ЧАсть 1.

Макс Вебер

КРИТИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В ОБЛАСТИ ЛОГИКИ НАУК О КУЛЬТУРЕ

I. УЯСНЕНИЕ ПОЗИЦИЙ В ПОЛЕМИКЕ С ЭДУАРДОМ МАЙЕРОМ

То обстоятельство, что один из наших ведущих исто­риков счел необходимым отдать себе и своим собратьям по специальности отчет о цели и характере своей работы, не может не пробудить интерес, выходящий за пределы специальных кругов, уже одним тем, что в данном слу­чае исследователь преступает границы частных дисцип­лин и вступает в область гносеологических проблем. Правда, это имеет и ряд отрицательных последствий. Предпосылкой плодотворного оперирования категориями логики, которая на ее современном уровне есть такая же специальная наука, как и всякая другая, является повседневная работа с ними, совершенно так же, как это делается в любой другой дисциплине. Между тем претендовать на такое постоянное занятие логическими проблемами Э. Майер, о работе которого («К теории и методологии истории». Галле, 1902) здесь идет речь, безусловно, не может и не хочет — в такой же мере, как и автор последующих строк. Следовательно, критические замечания гносеологического характера, высказанные в названной работе, можно уподобить диагнозу не врача, а самого пациента, и в качестве такового их следует по достоинству оценивать и трактовать. Специалисты в об­ласти логики и теории познания будут в ряде случаев удивлены формулировками Э. Майера, быть может, они и не найдут для себя ничего нового в этой работе, что, однако, ни в коей мере не умаляет ее значения для смежных с ней частных дисциплин1. Наиболее значи­тельные достижения в области теории познания получены в результате работы с «идеально-типически» конструиро-

[416]

ванными образами целей и путей познания в области отдельных наук и подчас так высоко парят над ними, что цм трудно невооруженным глазом узнать в этих образах самих себя. Поэтому для понимания своей сущности наукам могут быть доступнее — несмотря на несовер­шенную с гносеологической точки зрения формулировку, а в известном смысле именно поэтому — методологиче­ские истолкования, возникшие в их собственной среде. Изложение Майера в его прозрачности и доступности предоставляет специалистам в области смежных дисцип­лин возможность продолжить ряд высказанных здесь соображений и тем самым разработать определенные логические вопросы, общие для них и «историков» в уз­ком смысле слова. Такова цель настоящей работы, автор которой, отправляясь от исследования Э. Майера, сна­чала последовательно вычленяет ряд логических проб­лем, а затем переходит к рассмотрению с этой точки зре­ния новых работ по логике наук о культуре. В качестве отправного пункта здесь совершенно сознательно взяты чисто исторические проблемы, от которых лишь в про­цессе дальнейшего изложения совершается переход к социальным дисциплинам, выявляющим «правила» и «законы». В наши дни неоднократно делалась попыт­ка защитить своеобразие социальных наук посредством установления границ между ними и «естественными науками». При этом известную роль играла молчаливо принятая предпосылка, будто в задачу «истории» входит только собирание фактов или только чистое «описание»; в лучшем случае она якобы поставляет «данные», кото­рые служат строительным материалом для «подлинной» научной работы. К сожалению, и сами историки в своем стремлении обосновать своеобычность «истории» как профессии немало способствовали предубеждению, со­гласно которому «историческое» исследование есть нечто качественно иное, чем «научная» работа, так как «по­нятия» и «правила» «не представляют интереса для исто­рии». Поскольку в настоящий момент в результате дли­тельного влияния «исторической школы» и наша наука обычно строится на «историческом» фундаменте и по­скольку отношение к теории все еще, как и 25 лет тому назад, составляет нерешенную проблему, нам представ­ляется правильным прежде всего задать вопрос, что же следует понимать под «историческим» исследованием в его логическом значении, а затем рассмотреть этот воп-

[417]

рос на материале безусловно «исторической», по общему признанию, работы, в частности той, критике которой прежде всего посвящена данная статья.

