Библиотека    Новые поступления    Словарь    Карта сайтов    Ссылки





назад содержание далее

ЧАсть 1.

Макс Вебер

КРИТИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В ОБЛАСТИ ЛОГИКИ НАУК О КУЛЬТУРЕ

I. УЯСНЕНИЕ ПОЗИЦИЙ В ПОЛЕМИКЕ С ЭДУАРДОМ МАЙЕРОМ

То обстоятельство, что один из наших ведущих исто­риков счел необходимым отдать себе и своим собратьям по специальности отчет о цели и характере своей работы, не может не пробудить интерес, выходящий за пределы специальных кругов, уже одним тем, что в данном слу­чае исследователь преступает границы частных дисцип­лин и вступает в область гносеологических проблем. Правда, это имеет и ряд отрицательных последствий. Предпосылкой плодотворного оперирования категориями логики, которая на ее современном уровне есть такая же специальная наука, как и всякая другая, является повседневная работа с ними, совершенно так же, как это делается в любой другой дисциплине. Между тем претендовать на такое постоянное занятие логическими проблемами Э. Майер, о работе которого («К теории и методологии истории». Галле, 1902) здесь идет речь, безусловно, не может и не хочет — в такой же мере, как и автор последующих строк. Следовательно, критические замечания гносеологического характера, высказанные в названной работе, можно уподобить диагнозу не врача, а самого пациента, и в качестве такового их следует по достоинству оценивать и трактовать. Специалисты в об­ласти логики и теории познания будут в ряде случаев удивлены формулировками Э. Майера, быть может, они и не найдут для себя ничего нового в этой работе, что, однако, ни в коей мере не умаляет ее значения для смежных с ней частных дисциплин1. Наиболее значи­тельные достижения в области теории познания получены в результате работы с «идеально-типически» конструиро-

[416]

ванными образами целей и путей познания в области отдельных наук и подчас так высоко парят над ними, что цм трудно невооруженным глазом узнать в этих образах самих себя. Поэтому для понимания своей сущности наукам могут быть доступнее — несмотря на несовер­шенную с гносеологической точки зрения формулировку, а в известном смысле именно поэтому — методологиче­ские истолкования, возникшие в их собственной среде. Изложение Майера в его прозрачности и доступности предоставляет специалистам в области смежных дисцип­лин возможность продолжить ряд высказанных здесь соображений и тем самым разработать определенные логические вопросы, общие для них и «историков» в уз­ком смысле слова. Такова цель настоящей работы, автор которой, отправляясь от исследования Э. Майера, сна­чала последовательно вычленяет ряд логических проб­лем, а затем переходит к рассмотрению с этой точки зре­ния новых работ по логике наук о культуре. В качестве отправного пункта здесь совершенно сознательно взяты чисто исторические проблемы, от которых лишь в про­цессе дальнейшего изложения совершается переход к социальным дисциплинам, выявляющим «правила» и «законы». В наши дни неоднократно делалась попыт­ка защитить своеобразие социальных наук посредством установления границ между ними и «естественными науками». При этом известную роль играла молчаливо принятая предпосылка, будто в задачу «истории» входит только собирание фактов или только чистое «описание»; в лучшем случае она якобы поставляет «данные», кото­рые служат строительным материалом для «подлинной» научной работы. К сожалению, и сами историки в своем стремлении обосновать своеобычность «истории» как профессии немало способствовали предубеждению, со­гласно которому «историческое» исследование есть нечто качественно иное, чем «научная» работа, так как «по­нятия» и «правила» «не представляют интереса для исто­рии». Поскольку в настоящий момент в результате дли­тельного влияния «исторической школы» и наша наука обычно строится на «историческом» фундаменте и по­скольку отношение к теории все еще, как и 25 лет тому назад, составляет нерешенную проблему, нам представ­ляется правильным прежде всего задать вопрос, что же следует понимать под «историческим» исследованием в его логическом значении, а затем рассмотреть этот воп-

[417]

рос на материале безусловно «исторической», по общему признанию, работы, в частности той, критике которой прежде всего посвящена данная статья.

