Часть 14.

ГЛАВА 3 РАЗРЕШЕНИЕ ЗАТРУДНЕНИЙ

После столь многочисленных п неопровержимых доказательств, основанных на ежедневном опыте и наблюдении, специальное рассмотрение всех причин любви и ненависти может показаться излишним. Поэтому я употреблю дальнейшие главы этой части, во-первых, на то, чтобы устранить некоторые затруднения, связанные с отдельными причинами .гтих аффектов, а во-вторых, па то, чтобы рассмотреть смешанные аффекты, происходящие от соединения любви п ненависти с другими эмоциями.

Нет ничего более очевидного, чем то, что всякий человек приобретает паше расположение пли вызывает паше недоброжелательство в зависимости от удовольствия или неудовольствия, которое мы от пего получаем, и что наши аффекты шаг за шагом следуют за нашими ощущениями во всех их изменениях и вариациях, Всякий, кто при помощи услуг, в силу своей красоты пли путем лести может найти способ быть нам полезным или приятным, может рассчитывать на нашу привязанность. С другой стороны, всякий, кто причиняет нам вред или неудовольствие, всегда вызывает наш гнев или нашу ненависть. Когда паша нация воюет с другой, мы ненавидим последнюю, считая ее жестокой, вероломной, несправедливой и разнузданной, но себя и своих союзников всегда признаем справедливыми, умеренными и гуманными, Если предводитель наших врагов одерживает победы, мы с трудом соглашаемся признать за ним человечески и облик и характер. Но нашему мнению, он колдун, он имеет сношении с бесами, как это утверждали об Оливере Кромвеле и герцоге Люксембургском, он кровожаден и находит удовольствие в убийствах и разрушении. Но если успех на нашей стороне, наш главнокомандующий обладает всеми противоположными качествами и является образцом добродетели, мужества и умения действовать. Его вероломство мы называем ловкостью, а его жестокость признаем таким злом, которое на войне неизбежно. Словом, каждый из его недостатков мы

-------------------

ка за развлечением в игре, и охоте, и делах; таким способом мы стараемся забыться и вывести наши жизненные духи из того расслабленного состояния,в которое мы впадаем, едва только эти духи перестает поддерживать ка-кая-нибудь сильная и живая эмоция. Я согласен с указанным образом мыслен, поскольку признаю, что наш дух сам но себе недостаточен для собственного развлечения и естественно ищет внешних объектов, которые могут возбудить к нем живое ощущение и привести в движение жизненные духи. При появлении такого объекта наш дух как бы пробуждается от сна, кровь обращается быстрее, настроение повышается и весь человек приобретает такую энергию, которой он не располагает в минуты спокойствия и одиночества. Вот почему компания доставляет нам та-кое удовольствие она предоставляет в наше распоряжение самый ж и ной из всех объектов, т. е. сходное с нами разумное и мыслящес еущеетю, сообщающее нам все движения своего духа, вводящее нас в свои интимнейшие чувствования и аффекты и показывающее нам все эмоции, возбуждаемые в нем любым объектом, в самый момент их возникновения. Всякая живая идея приятна нам, но восо-бенности идея аффекта, ибо такая идея превращается в нечто вроде самого аффекта и сильнее волнует наш дух, чем какой-нибудь другой образ или другое представление. Если допустить это, все остальное уже не представляет затруднений. Ведь если общество незнакомых людей приятно нам в течение короткого времени ввиду того, что оно оживляет наши мысли, то общество наших родственников и знакомых должно быть особенно приятно нам ввиду того, что оно производит то же действие в более сильной степени и оказывает па пас более продолжительное влияние. Все связанное с памп мы представляем более живо благодаря легкому переходу от нас самих к объекту, с нами связанному. Привычка или знакомство тоже облегчают такое проникновение [в наш дух] объекта и усиливают его представление. Первый случай аналогичен нашим заключениям, основанным па причине и действии; второй воспитанию. Но наши заключения и воспитание сходны лишь в том отношении, что оба порождают'живую и сильную идею объекта; точно так же одно лишь указанное свойство является общим для родственной евши и знакомства. Это, следовательно, и должно быть тем оказывающим влияние качеством, при помощи которого они производят все свои общие действии, а так как любовь или доброе расположение являются одним из указанных действий, то аффект этот должен

иметь свой источник в силе и живости представления. Такой способ представления особенно приятен и возбуждает в пас доброжелательное отношение ко всему, что его вызывает, если только оно является подходящим объектом для доброго расположения и доброжелательности.

Несомненно, что люди сходятся в зависимости от своего темперамента и настроений: люди веселого права, естественно, любят веселых, а серьезные питают расположение к серьезным. Это происходит не только тогда, когда одни люди сознают свое сходство с другими, по и в силу естественной тенденции настроения и известной симпатии, всегда возникающей между похожими характерами. Когда сходство сознается, оно действует на манер отношения, порождая связь между идеями. Когда оно остается неосознанным, то действует при помощи другого принципа, и если этот последний сходен с предыдущим, то указанное сходство должно быть признано подтверждением вышеизложенного заключения.

