Часть 10.
ку при этом не восходят к определенному понятию химической связи, благодаря чему, в конце концов, приходишь к следующему; вода есть продукт плюса и минуса расширяемости (так я всегда буду выражаться ради краткости) материи тепла и льда. Однако этот плюс расширяемости, служащий причиной жидкости, также может быть только модификацией флюида, который применяется для данного процесса, поэтому нет никакой необходимости допускать в этом флюиде, например в воде, еще второй флюид, благодаря которому первый сам только, и стал теплым.
Что же касается понятия емкости, то оно в кроуфордовской теории очень узко, но его можно расширить, и тогда возражение, что «прежде, чем заботиться о емкости жидкости, должно быть объяснено ее возникновение», отпадает. Ибо эта жидкость и эта определенная емкость (т. е. эта определенная степень расширяемости) есть одно и то же. Лишь поскольку вода есть эта определенная жидкость, она имеет и эту определенную емкость, и наоборот, лишь, поскольку она имеет эту определенную емкость, она есть эта определенная жидкость. Если изменяется ее емкость, то меняется и степень жидкого состояния,* и наоборот, если полагают другую жидкость, то полагают и другую емкость.
Не существует никакой жидкости вообще, как и не возникает жидкости вообще, а какие жидкости возможны, здесь можно не рассматривать. Но отдельная, определенная жидкость при своем возникновении поглощает определенное количество тепла, именно поэтому и лишь постольку она есть эта определенная жидкость и эта определенная степень емкости.
· Можно выставить в качестве всеобщего основоположения, что степень емкости есть степень невозбудимости теплом
419
Совершенно правильно различили воздухообразные жидкости, которые разрушаются от холода, и такие, которые [им] неразрушимы. Первые, разрушаясь от давления или холода, выделяют большое количество тепла, спрашивается, откуда идет это различие. Мы замечаем, что в первом случае материя (вода) изменяет только свое внешнее состояние, как это делает, разрежаясь под колпаком, атмосферный воздух, который при этом не становится более горючим. В другом случае, напротив, изменяется внутреннее динамическое соотношение, и воздухообразные жидкости, разрушимые только посредством разложения, уже не являются различными — но, тем не менее — состояниями воды, как пар, а являются своеобразными и отличными от других материями.*
Мне кажется, что между кроуфордовской теорией тепла (за исключением гипотез старой химии, которые примешаны в нее, но не относятся к самой ее сути) и теорией новых химиков нет такого большого различия, как это принято считать. В конце концов, все отличие лежит в языке. Язык химиков, который они с выгодой используют, популярнее и более соразмерен с обыденными представлениями; язык Кроуфорда более фило-
* Последний пассаж в первом издании звучит так. «Первые, разрушаясь от давления или холода, выделяют большое количество тепла, спрашивается, в каком соединении это тепло находилось вместе с ними. Без сомнения, нагретый, ставший от тепла более упругим воздух проник между частичками воды в определенные промежутки и тем самым вызвал такое расширение последней, которое смогло удерживать ее в форме пара. Воздухообразные жидкости, разложимые только химическим путем, являются, напротив, неизменными и равномерно упругими флюидами; тепловая материя и основание флюида не разделены, но, будучи приведенными к одной степени упругости, представляют собой одну общую массу. И поэтому химики имели право представлять тепло в данном случае связанным».
420
софский, и именно им должна быть выражена теория горения, как только пожелают отказаться от выражений популярной химии: сродства и т. п. И расширенная теория Кроуфорда — сама по себе уже произведение подлинно философского духа — раньше или позже станет теорией всех философски мысляших естествоиспытателей; ибо, что касается экспериментаторов, то полезнее, чтобы они оставались при своем кратком и общепонятном языке.
Каково же подлинное основание интереса естествоиспытателей в утверждении особого теплового вещества? Без сомнения, они боятся, что если тепло будет рассматриваться как некий феномен, как некая модификация материи вообще, то подобное предположение предоставит силе воображения слишком большую свободу и, таким образом, задержит прогресс естествознания. Это опасение небеспочвенно. Так как о тепле мы узнаем первоначально через ощущение, то мы всецело по своему усмотрению можем вообразить, чем оно может быть независимо от нашего ощущения, потому что определенная материя оставляет мало свободы силе воображения, а неких модификаций материи мы можем представить себе бесконечно много, и, тем не менее, ни одна из них не определена, если не дана нам в созерцании.
Однако предметы, которые сами по себе проблематичны, мы вообще умеем освобождать от произвола фантазии, пытаясь подчинить их явления определенным законам и определить их причины, ибо благодаря этому наши знания получают связь и необходимость, а произвол фантазии ограничивается.
