Библиотека    Новые поступления    Словарь    Карта сайтов    Ссылки






назад содержание далее

Часть 4.

Е.Д.Смирнова

"Строительные леса" мира и логика (логико-семантический анализ "Логико-философского трактата" Витгенштейна)

Можно выделить два аспекта философских исследований. Одна линия связана с построением "картины мира" и направлена на мир. Вторая связана с выявлением границ познания и мышления. В "Трактате" Витгенштейна разрабатываются оба эти аспекта, более того, они тесно взаимосвязаны. Однако проблема возможностей и границ познания и мышления рассматривается сквозь призму языка и логики. И это не случайно.

В "Трактате", по существу, ставится задача, сходная с поставленной И.Кантом: установить границы наших способностей познания. Философские исследования Витгенштейна идут именно в этом русле: что и как мы можем мыслить, каковы границы "моего мира", границы языка и логики.

Логика не выходит за границы мира, "границы мира являются также ее границами" (5.61)*. "Субъект не принадлежит миру, но он есть граница мира" (5.632). Чем же определяется "граница мира"? "То, чего мы мыслить не можем, того мы мыслить не можем; мы, следовательно, не можем и сказать того, чего не можем мыслить" (5.61). Наконец, "границы моего языка означают границы моего ми­ра" (5.6). Что же в таком случае представляет собой мир "Логико-философского трактата" Витгенштейна? И не есть ли это своеобразная форма субъективного идеализма и конвенционализма: язык, по­строенный, "следуя правилу", детерминирует мир познающего субъекта? Да и что имеется в виду под "границами языка", "границами логики"? Каким образом язык своими структурами может определять мир? Весь этот сложный комплекс вопросов связывает неразрывным образом язык, логику и онтологию. Глубинная связь логики и философии, роль логических структур в построении картины мира - вот ключ к прочтению "Логико-философского трактата".

Центральная проблема, решаемая в "Трактате", с нашей точки зрения, - это проблема коррелятивности принимаемых методов анализа и "картины мира". В конечном счете это оказывается и проблемой обоснования логики, пересмотра общей концепции логики.

Таким образом, цель Витгенштейна не в разработке философии языка, цель иная - построение "картины мира"; через исследование формальных, логических свойств языка выявить метод конструирования модели мира. Можно также сказать, что идеи, представленные в "Трактате", в настоящее время приобретают особое звучание в связи с разработкой проблем искусственного интеллекта. Ведь речь, по существу, идет о логическом моделировании, построении логических моделей познавательных процедур. Последнее ведет к пересмотру общей концепции логики и ее роли в познавательном процессе.

Нас прежде всего интересует корреляция "моделей мира" (онтологические предпосылки) и принимаемых методов анализа. Мы постараемся показать, что метод анализа, принимаемый в "Трактате", весьма своеобразен и отличается от того метода, который восходит, например, к Фреге и Расселу и в целом получил закрепление в современной логике, а также от иных известных методов логико-семантического анализа.

Хотя логическая нотация, используемая в "Трактате", повторяет фреге-расселовскую, представление о логической структуре, да и вообще структурах языка, совсем иное. В "Трактате" новацией выступает не только изобразительная концепция языка - как это обычно отмечается, - но и принимаемые методы логико-философских рассмотрений. Необычен и тот мир, который высвечивается сквозь призму проведенного в "Трактате" анализа.

Не случайно Витгенштейн базирует свой анализ на целом комплексе логико-семантических понятий, таких, как "логическое пространство", "логическая форма" и "форма действительности", "логический образ", "логическая форма отображения". Наша задача состоит в том, чтобы показать, что хотя Витгенштейн по виду следует обычной логике, его трактовка логической формы, отношения языка, логики и реальности (мира) носят совершенно необычный, своеобразный характер.

Проблема природы логических форм и законов является одной из наиболее сложных в современной логике. Одно дело - обоснование логических систем. Это проблема построения адекватной семантики, доказательства полноты и непротиворечивости относительно этой семантики. Другое дело - обоснование логических структур, законов, допустимых способов рассуждения. Эти вопросы уходят корнями в теорию познания, связаны с определенными онтологическими предпосылками.

Являются ли логические формы и законы законами и формами некоторого естественного процесса ментальной деятельности людей? Тогда - какой именно? Зависят ли они от принимаемого универсума рассмотрения? Каково их отношение к миру, реальности?

Если логические формы и законы определяются "природой нашего ума", то они могут изменяться только с изменением природы человека, его менталитета. Тогда вопрос их обоснования снимается, они имеют статус законов, естественных, природных процессов. Если же логические формы и законы не присущи нашему уму, то в таком случае складываются ли они в процессе практической познавательной деятельности людей или же определяются языковыми структурами, соглашениями относительно интерпретации логических констант? Может быть, практика употребления естественных языков (результаты "языковых игр") закрепляются фигурами логики, логическими структурами? Таким образом, перед нами стоит вопрос об отношении языка и логики (логических форм и языковых структур), с одной стороны, и их отношении к миру - с другой. Это один из кардинальных вопросов, поднимаемых в "Трактате". "То, что предложения логики являются тавтологиями, показывает формальные - логические свойства языка и мира" (6.12). В языке можно представить только мир, отвечающий законам логики. "Нелогич­ный" мир нельзя представить в языке точно так же, как "нельзя в геометрии представить посредством ее координат фигуру, противоречащую законам пространства; или дать координаты точки, которая не существует" (3.032).

Из всего вышесказанного естественно вырастает вопрос о статусе самой логики. Является ли логика теорией? Если да, то ее законы изучаются так же, как законы гравитации или законы иного рода природных процессов. Или же логика не является теорией, она - лишь способ познания, отражения мира, и ее законы носят неэмпирический, априорный характер? Чем диктуется в таком случае этот априоризм? Общими условиями познавательной деятельности ума или же структурами языка ("единственного языка, который я понимаю")?

И все же - о какого рода языке идет речь в "Трактате"? Идет ли речь о свойствах и закономерностях обычных естественных языков, как они функционируют в коммуникативной деятельности людей, или же о неком "идеальном" языке, моделирующем определенные аспекты естественного? Используемый символизм адресует нас к искусственным языкам логики, однако Витгенштейн подчеркивает, что речь идет о мире, соответствующем именно обычному естественному языку (5.62). Достигая своей границы, язык с необходимостью перестает действовать за ней, позади нее может быть только молчание. Необходимость, определяющая границы языка, носит у Витгенштейна абсолютный характер. Он выводит эту необходимость не из случайных черт, присущих языку, а из существенной природы языка, которая может быть выделена в любом действительном языке. Из существенной природы действительного языка следует, что любой естественный язык может, например, анализироваться как язык, содержащий элементарные (атомарные) предложения, и эти предложения служат отправной точкой, исходя из которой и опираясь на внутреннюю структуру атомарных предложений устанавливаются границы любого языка. Витгенштейн работает как бы в рамках структуры данного естественного языка (того "единственного языка, который понимаю я" (5.62), но пытается в принципе выявить границы любого языка. Таким образом, на деле речь идет об "идеальном" (идеализированном) языке. Поэтому-то Витгенштейн говорит о единственном (!) языке, "который понимаю я". Он - единственный потому, что он "идеальный", потому что он воспроизводит, моделирует общие принципы и структуры любого языка - рассматриваемого, конечно, в репрезентативном аспекте.

Поэтому "мы теперь априори должны ответить на вопрос о всех возможных формах элементарных предложений" (5.55). Именно относительно такого идеального языка можно ставить вопрос о "мире языка" вообще. С этой точки зрения красноречиво сравнение "мира языка" с полем зрения глаза. Мы видим то, что находится в нашем поле зрения, но что мы не видим, что в принципе не может попасть в поле зрения нашего глаза - это наш глаз. Имея дело только с тем, что лежит в поле зрения глаза, мы не можем знать, что это поле зрения нашего глаза. Чтобы сделать такое заключение мы должны выйти вовне, за границы этого поля зрения, - только тогда мы могли бы установить, что имеем дело с реальностью, видимой, охватываемой именно глазом.