Э. Майер начинает с предостережения от переоценки значения методологических штудий для исторической практики: ведь даже самые глубокие методологические знания еще никого не сделали историком, а неверные методологические положения необязательно ведут к по­рочной исторической практике — они доказывают только то, что историк неверно формулирует или толкует пра­вильные максимы своей работы. С этим предостереже­нием, по существу, можно согласиться: методология всег­да является лишь осознанием средств, оправдавших себя на практике, а тот факт, что они отчетливо осозна­ны, в такой же степени не может служить предпосылкой плодотворной работы, как знание анатомии — предпо­сылкой «правильной» ходьбы. Более того, так же как человеку, пытающемуся контролировать свою походку на основе анатомических знаний, грозит опасность спот­кнуться, подобная угроза встает и перед специалистом, пытающимся определить цель своего исследования, руководствуясь методологическими соображениями2. Непосредственно помочь историку в какой-либо части его практической деятельности — а это, конечно, также со­ставляет одно из намерений методолога — можно только тем, чтобы раз и навсегда научить его не поддаваться импонирующему влиянию философствующих дилетантов. Только в ходе выявления и решения конкретных проблем, а отнюдь не благодаря чисто гносеологическим или методо­логическим соображениям возникали науки и разрабаты­вались их методы. Важными для занятия самой наукой эти соображения становятся обычно лишь в том случае, если в результате значительных сдвигов «точек зрения», превращающих материал в объект исследования, склады­вается представление, что новые «точки зрения» влекут за собой необходимость пересмотра логических форм, в кото­рых протекала до сих пор сложившаяся научная «деятель­ность», в результате чего и возникает неуверенность уче­ного в «существе» своей работы. Нет сомнения в том, что история находится теперь именно в таком положении, и мнение Э. Майера, согласно которому методология не имеет принципиального значения для «практики», не по­мешало ему самому в настоящий момент и с полным на то основанием обратиться к методологии.

[418]

Э. Майер начинает с изложения тех теорий, авторы которых недавно предприняли попытки преобразовать историческую науку с методологических позиций, и фор­мулирует ту точку зрения, которую он хочет в первую очередь подвергнуть критике, следующим образом [с. 5 и cл.]: 1. Для истории не имеют значения и не должны быть приняты во внимание

а) «случайность»,

б) «свободное» волевое решение конкретных лиц,

в) влияние «идей» на поступки людей.

И напротив: 2. Подлинным объектом научного познания надлежит считать

а) «массовые явления» в отличие от индивидуальных действий,

б) типичное в отличие от единичного,

в) развитие «сообществ», в частности социальных «классов» или «наций», в отличие от политических дей­ствий отдельных лиц.

И наконец:

3. Поскольку историческое развитие доступно науч­ному пониманию только в рамках каузальной связи, его следует рассматривать как «закономерно» протекающий процесс, и, следовательно, подлинной целью историчес­кой работы является обнаружение «стадий развития» человеческих сообществ, которые с «типической» необхо­димостью следуют друг за другом, и включение в эти стадии всего исторического многообразия.

В дальнейшем мы временно опускаем все те момен­ты в рассуждениях Э. Майера, которые специально по­священы полемике с Лампрехтом; я позволю себе также перегруппировать аргументы Э. Майера, а некоторые из них выделить для рассмотрения в последующих разделах так, как это потребуется в зависимости от дальнейшего изложения, которое посвящено не только критике книги Э. Майера.

В своей критике неприемлемой для него точки зрения Э. Майер указывает прежде всего на важную роль, ко­торую в истории и в жизни вообще играют «свободная воля» и «случайность» — то и другое он рассматривает как «вполне устойчивые и ясные понятия».

Что касается определения случайности [с. 17 и ел.], то само собой разумеется, что Э. Майер рассматривает

[419]

это понятие не как объективное «отсутствие причины» («абсолютная» случайность в метафизическом смысле) и не как субъективную случайность, с необходимостью возникающую в каждом отдельном случае определен­ного типа (например, при игре в кости), не как абсолют­ную невозможность познания причинной обусловленности («абсолютная» случайность в гносеологическом смыс­ле)3 но как «относительную» случайность, то есть логи­ческую связь между раздельно мыслимыми совокупностя­ми причин. В целом такой подход в своей безусловно не всегда «корректной» формулировке близок тому, как это понятие еще и теперь, несмотря на известный прогресс в отдельных вопросах, принимается логиками, которые тем самым возвращаются, по существу, к учению Вин­дельбанда, изложенному в его первой работе. В основ­ном здесь правильно проводится разделение между двумя понятиями: 1) между упомянутым каузальным понятием «случайности» (так называемая «относитель­ная случайность»): «случайный» результат здесь в дан­ном случае противопоставлен тому, которого можно было «ждать» при данных каузальных компонентах события, сведенных нами к понятийному единству; «случайным» мы считаем то, что не может быть каузально выведено в соответствии с общими эмпирическими правилами из единственно принятых здесь во внимание условий, но обусловлено действием находящейся «вне» их причины [с. 17—19]; 2) отличным от него телеологическим по­нятием «случайного», которому противоположно поня­тие «сущностного» — либо потому, что здесь речь идет о предпринятом с познавательной целью образования понятия посредством исключения всех «несущественных» для познания («случайных», «индивидуальных») компо­нентов действительности, либо потому, что выносится суждение о реальных или мысленных объектах, рассмат­риваемых как «средства» для достижения «цели»; при этом релевантными «средствами» практически становят­ся лишь определенные свойства этих объектов,