Проницательнейшие естествоиспытатели нашей эпохи хотят предполагать существование особого теплового вещества, по крайней мере, для облегчения на-
421
ших исследований. И если законы, которым следуют феномены тепла, однажды будут найдены в их совершенной всеобщности, то будет очень легко перевести их на более философский язык.
Но если теплород должен обозначать не более и не менее как причину тепла, то относительно необходимости допущения некоего теплового вещества все естествоиспытатели, обычно по-разному мыслящие, придут к согласию при условии, что эта причина, в свою очередь, не будет чем-то только гипотетическим. Ибо это очень удобная философия — принимать модификации материи, не приводя определенной причины, вызывающей эти модификации, но до тех пор, пока мы не сможем ее указать, вся наша философия тщетна. Если же сообщается причина, которая сама вновь только проблематична (например, теплород), то бесцельно фантазировать можно сколько угодно.
Помимо тех средств, которые применяет природа с целью уменьшения емкости тел, сюда же относится и свет в качестве основной причины тепла; утверждая это, я имею в свою поддержку суждение обыденного рассудка, равно как и свидетельство опыта.* Таким образом, свет есть то, что не только дано в ощущении, но и что объективно определено законами, и движения чего, равно как и интенсивность, могут быть измерены. Исчерпывающая наука о свете, куда я отношу прежде всего фотометрию, проложит по крайней мере отчасти верный путь и исследованиям феномена тепла.
Нет никакого права считать, что свет греет сам по себе. Выше я уже доказал, что свет греет именно в той степени, в какой он перестает быть светом. К опытам, которые там приводились, могли бы быть добавлены
· Смотри главу 2 первой книги.
422
еще некоторые, если бы были произведены точные эксперименты, касающиеся различного нагревания одних и тех же тел при помощи различных лучей призмы.*
Также очень многое может дать исследование различного влияния света на различные виды воздуха и на различные материи всех видов вообще. Должно обратить внимание на связь цветов тел со степенью их окисления.
Если же свет выдают за причину тепла, то никогда нельзя забывать, что в природе ничто не односторонне, следовательно, и тепло, со своей стороны, может рассматриваться как источник света, ибо как свет может переходить из своего более упругого состояния в менее упругое состояние теплоты, так и теплота может возвращаться из последнего состояния в первое. Поэтому некоторые естествоиспытатели рассматривали свет как модификацию тепла, но это — взгляд, который представляется неверным потому, что не всякое тепло может стать светом, но любой свет может стать теплом.
О тонких материях достаточно. Я перехожу к более грубым.
Стремление традиционной химии свести, насколько возможно, вещества к элементам уже выдает, что она имеет перед собой (по крайней мере, в идее) принцип единства, к которому она непоколебимо пытается приблизиться. Но если подобный принцип имеется, то нет никакого основания где-либо останавливаться в стремлении к единству наших познаний, напротив, мы хотя бы в качестве возможного должны предположить, что беспрерывное исследование и более глубокое ухватыва-
· Отчасти это проделал Сенебье, однако он руководствовался соображениями, очень сильно ограничившими его исследования.
423
ние сердцевины природы обнаружат, что вещества, которые до сих пор еще кажутся совершенно разнородными, являются модификациями общего принципа.
А если спросят, что же, в конце концов есть то, чьими модификациями являются все качества, то нам для этого не остается ничего иного, кроме материи вообще. Следовательно, регулятивом научно прогрессирующей химии всегда будет оставаться идея рассматривать все качества только как различные модификации и соотношения основных сил, ибо последние есть то единственное, что эмпирическое учение о природе вправе постулировать. Они составляют исходный пункт любого возможного объяснения, и так как естествознание ставит самому себе эти границы, оно одновременно берется рассматривать все, что заключено внутри этих границ, как предмет своего объяснения. Химия должна чрезвычайно много выиграть благодаря принципу такого рода. Ибо он служит, по меньшей мере, в качестве гипотезы, каковую с полным правом можно противопоставить нападкам полуфилософского скептицизма, которым очень легко подвергается чисто эмпирическая химия. Качества тел, мог бы сказать подобный скептик, могут называться качествами только в отношении к вашему ощущению, следовательно, какое право вы имеете переносить на сами предметы то, что значимо только для вашего ощущения?
Это возражение можно полностью игнорировать до тех пор, пока ограничиваешься обычной, практической химией. Однако теоретический, научный тон, взятый химией с недавних пор, не вяжется с полным безразличием к первым принципам, к которым необходимо возвращаются, когда достаточно долго экспериментируют и хотят указать место своей