Аналогичным образом только выход за границы мира, определяемого языком, позволил бы выявить, что мы имеем дело с миром языка. Именно это имеется в виду, когда Витгенштейн утверждает, что логика наполняет мир и границы мира являются ее границами; "нелогичный" мир мы просто не можем мыслить, как не можем увидеть то, что лежит вне поля зрения, включая собственный глаз. Так мы не можем ничего сказать о "нелогичном" мире (3.031).

В этом же аспекте ведется речь о логических "строительных лесах" мира. Предложения логики (L-предложения) описывают, или, точнее говоря, задают "строительные леса" мира (6.124). Именно логика очерчивает общие границы мира, границы возможного в мире, а не теории, подобные физике. Логика охватывает все то, что может быть исследовано априори, вне опыта. Пространство возможностей - логическое пространство - дает логика. (Поэтому невозможно представить в языке нечто "противоречащее логике", как невозможно саму логику описывать в языке - логические структуры, логическую форму, иными словами, логические "строительные леса").

Но и границы мира являются ее границами (5.61). В рамках логики мы не можем устанавливать, что существует в мире, а что не существует, т.е. исключать определенные возможности. Поэтому логика - это не теория, а отражение мира. Логика трансцендентальна (6.13).

Пересмотрена по существу и, с нашей точки зрения верно, концепция логики. Логика - не наука, изучающая нечто данное, выявляющая законы и формы некоего процесса. Она сама - способ конструирования, она задает "строительные леса" мира, допускаемые формы отображения. Чтобы понять, почему и в каком смысле логика не является теорией и каково ее отношение к миру, надо учесть, что речь идет о способах описания мира, о различных "сетках", которые мы используем при конструировании "картины мира", модели мира.

Посредством какой "сетки" осуществляется описание? Можно осуществлять описание поверхности, покрывая ее сеткой из квадратных ячеек, а можно с помощью сетки из треугольных или шестиугольных ячеек. Различным сеткам соответствуют различные описания мира (6.341). Однако формы отображения, присущие научным теориям и присущие языку с логикой, принципиально различны. Именно логика детерминирует те "строительные леса", которые определяют общие принципы построения мира. Тем самым логика детерминирует все возможные положения вещей (Sachverhalt) - и реализуемые (существующие) и не реализуемые. Поэтому "логика заполняет мир" (6.31). Невозможно выйти за границы всех возможных положений вещей (Sachverhalt), как невозможно увидеть то, что вне поля зрения.

Выйти за границы языка и логики, т.е. за границы "сетки", способа репрезентации, диктуемого языком и логикой, значило бы, по Витгенштейну, перейти к репрезентации самой формы отображения, извне рассматривать отношения логики и мира, извне, "с другой стороны" рассматривать границы мира, детерминируемые логикой, а это так же невозможно, как включать в поле зрения глаза сам глаз. Как глаз (и его возможности) не входят в поле зрения глаза, так задание логического пространства, детерминируемого логикой, не входит в "поле зрения" логики. Отношение языка и логики к миру, к логическому пространству, по Витгенштейну, не может быть "сказано", сама форма отображения может быть только показана в языке.

Пространство возможностей, логическое пространство, дано априори (и, как у Канта, это означает не "до опыта", а "вне опыта"). Логика априори устанавливает границы "возможных положений дел" (Sachverhalt). Ситуацию, нарушающую логическую "сетку", нельзя помыслить. Нельзя в языке сконструировать образ того, что противоречит структуре положения вещей; такое положение вещей нельзя репрезентировать посредством предложения. То, что мыслимо, также и возможно. Предложению принадлежит возможность соответствующего положения вещей. То, что (логически) невозможно, не может отображаться в языке посредством предложения. Опять-таки "невозможно представить в языке нечто, противоречащее логике" (3.032).

Можно только поставить вопрос (важный вопрос!) о единственности "сетки", налагаемой языком - тем идеализированным, "единственным" языком с определенной логикой, о котором шла речь выше. Возможно, иные сетки детерминируют иные способы конструирования картины мира. Потому так важно выявление того концептуального каркаса, на который опирается Витгенштейн в своем анализе в "Трактате". Возможно, принятие иных методов анализа языка и логических структур детерминирует иную "сетку" и тем самым иной способ конструирования картины мира. Мы получаем не единственный, а различные идеализированные языки с различными языковыми каркасами, и речь пойдет об онтологических предпосылках, связанных с ними. Важнейшим вопросом в этом случае становится вопрос о предпосылках принятия того или иного языкового каркаса - определяется ли он чисто прагматическими, конвенциональными соображениями удобства (как полагал Р.Карнап) или принимаемые методы анализа диктуются определенными теоретико-познавательными основаниями. При этом, для корректного прочтения "Трактата" важно подчеркнуть глубинное понимание Витгенштейном роли языка в видении мира, т.е. в нашем построении модели мира.

Однако Витгенштейн не поднимал вопроса о возможности иных логических "сеток". Логические структуры однозначно детерминируются принимаемым в "Трактате" методом анализа языка и трактовкой отношения отображения (и тем самым рамками того "единственного языка", в котором они реализуются). Тем самым ключом к пониманию всей философской концепции Витгенштейна становится уяснение своеобразия метода анализа, примененного в "Трактате", и того концептуального аппарата, который лежит в его основе. Постановка же вопроса об иных методах анализа, иных логических структурах и о возможности иных форм отображения означала бы выход за границы мира, за границы того, что может репрезентироваться в языке.

Вернемся к вопросу о трактовке языка в "Трактате". В принципе следует выделит два плана в рассмотрении языка и языковых структур: во-первых, те языковые структуры и правила, которые связаны с коммуникативным аспектом употребления языка, во-вторых, - те, которые связаны с репрезентативным, познавательным аспектом языка. В первом случае речь идет о том, каким образом закономерности коммуникативной речевой деятельности преломляются в правилах языка, каково их влияние на грамматические структуры. Различные аспекты этого плана (речевые акты различного типа, цели, задачи речевой деятельности и т.д.) должны получать свою репрезентацию в языке, закрепляться определенными правилами и структурами языка.

Во втором случае речь идет о закономерностях репрезентативного аспекта языка и их закреплении в структурах и правилах. Встает вопрос: нельзя ли выводить структуру и границы языка из чисто логической теории, обосновывать их чисто логическими структурами?1 В свою очередь это касается рассмотрения глубинных структур предложений. Какие грамматические, структурные отношения являются первоосновой для семантической интерпретации предложений? Вопрос этот играет первостепенную роль в "Трактате" и является отправной точкой логико-семантических рассмотрений.

Но если принять, что логические структуры являются определяющими по отношению к языковым, то в таком случае различия в структурах (грамматиках) различных языков должны рассматриваться как вариации на одну тему, диктуемую логико-семантиче­скими основаниями. Те глубинные структуры, которые детерминируются логикой, не должны затрагиваться этими вариациями. Инва­риантное в глубинных структурах предложений связано с логическими основаниями. Так мы приходим опять-таки к той модели идеализированного языка, которая присутствует в "Трактате". Само обоснование логико-языковых структур ищется тогда не в закономерностях коммуникативного аспекта употребления языка, а в отношениях с реальностью, связывается с проблемой репрезентации картины мира. Так предложение своей структурой, формой репрезентирует определенную связь вещей. Поневоле мы в этом случае исходим из единой логики, " абсолютности" ее структур и единой картины мира (по крайней мере способов ее построения). Нам представляется, что одно из основных отличий второго периода работы Витгенштейна (концепция языка в "Философских исследованиях") заключается как раз в отказе от определяющей роли картины мира в обосновании правил языка, его границ и структуры.