Э. Майер начинает с предостережения от переоценки значения методологических штудий для исторической практики: ведь даже самые глубокие методологические знания еще никого не сделали историком, а неверные методологические положения необязательно ведут к по­рочной исторической практике — они доказывают только то, что историк неверно формулирует или толкует пра­вильные максимы своей работы. С этим предостереже­нием, по существу, можно согласиться: методология всег­да является лишь осознанием средств, оправдавших себя на практике, а тот факт, что они отчетливо осозна­ны, в такой же степени не может служить предпосылкой плодотворной работы, как знание анатомии — предпо­сылкой «правильной» ходьбы. Более того, так же как человеку, пытающемуся контролировать свою походку на основе анатомических знаний, грозит опасность спот­кнуться, подобная угроза встает и перед специалистом, пытающимся определить цель своего исследования, руководствуясь методологическими соображениями2. Непосредственно помочь историку в какой-либо части его практической деятельности — а это, конечно, также со­ставляет одно из намерений методолога — можно только тем, чтобы раз и навсегда научить его не поддаваться импонирующему влиянию философствующих дилетантов. Только в ходе выявления и решения конкретных проблем, а отнюдь не благодаря чисто гносеологическим или методо­логическим соображениям возникали науки и разрабаты­вались их методы. Важными для занятия самой наукой эти соображения становятся обычно лишь в том случае, если в результате значительных сдвигов «точек зрения», превращающих материал в объект исследования, склады­вается представление, что новые «точки зрения» влекут за собой необходимость пересмотра логических форм, в кото­рых протекала до сих пор сложившаяся научная «деятель­ность», в результате чего и возникает неуверенность уче­ного в «существе» своей работы. Нет сомнения в том, что история находится теперь именно в таком положении, и мнение Э. Майера, согласно которому методология не имеет принципиального значения для «практики», не по­мешало ему самому в настоящий момент и с полным на то основанием обратиться к методологии.

[418]

Э. Майер начинает с изложения тех теорий, авторы которых недавно предприняли попытки преобразовать историческую науку с методологических позиций, и фор­мулирует ту точку зрения, которую он хочет в первую очередь подвергнуть критике, следующим образом [с. 5 и cл.]: 1. Для истории не имеют значения и не должны быть приняты во внимание

а) «случайность»,

б) «свободное» волевое решение конкретных лиц,

в) влияние «идей» на поступки людей.

И напротив: 2. Подлинным объектом научного познания надлежит считать

а) «массовые явления» в отличие от индивидуальных действий,

б) типичное в отличие от единичного,

в) развитие «сообществ», в частности социальных «классов» или «наций», в отличие от политических дей­ствий отдельных лиц.

И наконец:

3. Поскольку историческое развитие доступно науч­ному пониманию только в рамках каузальной связи, его следует рассматривать как «закономерно» протекающий процесс, и, следовательно, подлинной целью историчес­кой работы является обнаружение «стадий развития» человеческих сообществ, которые с «типической» необхо­димостью следуют друг за другом, и включение в эти стадии всего исторического многообразия.

В дальнейшем мы временно опускаем все те момен­ты в рассуждениях Э. Майера, которые специально по­священы полемике с Лампрехтом; я позволю себе также перегруппировать аргументы Э. Майера, а некоторые из них выделить для рассмотрения в последующих разделах так, как это потребуется в зависимости от дальнейшего изложения, которое посвящено не только критике книги Э. Майера.

В своей критике неприемлемой для него точки зрения Э. Майер указывает прежде всего на важную роль, ко­торую в истории и в жизни вообще играют «свободная воля» и «случайность» — то и другое он рассматривает как «вполне устойчивые и ясные понятия».

Что касается определения случайности [с. 17 и ел.], то само собой разумеется, что Э. Майер рассматривает

[419]

это понятие не как объективное «отсутствие причины» («абсолютная» случайность в метафизическом смысле) и не как субъективную случайность, с необходимостью возникающую в каждом отдельном случае определен­ного типа (например, при игре в кости), не как абсолют­ную невозможность познания причинной обусловленности («абсолютная» случайность в гносеологическом смыс­ле)3 но как «относительную» случайность, то есть логи­ческую связь между раздельно мыслимыми совокупностя­ми причин. В целом такой подход в своей безусловно не всегда «корректной» формулировке близок тому, как это понятие еще и теперь, несмотря на известный прогресс в отдельных вопросах, принимается логиками, которые тем самым возвращаются, по существу, к учению Вин­дельбанда, изложенному в его первой работе. В основ­ном здесь правильно проводится разделение между двумя понятиями: 1) между упомянутым каузальным понятием «случайности» (так называемая «относитель­ная случайность»): «случайный» результат здесь в дан­ном случае противопоставлен тому, которого можно было «ждать» при данных каузальных компонентах события, сведенных нами к понятийному единству; «случайным» мы считаем то, что не может быть каузально выведено в соответствии с общими эмпирическими правилами из единственно принятых здесь во внимание условий, но обусловлено действием находящейся «вне» их причины [с. 17—19]; 2) отличным от него телеологическим по­нятием «случайного», которому противоположно поня­тие «сущностного» — либо потому, что здесь речь идет о предпринятом с познавательной целью образования понятия посредством исключения всех «несущественных» для познания («случайных», «индивидуальных») компо­нентов действительности, либо потому, что выносится суждение о реальных или мысленных объектах, рассмат­риваемых как «средства» для достижения «цели»; при этом релевантными «средствами» практически становят­ся лишь определенные свойства этих объектов, все остальные же — практически «безразличны» [с. 20— 21]4. Правда, формулировка (особенно на с. 20, где поясняется противоположность между событиями и «ве­щами» как таковая) оставляет желать лучшего, а тот факт, что проблема логически не вполне продумана в своих выводах, будет показан дальше при рассмотрении позиции Э. Майера в вопросе о понятии развития [см.