Идея нашего я всегда непосредственно наличпа в пас п сообщает значительную степень живости идее всякого другого объекта, связанного с памп отношением. Эта живая идея постепенно превращается в настоящее впечатление, ведь оба указанных вида перцепции почти одинаковы и отличаются друг от друга только по степени силы и живости. Но такое превращение должно произойти с тем большей легкостью, что в силу естественного предрасположения мы имеем склонность к тем же впечатлениям, которые замечаем в других, и что они возникают в нас при малейшем поводе. В данном случае сходство превращает идею во впечатление не только при помощи отношения п не только сообщая первоначальную живость идее, которая с ним связана, по и доставляя такой материал, который загорается от малейшей искры. А поскольку в обоих случаях сходство вызывает любовь или расположение, то, как мы можем заключить, отсюда, симпатия к другим людям приятна лишь потому, что она приводит в движение жизненные духи: ведь только легко возбудимая симпатии и соответственные эмоции и являются общими моментами в личном отношении, знакомстве и сходстве.

Другим аналогичным явлением можно считать ту сильную склонность к гордости, которой отличаются люди. Если нам приходится долгое время прожить в каком-нибудь юроде, то часто случается, что, как бы это ни было нам неприятно сперва, стоит нам лишь привыкнуть к окружающим нас объектам и ближе ознакомиться хотя бы только

рассматриваются как богатство только потому, что они сообщают способность получать деньги, а деньги богатство не потому, что они представляют собой металл, обладающий известными качествами, как-то: плотностью, весом и плавкостью, но потому, что они имеют связь с удовольствиями и житейскими удобствами. Допустив же правильность сказанного, а она самоочевидна, мы можем вывести отсюда один из самых сильных аргументов, которые используются мной для того, чтобы доказать влияние двойного отношения [впечатлений и идей] на гордость и униженность.

Мной уже было отмечено в исследовании о познании, что различение, иногда проводимое нами между силой и ее проявлением, совершенно бесполезно, ибо ни человеку, ни какому-либо другому существу нельзя приписать никакой силы, если он не может проявить ее пустить в ход. Но хотя это безусловно верно с нравмль ной, с философской точки зрения, это неприложимо философии наших аффектов, ибо очень многие предметы действуют на них через посредство только идеи, только предположения силы независимо от ее дейотви-тельного проявления. Мам приятно, когда мы приобре-таем способность доставлять удовольствие, и мы недо-вольны, когда другие приобретают способность причи-пять страдание. Это очевидно из опыта, по, для того чтобы правильно истолковать дело и дать объяснение этому удовольствию и неудовольствию, мы должны принять в расчет следующие соображения.

Очевидно, что ошибочное различение силы и ее прояв-ленпя не всецело обязано своим происхождением охолас-тической доктрине о свободе воли, ибо доктрина эта очень мало проникает в обыденную жизнь и имеет лишь неболь-шое влияние па наш обычный, распространенный образ мыслей. Согласно указанной доктрине, наличие мотивов не лишает пас свободы воли и не отнимает у пас силы про извести какое-нибудь действие или воздержаться от него. но, согласно общепринятым понятиям, человек бессилен, если ему закрывают путь к удовлетворению его желания очень значительные мотивы, заставляющие его воздерживаться оттого, что он желает совершить. Я не считаю себя находящимся во власти своего врага, когда вижу, что он проходит мимо меня по улице, опоясанный мечом, тогда как у меня нет никакого оружия. Я знаю, что страх перед

судьей столь же сильная узда, как страх перед оружием , и что я в такой же безопасности, как если бы мой враг был в оковах или находился в темнице. Но если какое-нибуд

399

с улицами и строениями, как наша неприязнь постепенно начинает ослабевать и наконец, превращается в противоположный аффект. Наш дух находит удовлетворение, и ему становится приятно при виде объектов, к которым он привык, он, естественно, предпочитает их другим, которые меньше ему известны, хотя сами по себе, быть может, и более ценны. Это же качество нашего духа склоняет пас к хорошему мнению о себе самих и о всех объектах, нам принадлежащих; они предстают перед, нами и более выгодном свете, они более приятны для пас, а следовательно, оказываются и более подходящими объектами для гордости и тщеславия, чем какие-либо другие. При рассмотрении той привязанности, которую мы питаем к своим знакомым и родственникам, не мешает обратить внимание на некоторые донольно любопытные явления, сопровождающие эту привязанность. В обыденной жизни легко заметить, что дети считают свое отношение к матери значительно ослабленным после ее вторичного брака и уже не относятся к ней так же, как если бы она останалась вдо-вой. Так бывает не только тогда, когда они испытывают какие-нибудь неудобства от этого второго бра