На наш взгляд, нет оснований противопоставлять, как это нередко делается, философскую концепцию языка раннего и позднего Витгенштейна - ибо цели исследований и подходы к анализу языка, разрабатываемые в том и другом случае, разные. В "Трактате" язык рассматривается как сложившаяся, единая система и ставится задача выявления репрезентативного и познавательных аспектов языка в принципе - независимо от того, идет ли речь об искусственных или естественных языках. В сущности, Витгенштейн разрабатывает модель репрезентативной функции языка. В поздний период ставится задача исследования механизмов функционирования языка в системе. Закономерности и факты этого плана иные. В этом случае принимается во внимание субъект - носитель языка, наделенный определенными целями, знанием и т.д., по-иному стоят вопросы анализа смысла и значения выражений языка.

В первом случае язык рассматривается изолировано, вне контекста употребления, и исследуется в плане репрезентации картины мира. Во втором - его структуры и границы определяются многоаспектными взаимодействиями, проистекающими "извне", из системы, в которую он включен. Объясняя механизм функционирования языка, Витгенштейн здесь учитывает не только внутриязыковой контекст, но и контекст всей человеческой жизни. Естественно, мы получаем иную модель языка, иные закономерности. Структура и правила языка не выводятся из логической теории, они скорее раскрываются посредством эмпирических исследований.

Речь идет не о двух формах или способах существования языка, а о двух планах рассмотрения языка. Любой действительный язык как единое, живое, функционирующее целое имеет оба эти аспекта и не может быть понят вне их взаимосвязи. Но факты и закономерности этих двух планов существенно разные, их нельзя смешивать. Одно дело - механизм функционирования в контексте всей человеческой деятельности, другое - вопрос о его познавательном аспекте: как и что мы можем сообщать о мире средствами языка и какова тут связь с познавательной деятельностью.

Таким образом, мы имеем дело с двумя различными способами описания, двумя различными подходами к языковым системам. В "Трактате" реализуется один из них, в "Философских исследованиях" - другой, и нет смысла их противопоставлять. "Трактат" - попытка дать метод конструирования модели познавательного аспекта языка. Идеальный язык выступает как сложившаяся система, где новые предложения порождаются согласно схеме, следуя правилам - внутренним правилам системы, не выходя за ее границы.

В "Философских исследованиях", с нашей точки зрения, ставится задача моделирования аспекта функционирования языка. Язык - открытая, не завершенная система, где новые аспекты функционирования дают новые схемы порождения "согласно правилам". Вопрос тут один: есть ли это эмпирическое исследование (результат эмпирических рассмотрений), или же возможна теория такого рода моделирования? Этот вопрос аналогичен проблеме принципов построения прагматики: как возможна теоретическая прагматика? Разработка теоретических моделей функционирования языка означала бы также разработку метода конструирования определенных моделей мира, моделей определенного рода деятельности - "языковых игр".

Исследование структуры и границ языка - задача, проходящая через все исследования Витгенштейна. Но хотелось бы подчеркнуть, что идея конструирования "следуя правилу" присуща не только позднему Витгенштейну, она проходит красной нитью через обе работы и играет решающую роль при разработке и обосновании "изобразительной" концепции языка в "Трактате".

Что же нового вносит метод анализа, принимаемый в "Трактате"? Попробуем выделить некоторые основные моменты:

За логическими "строительными лесами", за принимаемым подходом к языку встает совершенно необычная картина мира - "мира" "Трактата" Витгенштейна - мира, лишенного вещей и свойств, похожего скорее на топологическую картину в пространстве возможностей.

"Трактату" присуща совершенно своеобразная, отличная от общепринятой, трактовка структуры атомарных предложений.

Необычен и метод семантического истолкования выражений языка: предложений, имен, логических связок, предикатных знаков.

В основе всего этого лежит совершенно особая трактовка образа и отношения отображения. Она же ведет к совершенно своеобразной концепции смысла атомарных предложений.

Как отмечалось, развивается нестандартная концепция логики. Вводятся особые понятия логического образа, формы отображения, логической формы отображения, логической структуры.

Вместо подразделения языка на объектный и метаязык вводится разграничение того, что в языке может быть сказано, и того, что может быть только показано.

Развивается теория неполных символов, синкатегорематических выражений языка. По-иному разграничиваются линии номинализма и платонизма в анализе языка и логики.

Наконец, утверждается, что язык не создает мир, но он задает ту сетку, которую мы используем, конструируя картину мира.

Одной из актуальных задач представляется раскрытие того концептуального каркаса, который лежит в основе метода Витгенштейна. Анализ языка он начинает с высказываний (атомарных предложений), однако, в отличие от Фреге, не считает предложения обозначающими выражениями. И дело тут не в способе их членения, главное в методе - в трактовке простого предложения как образа положения вещей (Sachverhalt), в том, что для Витгенштейна: "Предложение - образ действительности. Предложение - модель действительности, как мы ее себе мыслим" (4.01).

Ключом к принимаемому истолкованию предложения служит особая трактовка образа и отношения отображения. Речь идет не о "сходстве", "похожести" образа и отображаемого, а о его конструировании согласно правилу. Образ понимается как модель, проекция, а правило является законом проекции.

Нам представляется, что витгенштейновская трактовка образа неожиданно и весьма интересно перекликается с кантовским учением о схематизме чистого созерцания. Существует глубинная связь между трактовкой образа как проекции, как конструирования в со­ответствии с определенным правилом, и кантовским пониманием схемы как общего способа, посредством которого воображение ап­риори "доставляет понятию образ", не прибегая при этом к опыту.

У Витгенштейна язык и мир стоят друг к другу в том же внутреннем образном отношении, которое имеет место между граммофонной записью, музыкальной мыслью и партитурой. Они имеют общую логическую структуру. Вопрос как раз заключается в том, чтобы установить, что имеется в виду под общей логической структурой, ведь речь идет не о зеркальном отображении. В этом же плане предложение рассматривается как логический образ действительности.

Только уяснение витгенштейновской трактовки отношения отображения позволяет отойти от общепринятого упрощенного понимания изобразительной концепции языка. Только учет "следования определенному правилу" и соответственно "проектной" концепции образа позволяют понять отношение языка и онтологии в "Трактате". Предложение - не имя истинностного значения или даже ситуации. Правила, относящиеся к пропозициональному знаку - языковому выражению предложения - таковы, что предложение должно порождать то, что Витгенштейн называет связью вещей (Sachverhalt). Таким образом, онтология, к которой принуждает трактовка предложений, - это онтология наличия или отсутствия положений вещей (Sachverhalt). Соответственно характеру правил, относящихся к пропозициональному знаку, это положение вещей выступает как связь, сцепление, конфигурация вещей.

Метод Витгенштейна исключает анализ по схеме: вещи - свойства - отношения. Мир онтологии "Трактата" лишен таких сущностей как свойства и отношения2. Семантика Витгенштейна, в отличие от традиционной, носит не теоретико-множественный, а необычный, "проектный", топологический характер. Вещи не наделены свойствами. Аргументное место означает определенную точку в пространстве, например, цветности. Соответственно, отношения между высказываниями "Красен (а)", "Бел (а) и т.д. определяются логической структурой этого пространства.

Связь, "сцепление" вещей, в языке не может быть сказана, а может быть только "показана". Соответственно знаки свойств и отношений в языке трактуются как синкатегорематические, необозначающие. Да и сами объекты, предметы не выделяются, не существуют вне пространства возможных положений вещей. Поэтому мир онтологии "Трактата" - совокупность фактов, а не вещей.

Л.А.Боброва

Фреге или Витгенштейн?