[420]

ниже, раздел II]. Однако то, что он утверждает, в общем удовлетворяет требованиям исторической практики. Нас здесь интересует, как на с. 28 Э. Майер возвращается к понятию случайности. «Естественные науки, — утверж­дает он, — могут... предсказать, что, если зажечь дина­мит, произойдет взрыв. Однако предсказать, произойдет ли этот взрыв и когда он произойдет в каждом отдель­ном случае, будет ли при этом ранен, убит или спасен тот или иной человек, они не могут, ибо это зависит от случайности и от свободной воли, которая им неведома, но ведома истории». Здесь прежде всего бросается в глаза тесная связь между «случайностью» и «свободной волей». Еще отчетливее эта связь выступает во втором примере Э. Майера, где речь идет о возможности «точ­но», то есть при условии, что не возникнут «помехи» (например, из-за случайного вторжения чужеродных космических тел в солнечную систему), «исчислить» сред­ствами астрономии какую-то определенную констелля­цию; при этом утверждается, что предсказать, «заметит» ли ее кто-нибудь, невозможно.

Во-первых, поскольку само «вторжение» чужеродных космических тел, по предположению Э. Майера, «не может быть исчислено», «случайность» такого рода из­вестна не только истории, но и астрономии; во-вторых, в обычных условиях очень легко «исчислить», попытается ли какой-нибудь астроном «наблюдать» за подобной кон­стелляцией и проведет ли действительно, если этому не помешает какая-либо «случайность», такое наблюде­ние. Создается впечатление, что Э. Майер, несмотря на свое строго детерминистское толкование «случайно­сти», молчаливо допускает тесное избирательное срод­ство между «случайностью» и «свободой воли», которое обусловливается специфической иррациональностью ис­тории. Остановимся на этом подробнее.

То, что Э. Майер определяет как «свободу воли», ни в коей мере не противоречит, как он полагает [с. 14], «аксиоматическому» «закону достаточного основания», который, и по его мнению, сохраняет свою безусловную значимость в сфере человеческого поведения. Противо­положность «свободы» и «необходимости» действий пре­вращается якобы в простое различие аспектов рассмот­рения: во втором случае мы видим ставшее, и оно пред­ставляется нам вместе с действительно принятым некогда решением «необходимым»; в первом случае мы рассмат-

[421]

риваем ход событий как «становление», как нечто еще не наличное, следовательно, еще не «необходимое», как одну из бесчисленных «возможностей». В аспекте ста­новления развития мы никогда не можем утверждать, что человеческое решение не могло бы оказаться иным, чем оно (впоследствии) действительно оказалось. В сфе­ре человеческих действий мы никогда не выходим за пределы «я хочу».

Однако сразу же возникает вопрос: полагает ли Э. Майер, что упомянутое рассмотрение («развитие» в стадии становления и поэтому мыслимое «свобод­ным» — «ставшее» и поэтому мыслимый «необходимым» «факт») применимо только в области человеческих мо­тиваций, следовательно, неприменимо в области «мерт­вой» природы? Поскольку он на с. 15 утверждает, что человек, «осведомленный о лицах и обстоятельствах де­ла», может со значительной степенью вероятности пред­видеть результат, решение в стадии его становления, Э. Майер, по-видимому, не принимает эту противополож­ность. Ведь подлинно точное предварительное «исчисле­ние» индивидуального события на основании данных условий и в мире «мертвой» природы связано с двумя предпосылками: 1) что речь идет только о «доступных исчислению», то есть выраженных в количественных ве­личинах компонентах данности; 2) что «все» релевант­ные для хода событий условия известны и точно изме­рены. Во всех других случаях — причем это является правилом, когда речь заходит о конкретном в своей индивидуальности событии, например о погоде в какой-либо день,—мы также не выходим за пределы вероят­ностных суждений, весьма различно градуированных по своей определенности. Если исходить из этого, то свобод­ная воля не занимает особого места в мотивации чело­веческих действий, упомянутое «я хочу» представляет собой лишь джеймсовское формальное «fiat»* сознания, что также принимают, например, самые детерминистские по своей направленности криминалисты, не нарушая по­следовательности в применении теории вменения5. Тогда «свободная воля» означала бы, что «решению», сложив­шемуся фактически на основании причин, быть может недоступных полному установлению, но выявленных в «достаточной» степени, приписывается каузальное зна-

[422]

чение, а это не станет оспаривать ни один, даже самый строгий детерминист. Если бы речь шла только об этом, то было бы совершенно непонятно, почему нас не удов­летворяет то толкование понятия иррациональности исто­рии, которое было дано при рассмотрении «случайности».

Однако при подобном толковании точки зрения Э. Майера прежде всего представляется странным, что он считает нужным подчеркнуть важное значение «сво­боды воли» в качестве «факта внутреннего опыта», в ответственности индивида за его «волевой акт». Это было бы оправданно, если бы он предполагал, что история выступает «судьей» над своими героями. Возникает воп­рос, в какой степени Э. Майер действительно занимает такую позицию. