после прибытия на место я открыл человека, который интеллектуально оказался для меня самым важным, - Бронислава Малиновского, социального антрополога.
В Лондоне я не был кандидатом на ученую степень и мои планы были неопределенными, так что я был готов ухватиться за предложение участвовать в программе по обмену стипендиатами с Германией, куда меня рекомендовал Отто Мантеи-Цорн, с которым я работал в
207
семинаре по немецкой философии в Амхерст-колледже и который годом позже предпринял много усилий для моего назначения преподавателем экономики в том же колледже. Я был направлен в Гейдельберг не по собственному выбору, но попал именно туда, где влияние Макса Вебера (умершего за пять лет до того) было наисильнейшн.м.
Примечательно, что я не помню, где услыхал впервые его имя - в Амхерсте или в Лондоне. Работы Вебера, особенно <Протестантская этика и дух капитализма> (которую я несколькими годами позже перевел на английский язык [1; 53]), сразу произвели на меня сильное впечатление. Собираясь в Гейдельберг, я не имел намерения получить ученую степень, но затем узнал, что это можно сделать, получив зачет всего за три семестра, сдав устные экзамены и написав диссертацию. Я решил писать ее под руководством Эдгара Залина (позднее он работал в Базеле, Швейцария) на тему <Понятие капитализма в новой немецкой литературе>. Я начал с дискуссии о Карле Марксе, затем остановился на некоторых менее значимых фигурах, таких, как Луйо Брентано, и основное внимание уделил Вернеру Зомбарту (автору огромного труда <Современный капитализм> [4; 46]) и Максу Веберу. В этой работе определились два главных направления моих будущих научных интересов: во-первых, природа капитализма как социоэкономической системы и, во-вторых, исследования Вебера как теоретика социологии.
За год преподавания в Амхерсте, которое оставляло время для усердной работы над моей диссертацией, постепенно стало ясно, что мне нужно глубже вникнуть в отношения между экономической и социологической теориями. В особенности я благодарен за это дискуссиям с Ричардом Мериамом, который пришел в Амхерст как глава факультета экономики уже после получения мною степени. Мериам убедил меня, что, хотя экономическая теория и была одним из моих экзаменационных предметов в Гейдельберге, мне нужно знать о ней гораздо больше, и я решил сделать приобретение этого знания своей ближайшей задачей. Хотя немецкий <Dr. Phil.> не был равноценен добротному американскому <доктору философии> (Ph. D.), я решил не претендовать на звание последнего. Мериам рекомендовал мне идти в Гарвард и устроил мое назначение туда преподавателем на осенний семестр 1927 г.
Аллин Янг, в то время, может быть, наиболее интересный для меня человек, как раз тогда уехал в Англию, но мне удалось наладить контакты с гарвардскими экономистами Ф.У. Тауссигом, Т.Н. Карвером, У.3. Рипли и Иозефом Шумпетером (который в тот момент был на должности приглашенного профессора, хотя позднее он получил постоянное место в Гарварде). Эдвин Гей, историк-экономист, хорошо знал немецкую интеллектуальную среду Гейдельберга и симпатизировал моим интересам, сложившимся в результате обучения там.
208
Мериам был совершенно прав, утверждая, что знание экономической теории, которое я мог бы приобрести в Гарварде, далеко превосходило то, чему меня учили в Гейдельберге. Постепенно выяснилось, что экономическую теорию следует рассматривать внутри своего
рода теоретической матрицы, в которую была бы включена и социологическая теория. В первый раз я попытался высказать эту идею в нескольких статьях, которые Тауссиг доброжелательно опубликовал в <Quarterly Journal of Economics> [47], будучи тогда его редактором. Более важным, однако, оказалось мое решение исследовать эту тему в творчестве Алфреда Маршалла (который в то время был высшим авторитетом в <ортодоксальной>, или <неоклассической>, экономической теории), с намерением извлечь на свет <социологию> Маршалла и проанализировать способ ее сочетания с его строго экономической теорией. Результаты, опубликованные в 1931-1932 гг. [21; 22], представили первую стадию моей теоретической ориентации, которая, как мне казалось, обещает превзойти уровень, достигнутый моими учителями в деле соединения теоретических структур этих двух дисциплин.
В этом смысле общение с Шумпетером особенно помогало мне, так как в вопросах, касающихся пределов действия экономической теории, он был строгий конструктивист в отличие от Маршалла, не желавшего проводить никаких четких границ. Знание трудов Вильфредо Парето, приобретенное собственными усилиями и через общение с Л. Хендерсоном, также было чрезвычайно важным. Парето был
выдающимся экономистом-теоретиком, во многом работавшим в той
же традиции, что и Шумпетер, но одновременно пытавшимся сформу-
лировать более широкую систему социологической теории, которая, на
его взгляд, включала и весьма строго определенную экономическую
теорию'. Поэтому и Шумпетер, и Парето служили как бы критической
точкой отсчета, от которой начинались попытки различить экономи-
ческие и социологические компоненты в мышлении Маршалла.
Из этого зародыша постепенно вырастал проект включения в об-
ширное исследование группы <новых европейских авторов> не только
Маршалла и Парето (о последнем я написал длинную, размером чуть
ли не в книгу, аналитическую статью вскоре после опубликования
исследований о Маршалле)^ но также М. Вебера и Э. Дюркгейма.
' Французскому изданию своей книги Парето дал название <Traite de sociologie generale>. Мне всегда казалось неудачным название английского перевода <Трактата...>, вышедшего несколькими годами позже моей работы <The mind and society> (<Сознание и общество>).
^ Как таковая эта статья никогда не публиковалась, но ее основное содержа-
ние после значительной переработки вошло в три главы о Парето в моей книге
<The structure of social action> 1231.
209
Общие идеи Вебера о природе современного капитализма, которая
была главной темой моей диссертации, и более конкретно его кон-
цепция о роли этики аскетического протестантизма в развитии
капитализма давали достаточное основание надеяться, что <кон-
вергенция> Маршалла-Парето-Вебера возможна.
Все больше и больше мне хотелось включить в задуманную схему
и Дюркгейма, но это было значительно труднее. Из этих четырех ав-
торов Дюркгейм, бесспорно, меньше всех занимался экономикой как
дисциплиной в техническом смысле этого термина. Кроме того, у меня
никогда не было таких наставников по Дюркгейму, какими были мои
гейдельбергские учителя по Веберу, а также Тауссиг и Шумпетер -
по Маршаллу и Хендерсон - по Парето. Ко всему прочему, представ-
ление о Дюркгейме, которое я получил, особенно от М. Гинсберга и
Б. Малиновского в Лондоне, не просто мало помогало, но положи-
тельно вводило в заблуждение, так что следовало предварительно
преодолеть многие неверные представления о Дюркгейме, Ключ к
пониманию его социологии, однако, имелся. Таким ключом стала
для меня первая большая работа Дюркгейма <О разделении обще-
ственного труда> (1893) [2; 9], которая удивительно редко упоми-'
налась в англоязычной литературе того периода. Внимательное изу-
чение этой книги показало, что результаты ее анализа действи-
тельно можно прямо связать с веберовским анализом капитализма, а
тот в свою очередь с маршалловской концепцией свободного пред-
принимательства. Тогда теория, как таковая, представляла бы скорее
социологические, нежели строго экономические, компоненты твор-
чества Парето и Вебера и, более опосредованно, Маршалла. Ком-
плекс основополагающих понятий касался институционального укла-
да собственности и особенно договора (контракта) - уклада, отлича- </