О путях развития аналитической философии

Идеи Г.Фреге и Л.Витгенштейна оказали огромное влияние на формирование и развитие аналитической философии. Но сегодня именно в этом контексте их наследие оказалось предметом острейших дискуссий, в ходе которых порой высказываются весьма неожиданные точки зрения. Например, первым аналитическим философом языка провозглашается Г.Фреге (Г.Даммит) или отрицается правомерность причислять Л.Витгенштейна к аналитическим философам (Р.Рорти). Разноречивое толкование истоков определяется двумя обстоятельствами. Во-первых, для аналитической философии вообще характерно специфическое отношение к выдающимся философам прошлого и к собственным классикам. Оно выражается в использовании их идей для решения собственных задач. Стремление же к исторически более адекватному и точному прочтению или углубленному пониманию их концепций в целом встречается не столь уж часто. Классическим примером тому может служить заимствование логическим позитивизмом витгенштейновского понятия "тавтологии" при полном игнорировании важной для него идеи невыразимости логических утверждений в явной языковой форме. Во-вторых, "разброс" и даже "полярность" интерпретаций определяется неоднородностью тенденций в развитии аналитической философии вообще, и в 70-80-е годы в частности. Аналитическое движение не является целостным направлением с единым представлением о предмете, задачах и методах философии. В нем сложились альтернативные течения, каждое из которых претендует на исключительное право выступать под флагом аналитической философии. Имена Г.Фреге и Л.Витгенштейна стали в определенном смысле их символическим выражением. Соответственно различную трактовку получают идеи этих мыслителей. В спорах об интерпретации концепций Г.Фреге и Л.Витгенштейна отражается, по существу, борьба различных течений в аналитической философии 80-х годов.

Основные черты аналитической философии 80-х годов

Изменения, происходящие в аналитической философии, удобнее всего оценивать, соотнеся их с программой логического позитивизма (как она была выражена в работах Р.Карнапа). В то же время следует иметь в виду, что развитие аналитической философии в 80-е годы уже включает в себя критическое отношение к постпозитивизму, что было реакцией на иррационализм, субъективизм и релятивизм, свойственный многим программам исследования знания, условно объединенным этим названием. В этой ситуации наблюдается определенное возрождение интереса к логическому позитивизму (например, идеям дедуктивизма, эмпиризма, объективности знания и др.), а также попытки усовершенствовать его, в том числе с помощью концепций постпозитивизма (с его идеями историцизма, анализа социокультурных аспектов языка и др.).

Наиболее значимые изменения в аналитической философии касаются отношения к логическому анализу, к метафизике и истории философии, затрагивают представления о природе языка, его познавательных функциях и роли в философии.

Само название аналитической философии отражает то важное значение, какое здесь придается методу, а именно методу анализа языка. Первоначально решающая роль в ряде школ отводилась логическим методам анализа. При этом значение логики для аналитической философии не ограничивалось лишь тем, что она дала логические средства анализа. Речь шла о переосмыслении самой природы логики, которое было дано в работах Г.Фреге, а затем развито Б.Расселом и Л.Витгенштейном. Борьба Г.Фреге с психологизмом в логике, задача связать логику с анализом языка, построения точного языка логики были восприняты логическим позитивизмом. Именно это позволило М.Шлику говорить о новом подходе к философии, и о "повороте", "революции" в философии, произведенной аналитической философией.

Владение аппаратом современной логики и сегодня ценится как признак профессионализма философа-аналитика. Однако логические методы уже не считаются единственно значимыми, они отодвигаются на второй план, дополняются методами лингвистического, концептуального и даже традиционно философского анализа (например, метод трансцендентального аргумента).

Вторая половина XX в. отмечена успехами наук о мышлении (это комплекс психологических и биологических наук, кибернетика, компьютерные науки, программы "искусственный интеллект" и т.д.). В философии все более усиливается интерес к этим наукам. Новый стимул получают дискуссии по проблемам "физическое - психическое", "мышление - мозг", "мышление - тело" и т.д. Приверженцы аналитической философии активно включились в обсуждение этих проблем, пересмотрев ряд своих прежних позиций (отношение к тезису "антипси­хологизма" и др.). Вновь зашла речь о "повороте" в философии, но уже "когнитивном".

Но, пожалуй, самое существенное изменение в аналитической философии связано с изменением отношения к метафизике. Кризис логического позитивизма - это прежде всего кризис антиметафизической программы. Р.Карнап ставил задачу переформулировки про­блем традиционной философии в языковые проблемы; только в слу­чае возможной переформулировки они, по его мнению, способны становиться осмысленными. Так, например, проблема выбора между материализмом и идеализмом превращалась в проблему выбора языкового каркаса. К числу лишенных значения (позже - познавательного значения) были отнесены не только метафизические проблемы в традиционном смысле (существования Бога, свободы и ду­ши), но и проблемы онтологии (поскольку считалось, что бессмысленно ставить вопрос о существовании мира в целом), этики, эстетики и других философских дисциплин, связанных с исследованием норм, оценок (оценочные утверждения считались неполноправными, не подлежащими характеристике с точки зрения истинности).

Возрождение интереса аналитических философов к метафизике было связано прежде всего с онтологической проблематикой[137]. Этот процесс определялся как внутренними, так и внешними для аналитической философии причинами. К внутренним причинам следует отнести кризис важнейших догм логического позитивизма, вынужденное, в частности, признание познавательного статуса теоретических терминов (от которого один шаг до признания познавательного статуса метафизических терминов), невозможность четкой дихотомии "синтетического - аналитического" и др.

К внешним причинам относится усиление метафизического направления в западной философии, обращенность ее к проблемам человека, культуры, к острым проблемам сегодняшнего дня. Меняется отношение к науке, сциентистские настроения уступают место гуманистическим. Достойной исследовательского внимания философов вновь признается не только научное, но и обыденное знание, этика, религия, художественное творчество. В результате вслед за онтологией появляются аналитическая эстетика, аналитическая философия религии и т.д. Таким образом происходит "реабили­тация" метафизики в полном ее объеме, аналитическая философия 70-80-х годов все шире выходит за рамки философии языка.

Изменения в способе анализа (или шире - способе теоретизирования, философствования), кризис позитивизма и возрождение метафизики привели к еще одной новации - усилили интерес "аналитиков" к историко-философской проблематике. Это выражается в росте публикаций, посвященных древнегреческой философии, И.Канту, Дж.Локку, Д.Юму, Р.Декарту и др. Меняется представление аналитических философов о своем месте в истории философии. На смену заявлениям о якобы новой, "революционной" философии, полностью порывающей с прошлым, приходят признание связей с философскими традициями, осознание собственных концепций как их продолжения, попыток поддержать свои позиции авторитетом общепризнанных учений.

Изменение отношения к метафизике и классической философской проблематике, в свою очередь, приводит к изменению отношения "аналитиков" к современной континентально-европейской философии, противоборство уступает место взаимному интересу и взаимному влиянию. Австрийский философ Л.Нагль выделяет это направление в аналитической философии как "постаналитическое" и относит к нему Р.Рорти и Ст.Кавела (аналитического эстетика). Л.Нагль считает, что сегодня можно уже говорить о новой, объединенной, конвергированной философии, в которой ключевыми становятся проблемы субъекта и его роли в познании и деятельности; интенсиональных понятий и их места в современной теории языка, роли языкового сообщества в познании и т.д. "Перед лицом этого "постаналитического" развития различие между континентально-европейской философией, с одной стороны, и "самоуверенно-новаторским неопозитивизмом, с другой стороны, которые вплоть до 70-х годов определяло философскую жизнь, начинает стремительно терять интерес"[138].

Отмеченные выше новые черты аналитической философии дают представление об основной, преобладающей тенденции ее видоизменения. Однако аналитическая философия никогда не отличалась единством, ей была присуща внутренняя дискуссия (Дж.Коэн видит и в этом специфическую черту аналитической философии)[139]. Не являются исключением и 80-е годы. Эволюция аналитической философии осуществляется не по одной схеме, а различным образом, приводя к различным формулировкам предмета и задач аналитической философии. Это позволяет выделить следующие направления в современной аналитической философии: 1) лингвистическое, 2) натуралистическое, и 3) метафизическое. В каждом из них внимание концентрируется на своем особом, напряженно обсуждаемом круге проблем, отдается предпочтение тем или иным методам их исследования, решения. По-разному осмысливается и собственное место в истории философии. Со всем этим сопряжены и варианты оценок, интерпретаций философии Г.Фреге и Л.Витгенштейна.

зательным утверждениям М.Даммита о том, что Фреге касался онтологических вопросов, как это делала последующая аналитическая философия, что Фреге интересовался теорией так же, как это делали логики, начиная с А.Тарского, что теоретико-модельная семантика в действительности началась с Фреге. Таким образом, Даммит скорее подгоняет концепцию Фреге под современную философию языка, чем дает ее исторический анализ. Поэтому и достаточно неестественно звучит вывод М.Даммита о том, что Г.Фреге был метафизиком.

Г.Слуга также рассматривает Г.Фреге как первого аналитического философа. Но в отличие от М.Даммита он подчеркивает значение его логических идей. С точки зрения Слуги, недостаточно указать на фундаментальность философии языка, поскольку это является характеристикой всей философии XX в. "По-видимому, - считает Слуга, - существует естественный прогресс в философии от метафизики через эпистемологию к философии языка. ...Сначала философы думали о мире, затем о путях познания мира. Наконец, они обратили внимание на способ, которым такое познание выражается"[143]. Для определения аналитической философии, ее отличия от других направлений современной философии важно характеризовать специфику исследований языка "аналитиками". Г.Слуга видит эту специфику в стремлении тесно увязать философию языка с изучением логики и оснований математики. Ответ на вопрос: как аналитическая философия пришла к этому особому аспекту языка? –состоит для Слуги в том, что аналитическая философия с самого начала была ориентирована на абстрактное, формальное описание языка и смысла, а не на понимание конкретного исторического использования языка. И именно работы Г.Фреге определили эту главную характеристику языка для аналитической философии.

С точки зрения Г.Слуги, представители аналитической философии пытались выполнить программу, очерченную Г.Фреге. Ее важнейшие моменты: определение объективного содержания философски интересных утверждений, критика их выражения в обычном языке и перевод этих утверждений в адекватный язык.

Решающее значение для судьбы идей Фреге в аналитической философии Г.Слуга приписывает созданию формальной семантики, поскольку оно "привело к отрицанию фрегевской и расселовской концепции символизма как языка с фиксированным смыслом, а также влекло отрицание доктрины Фреге о приоритете суждений перед понятиями"[144]. Именно поэтому современная семантика развивается на идеях, противоположных идеям Фреге. "История Фреге показывает, как доктрина, которая имеет большое значение для философской традиции, затем может потерять или изменить свое значение"[145].

Сегодня идеи Л.Витгенштейна в контексте аналитической философии куда более значимы, чем идеи Фреге. Г.Слуга видит заслугу Л.Витгенштейна в том, что он соединил логический анализ с анализом естественного языка. Этот союз, с его точки зрения, и определяет лицо аналитической философии сегодня, в то время как идеи формализации сошли со сцены.

Таким образом, интерпретация наследия Г.Фреге и Л.Витгенштейна в лингвистическом направлении аналитической философии исходит из представлений об аналитической философии как философии языка. Это приводит, на мой взгляд, к определенным недоразумениям, натяжкам в интерпретации, о которых говорилось выше. Это касается и самого определения аналитической философии, ибо получается, что философское направление определяется через область исследования. Но в таком случае любое исследование в данной области (в данном случае это философия языка) объявляется принадлежащим аналитической философии. С аналогичной ситуацией мы уже сталкивались. В 60-е годы происходило отождествление логического позитивизма с философией науки. Отечественными философами была проделана большая работа по освобождению всей логики, а не только логического анализа языка науки, от исключительных притязаний логического позитивизма. То же самое происходит в 70-е годы с логическим анализом языка, с философией языка, когда широкое распространение получает использование формального аппарата логики для анализа естественного языка. Особенно туманной при такой позиции становится связь философии языка и лингвистики.

Для натуралистического направления, как и для "философов языка", идеи Г.Фреге притягательны. Правда, его приверженцы обычно обращаются к ним не непосредственно, а в преломлении современных работ по логике и лингвистике (Я.Хинтикка, Н.Хомский и др.).

Влияние Л.Витгенштейна здесь мало заметно, и это естественно, поскольку "натуралистическая" ориентация и прежде всего толкование философии идет в разрез с кредо Витгенштейна, исключавшего саму мысль о какой-либо философской теории языка.

Интерпретация философии Г.Фреге и Л.Витгенштейна

в метафизическом направлении аналитической философии

Третье направление в развитии аналитической философии мы связываем с возрождением традиционно философской проблематики, когда философа интересует не только лингвистические факты и объекты, но также проблемы мира, познания и т.д., отношение языка к миру, мышлению. Язык рассматривается как одно из важнейших средств решения метафизических проблем. Поэтому фундаментальными дисциплинами вновь становятся онтология и эпистемология, а философия языка отодвигается на периферию философского знания.

Возрождение метафизической проблематики в аналитической философии вызвало наиболее радикальную переоценку наследия Л.Витгенштейна. Оно заставило по-иному взглянуть на "Трактат" и "Философские исследования", обнаружить в них метафизическую проблематику и выдвинуть на первый план представления Л.Витгенштейна о природе философии, потребовало по-новому взглянуть на трактовку языка и логики, на их роль в философии.

В центре современных дискуссий находится группа вопросов, связанных с механизмом работы языка (что такое правило, что значит следовать правилу, что определяет стандарты, правила употребления языка и т.д.). Эту группу вопросов коротко именуют проблемой "следования правилу".

Г.П.Бейкер и П.Хакер видят в подходе к этой проблеме выражение концепции языка, которая стала стержнем всей поздней философии Витгенштейна. С их точки зрения, философия Л.Витген­штейна противостоит как современным "философам языка", так и натурализации философии. Главное значение Л.Витгенштейна для аналитической философии они видят в том, что Витгенштейн был в авангарде критики философского анализа в стиле Дж.Мура и Б.Рассела, а также логического позитивизма. "Этот критический удар является самым важным, так как базисная рамка мышления, которую Витгенштейн пытался разрушить, все еще разделяется современными философами языка"[146].

В чем же Г.Бейкер и П.Хакер видят изменения в концепции языка? Предметом изучения Л.Витгенштейна становится "социаль­ная" природа языка. "Язык есть социальная практика, состоящая из тесно связанных "языковых игр", которые вместе образуют форму жизни"[147].

Попытка Л.Витгенштейна раскрыть социальную природу языка приводит, по мнению Бейкера и Хакера, к изменению приоритетов основных понятий, через которые раскрывается природа языка: значения, понимания, объяснения значения. "Философия языка", подчеркивают Бейкер и Хакер, главное внимание уделяет значению, определяя его либо через верификационные критерии, либо через определение истинностных условий, либо через способность выполнять речевой акт. Л.Витгенштейн меняет традиционное соотношение значения и понимания. "Философское рассмотрение значения должно быть приспособлено для анализа понимания, объяснения и коммуникации. Значение есть коррелят понимания"[148]. Понимание не является ни ментальным состоянием (как считают в традиции Фреге, Рассела), ни ментальным процессом (как считают последователи Хомского). Л.Витгенштейн дает новую трактовку понимания, рассматривая его скорее как способность, аналогичную владению техникой. Отсюда понятие способности служит предпосылкой объяснения природы лингвистического понимания.

Природу понимания можно увидеть через его проявления, т.е. если мы можем ответить на вопрос: "Что это значит?" или "Что вы понимаете под этим?" Ответы на эти вопросы покажут, обладаем ли мы способностью понимать языковые выражения. Лингвистическое понимание, отмечают Бейкер и Хакер, может проявить себя двумя способами. Во-первых, можно увидеть, каким образом человек использует выражения или как он реагирует на использование выражения другими. Во-вторых, понимание проявляется при корректном объяснении значения выражения. "Значение выражения есть то, что мы поняли, когда мы поняли выражение"[149]. Таким образом, понимание тесно связано со способностью объяснить нечто.

Объяснение значения обеспечивает стандарт для корректного использования выражений. "Нормативная роль объяснений в нашей практике является центральной для витгенштейновской философии языка. Но она почти полностью игнорируется конкурирующими между собой современными философами. Преследуемые идеалом исчисления, правил значения, семантикой для естественного языка, они лишают свои собственные "определения значения" некоторого актуального нормативного статуса, таким образом лишаясь вообще возможности иметь объяснения для понятий"[150].

Объяснения значений являются не теоретическими конструкциями, а правилами для применения выражений. Здесь встает сложная проблема "следования правилу", ведь объяснение не предписывает применения правила. Витгенштейн видит ее решение в обращении к принятой практике применения правил.

По мнению Г.Бейкера и П.Хакера, тема "следования правилу" (§ 143 - § 242 "Философских исследований") является ключом ко всей поздней философии Л.Витгенштейна. Концепция правил языка как нормативной практики является темой, на которой завязана вся фи­лософия Витгенштейна. Так известный аргумент против возможности индивидуального языка (проблема индивидуального языка) обычно рассматривается как самостоятельная теория. Однако цель аргумента, по мнению Бейкера и Хакера, состоит в том, чтобы прояснить природу символизма и направлен аргумент против теорий языка логического эмпиризма. Согласно последнему основания язы­ка конституируются через индивидуальное приписывание значений примитивным выражениям путем ментального определения, "Вит­генштейновский аргумент является атакой на такого рода теории"[151].

Л.Витгенштейн показал, что использование языка для выражения ментальных состояний или ощущений паразитирует на предварительном овладении теми частями языка, которые связаны с общим (интерсубъективным) и физическим.

Поскольку сам аргумент против возможности индивидуального языка может быть понят только в рамках более широкой концепции "следования правилу", то все, что подводит к этой теме и является результатом ее применения, создает единство работы Витгенштейна. Вокруг этой темы группируются философские исследования в логике, математике, психологии, языке и мышлении. "Хотя эти ис­следования не объединены как конституэты научной теории, они яв­ляются элементами единого видения мира, связанные вместе общим духом. Поэтому не удивительно, что это осталось непонятым, а так­же отрицается философами, которые рассматривают свой предмет как расширение науки, как поиск теорий языка, теорий мышления, теорий онтологии"[152], т.е. теми философами, которые придерживают­ся натуралистической ориентации и современными "философами языка".

Наконец, следует отметить, что и постаналитическая тенденция опирается на философию Л.Витгенштейна. С точки зрения Р.Рорти, идеи Витгенштейна составляют фундамент совершенно новой философии, которая придет на смену аналитической. Ее отличие состоит в том, что она отказывается от поиска истины, т.е. эпистемология исключается из философии. Образ философии, ориентированной на теорию познания, Рорти характеризует как картезианско-кантов­ский. "Аналитическая философия является новым вариантом кантианства; она отличается прежде всего тем, что представление понима­ется не как ментальное, а как языковая деятельность; и не трансцендентальная критика, а философия языка принимается за дисциплину, которая обеспечивает основания познания. Подчеркивание ею роли языка в действительности не изменяет картезианско-кантов­ской проблематики и не способствует новому пониманию философии"[153].

Сегодня, по мнению Рорти, можно говорить о первых шагах "революции" (в куновском смысле) в философии, сделанных Л.Витгенштейном, М.Хайдеггером и Дж.Дьюи. Все они уже в первых своих работах предприняли попытки найти новые возможности философии. Витгенштейн пытался сформулировать новую теорию отображения, порывающую с традиционным ментализмом; Хайдеггер - найти новые философские категории, не относящиеся ни к науке, ни к эпистемологии, которые не имели бы отношения к картезианским поискам достоверности. Дьюи пытался дать натуралистическую версию исторического видения Гегеля. В поздних работах они разрывали с кантовской традицией. Рорти утверждает, что он принял от них не только общую установку, но и методологию, методологию "терапии". Вместо создания новых альтернативных эпистемологий они стремились к тому, чтобы вызвать у читателя желание ставить вопросы о мотивации самого философствования. Они устраняли эпистемологию и метафизику как возможные дисциплины. Рорти рассматривает новые явления в развитии аналитической философии 80-х годов с точки зрения этой антикартезианской и антикантовской революции. "Предлагаемая терапия снимает любые конструктивные усилия аналитического философа, систематические исследования которого я ставлю под сомнение"[154]. Под критику Р.Рорти попадают У.Селларс, Д.Дэвидсон, У.Куайн, Г.Райл, Т.Кун, Х.Патнем, которых он считает систематическими философами. Так ни Куайн, ни Селларс, по мнению Рорти, не дадут новой лучшей эпистемологии; самое большее, они покажут, как вещь может быть представлена, когда нет необходимости в самоограничении рамками требований в обосновании. Критика этими философами эмпиристской эпистемологии оценивается Рорти как отмирание фундаменталистской теории познания. Появилась надежда, говорит он, что эта пустота, образовавшаяся после устранения эпистемологии, уже вновь не будет заполнена: "Наша культура превращается в такую культуру, в которой потребность в ограничении философии больше не чувствуется"[155]. Рорти при этом осознает, что оспаривая необходимость фундамента знания, который обеспечил бы основания наук, он тем самым ставит под угрозу идею философии как хранительницы рациональности.

Сегодня трудно себе представить, что философия может существовать без эпистемологии, настолько тесно самосознание философии связано с кантовской трактовкой. Поэтому Рорти стремится разрушить классическое представление о человеке как познающем субъекте. Здесь Рорти вводит понятие герменевтики, как его использовал Х.-Г.Гадамер, заменивший познание понятием "обучения". "Обучающая философия", по Рорти, направлена против нормальной философии, т.е. систематической философии с эпистемологией в своей основе.

Философия сохраняется как культурная и интеллектуальная деятельность, как межпарадигматический дискурс. Роль "обучающей философии" усматривается в том, чтобы помочь избавиться от самообмана, в котором мы находимся, когда полагаем, будто наше самопознание достигается посредством знания объективных фактов. Для преодоления позитивизма, говорит Рорти, требуется не теоретико-познавательное различие трансцендентальной и эмпирической позиции, а кантовское различие между человеком как эмпирическим Я и как моральным субъектом.

Научное рассуждение может пониматься двояким образом: либо как успешный поиск объективной истины, либо как рассуждение вместе с другим. В первом случае не ставятся вопросы о моральном выборе, они устраняются молчаливой установкой на поиск истины. Второе понимание предполагает эти вопросы. Всегда предполагалось, что ответы на эти вопросы должны даваться с помощью "метафизического" или "трансцендентального" рассуждения. Но попытка ответить на вопрос об оправдании знания с помощью некоторого привилегированного описания есть особый обман философов - стремление на место морального решения поставить псевдопознание. Уже Кант показал, что познание научной истины не дает ответа на вопрос о цели и оправданности нашего познания. Наше моральное право на познание природы еще должно быть обосновано. Дело не в том, что может быть найдена новая форма систематической философии без теории познания. "Моральный поиск философов должен быть направлен на продолжение западноевропейского диалога"[156].

Итак, в аналитической философии нет единого, общего образа философии ни Г.Фреге, ни Л.Витгенштейна. Интерпретация их концепций зависит от трактовки самой аналитической философии. Сегодня трудно сказать, какое из ее направлений окажется более жизнеспособным, будет ли в дальнейшем ассоциироваться с аналитической философией лишь одно из них, или все они в конечном счете выделятся в совершенно различные течения, или аналитическая философия вообще сойдет со сцены. Спор о наследии Г.Фреге и Л.Витгенштейна стал одной из форм дискуссии о перспективах развития аналитической философии.

Влияние Л.Витгенштейна на аналитическую философию 80-х го­дов чрезвычайно сильно и многопланово. В последние годы, в связи с новыми публикациями из наследия Л.Витгенштейна значительно расширяется и углубляется представление о его творчестве. В то же время отношение к его наследию остается противоречивым. В аналитической философии идет борьба между натурализацией философии и защитой ее особого статуса, между языковым и неязыковым подходами к философским проблемам. В условиях этой борьбы каждая сторона пытается опереться на авторитет Л.Витгенштейна.

В наследии Г.Фреге сегодня на первый план выдвинулись его идеи в области философии языка. Тем не менее освоение логического наследия продолжается и в наши дни. С одной стороны, действительно отмечается определенная дискредитация формальных методов анализа. Но, с другой стороны, в аналитической философии возобновляются споры о соотношении формы и содержания языковых выражений, споры о природе логики.

Итак, Г.Фреге или Л.Витгенштейн? Это, по сути, вопрос о перспективе развития аналитической философии.

Е.А.Баллаева

Роль иронии в философской практике Л.Витгенштейна

"Все, чему я пытаюсь вас научить, - говорил Людвиг Витгенштейн в своих лекциях, - это метод"[157]. Справедливо будет сказать, что учение о методе является наиболее важным в витгенштейновской концепции философствования. Несмотря на то, что Витгенштейн сознательно отказывается от каких-либо теоретических обобщений своих методологических принципов, в его работах можно обнаружить наличие в полном смысле слова целостного представления о философском методе. Как на одно из конкретных воплощений методологических установок Витгенштейна можно указать использование им метода иронии, который он развивает, пользуясь аналогией с методологическим приемом Сократа и Платона. Однако метод иронии у Витгенштейна весьма отличен от своего античного прообраза.

Известно, что в сократо-платоновской философской традиции ирония была призвана вселять недоверие к укрепившимся предрассудкам и ходячим мнениям; вскрывать ограниченный характер имеющегося у людей знания; показывать, что истинное знание возможно и доступно каждому - важно только выбрать правильный путь к его достижению. Все это весьма близко задаче, которую ставит перед собой Витгенштейн: "Многое из того, чем я занимаюсь, - писал он, - состоит в том, чтобы убедить людей изменить их стиль мышления"[158]. Но "убедить" - с позиции Витгенштейна - значит наглядно продемонстрировать, показать, что в философском или обыденном рассуждении должно быть критически отброшено как "холостой ход" языка. Никакого "конечного" продукта - "подлин­ного" знания Витгенштейн при этом в виду не имеет.

"Классическая" сократо-платоновская ирония, как известно, была тесно связана с диалектикой - умозрительным методом "восхождения" от исходных предпосылок к "наивысшему" основанию. Позиция философа в силу этого определялась как промежуточная между знанием и незнанием. Если воспользоваться терминологией Витгенштейна, классическая позиция состояла в том, что в поисках скрытого "подлинного" знания философ постоянно оказывался во власти искушения "распространять... размышление на все новые и новые явления языка..."[159]. Речь, конечно, идет здесь не о смене терминов, а об изменении плоскости анализа - о переводе исследования из сферы реальности мыслимой (и мыслительной) в языковую плоскость - лингвистическую реальность. Поэтому у Витгенштейна ирония призвана способствовать достижению не "подлин­ного знания", а "подлинной конкретности", репрезентированной в функциональных структурах языка, и дело философа - усмотрение уже наличествующей в бытии гармонии "слова" и "дела" (достиже­ние "полной ясности") - вопреки склонности философского и обыденного мышления (по-разному) эту гармонию разрушать. Это обнаруживается уже в характере понимания Витгенштейном задач фи­ософского исследования, в том, какие аспекты сократо-платонов­ской методологии берет он на вооружение.

Первое. Построение иронического рассуждения по принципу контрастности, что позволяет прежде всего избегать догматизма и стимулирует познавательную активность. "На языке у него, - говорит о приемах Сократа платоновский Алкивиад, - (диалог "Пир") - вечно какие-то вечные ослы, кузнецы, сапожники и дубильщики, и кажется, что говорит он всегда одними и теми же словами одно и то же, и поэтому всякий неопытный и недалекий человек готов поднять его речи на смех. Но если раскрыть их и заглянуть внутрь, то сначала видишь, что только они и содержательны, а потом, что речи эти божественны и касаются множества вопросов..."[160]. С помощью противопоставления безусловного и обусловленного, бесконечного вневременного и временного Платон стремится избежать догматического постулирования своих взглядов, стимулировать познавательную активность испытуемого.

Понимая философскую деятельность как "работу над собственной точкой зрения", "над способом видения предметов", Витгенштейн расценивал философствование прежде всего как работу над самим собой. В первую очередь эта работа заключалась в освобождении наших рассуждений (т.е. исследовательской методологии) от догм. "Догма - не стена, огораживающая суждение, а тормоз, ... как если бы к твоим ногам привесили груз, дабы ограничить свободу движения. Именно поэтому догма становится неопровержимой и недосягаемой для критики"[161]. Но если подвергнуть догматические ("нереконструированные") понятия анализу, сопоставив их с ситуациями, когда язык функционирует на самом деле, а не делает "холостой ход", характер догмы наглядно обнаруживается. Контрастно сопоставляя разнообразные применения определенных языковых выражений, противопоставляя слова и соответствующие ситуации, переводя анализ то на уровень предложения, то в демонстрацию, то в действие, философ делает ясным действительное употребление понятий. Внешне это выглядит так: "Мы здесь демонстрируем метод посредством примеров, и серия примеров может быть отброшена", причем "мы не собираем курьезности, но говорим лишь о таких вещах, которые ни у кого не вызывают сомнения. О них мало говорят только потому, что они всегда перед глазами"[162]. Контрастное противопоставление различных случаев употребления языка преследует здесь цель выработки наглядного, очевидного представления об условиях его функционирования. Так употребление выражения "следовать правилу" полностью проясняется посредством противопоставления его выражению "нарушить правило". Кроме того, так как язык интересует философа не в его чисто лингвистических качествах, а как носитель значений, рассмотрение значения слова как его употребления в языке может быть выявлено только посредством своеобразного "идеального эксперимента" - т.е. мысленного представления возможных ситуаций, в которых употребляется то или иное слово. - "Мы хотим сказать: когда мы придаем значение чему-либо, - это подобно восхождению к чему-либо, не являющемуся мертвым образом (любого рода). Да: наделение значе­нием подобно восхождению к чему-либо"[163]. Такие функции языка, как отрицание, обобщение, абстракция реализуются в "огромном разнообразии случаев".

Наконец, каждое осмысленное слово (выражение) допускает возможность существования чего-то, что им не покрывается. Например, выражение "правильный ход" (в шахматной игре) в качестве своей альтернативы, антитезы имеет выражение "неправильный ход", "ошибочный ход"; слово "яблоко" имеет значение, поскольку существуют фрукты, которые не являются яблоками, и т.д. Короче, необходимо наглядно репрезентировать многообразные языковые связи в процессе действительного, фактического употребления языка. Только таким образом наши выражения не превратятся в "мно­гозначные догмы" или в пустую риторику.

Витгенштейн полагал, что, подвергая контрастному сопоставлению различные языковые выражения (а не "мыслеобразы", как это делали его античные предшественники), удастся исключить и те трудности, в которых "запутался Сократ, пытаясь дать определение каким-нибудь понятиям, когда вновь и вновь обнаруживалось какое-нибудь новое употребление слова, кажущееся несовместимым с понятием, к которому нас вели другие его употребления"[164]. Отсюда, кстати, и ощущение скуки и бесцельной потери времени, возникающее при чтении сократовских диалогов. - "К чему эти аргументы, раз они ничего не доказывают и ничего не проясняют?"[165].

Продуктивность же лингвистического анализа как раз и обнаруживается в том, что философия перестает биться над решением вопросов, которые сами находятся под вопросом. И главное - происходит четкое осознание того, о чем следует, а о чем не стоит рассуждать. Частности запутывают нас - их надо, обследовав, исключить. Второе. Как известно, Платон использовал метод иронии как средство противопоставления познающего разума всей совокупности признанного, но неистинного знания. Ирония, таким образом, решала также и задачу "очищения разума". Пафос Витгенштейна также направлен на преодоление различных стереотипов употребления языка, которые затемняют и даже искажают его продуктивную способность участвовать в становлении и функционировании "форм жизни" (Lebensformen). С одной стороны, "холостой ход" языка оставляет "ощущение, будто нас обманывают, пытаясь убедить с помощью уловки"[166] (как, например, в случае с аллегорическими сравнениями, часто используемыми в религиозных текстах). С другой же стороны, обнаруживается, что то, что нам могло показаться объяснением, ничего не объясняет, а то, что "выглядело" как предложение, на самом деле не является предложением. И вот это особенно опасно, ибо - либо превращает процесс суждения в пустопорожнее рассуждательство, либо понуждает разум биться над решением псевдопроблем. Отсюда вытекает практическая направленность методологии позднего Витгенштейна, согласно которой "знать что-либо" означает "уметь", "освоить технику", "пользоваться правилом". Витгенштейн рассматривал философскую работу как сходную с усилиями хирурга описать свои действия и затем проконтролировать их путем повторений. В результате "скрытое" бессмысленное делается очевидным, слова возвращаются из "метафизиче­ского" употребления в повседневное, а философия превращается в "терапию теорий".

В этом пункте Витгенштейн дальше всего отходит от установок своих античных предшественников. И Сократ, и Платон считали, что ирония стоит на службе продуктивного философствования, призвана не только расчищать сферу познания, но и способствовать ее расширению. Витгенштейн же, как известно, настаивал на том, что "философия никоим образом не должна вмешиваться в фактическое употребление языка; она в конечном счете может только описывать его"[167]. С этим связаны и культурно-исторические ассоциации, которые характеризуют Витгенштейна как философа. Размышляя, в частности, о характере своего философского дарования, он пишет: "Еврейский "гений" - только святой. Величайший еврейский мыслитель - всего лишь талант. (Я, например). Полагаю, я прав в том, что мое мышление по сути всего-навсего репродуктивно. Думаю, я никогда не открыл ни одного движения мысли, оно всегда передавалось мне кем-то другим. Я лишь со страстью набрасывался на разъяснительную работу". Это признание следует понимать максимально широко. Классическую философскую традицию Витгенштейн рассматривает как неотъемлемую часть истории культуры. Но время культуры закончилось. Наступила эпоха цивилизации. Возможно, когда-нибудь из нее и возникнет новая культура. Пока же было бы смешно и опасно имитировать продуктивное философствование. "Здание собственной гордыни нужно разрушить. А это ужасная работа"[168].

Третье. Не случайно поэтому в фокусе внимания Витгенштейна оказываются те аспекты философской методологии Сократа и Платона, которые связаны с педагогическими целями, с демонстрацией метода постановки проблем и критическим анализом возможных результатов исследования. Причем им используется именно схема рассуждения, применявшаяся античными философами, но она приспосабливается для решения собственных исследовательских задач. Сущность этой схемы состоит в следующем: представляющийся "незнающим" философ выдвигает вопрос, приглашая собеседника к совместному поиску. В свою очередь, собеседник ("ученик") предлагает ответ, который философ подвергает "испытанию", выдвигая противоречащее ответу положение, вопрос и т.п. Витгенштейн истолковывает диалогическую схему рассуждения как всеобщий методологический принцип отношения к традиционной классической философской парадигме, как средство обоснования ее содержательного и методологического переосмысления. Ни обыденное, ни философское мышление не является очевидно истинным, так же, как не является безусловно правильным эмпирически имеющее место словоупотребление. Например, сама установка обыденного мышления - "это есть так" - по мнению Витгенштейна, образована подобием, "абсорбировавшимся в формах нашего языка". Ирония, таким образом, выступает как метод "обессмысливания" того, чему условным молчаливым соглашением придается некий фиктивный смысл.

Витгенштейн отмечал, что "хотя результаты философии являются простыми, ее методы, дабы быть успешными, не могут быть простыми"[169]. Результат исследования ставится в прямую зависимость от "искусности" исследователя. И "искусность" эта для Витгенштейна равнозначна умению ставить вопросы. "В философии, - писал он, - всегда лучше поставить вопрос вместо того, чтобы искать ответ на вопрос. Ибо ответ на философский вопрос легко может оказаться неправильным, а опровержение его посредством другого вопроса - нет"[170].

Вопросы группируются таким образом, чтобы в результате спрашивания возник "не ответ, но отрицание вопроса"[171]. В чем же тогда прогресс философии? - "А нельзя ли усмотреть прогресс в том, что человек чешет зудящее место? Это ведь и впрямь некий зуд и некое раздражение, не так ли?" И лингвистическая ирония, по Витгенштейну, есть лишь одно из средств против такого зуда.

Другую задачу иронического метода Витгенштейн видит в обсуждении того или иного вопроса с целью "принудить" собеседника к "пониманию", вопреки различным предубеждениям и нежеланию. Ибо для решения проблем часто не нужна никакая новая информация. Нужно лишь привести в порядок то, что мы уже знаем. "Прав ли Сократ, всякий раз заставляя умолкнуть софиста? - Да, софист не знает того, в чем он полагает себя сведущим. Но это не становится триумфом Сократа. В итоге это не может означать: "Смотри-ка! Ты этого не знаешь!" Но равно неуместно и: "Так значит, мы все ничего не знаем"[172].

В целом витгенштейновская ирония может быть рассмотрена в русле его поисков нового стиля философствования. Как отмечал философ, "болезни, связанные с переутомлением и пресыщенностью, излечиваются со временем переменой образа жизни. Заболевания философии также могут быть излечены только изменением стиля мышления и жизни, а не медицинскими средствами"[173]. Ирония, таким образом, оказывается не методом теоретического исследования, а инструментом философской практики. Практикующий философ - не врач-целитель, не "интеллектуальный полицейский" (А.Айер), а наблюдатель-экспериментатор. Ирония дает ему возможность подниматься над любым способом рассмотрения реальности, то есть фактически является универсальным средством в борьбе с любым догматизмом - будь то догматизм философский, идеологический или же "навязчивые представления" здравого рассудка. А эта борьба, по Витгенштейну, есть высшее предназначение философии.

Напоследок еще одна саморефлексия Витгенштейна: "Я размышляю не о модернизации старого стиля. Не о том, как берут старые формы и исправляют их в соответствии с новым вкусом. Дело в другом: пусть неосознанно, человек в действительности изъясняется старым языком, но в манере, присущей новому миру, хотя вовсе не обязательно отвечающей и его вкусу"[174].

назад содержание далее




ПОИСК:




© FILOSOF.HISTORIC.RU 2001–2021
Все права на тексты книг принадлежат их авторам!

При копировании страниц проекта обязательно ставить ссылку:
'Электронная библиотека по философии - http://filosof.historic.ru'
Сайт создан при помощи Богданова В.В. (ТТИ ЮФУ в г.Таганроге)


Поможем с курсовой, контрольной, дипломной
1500+ квалифицированных специалистов готовы вам помочь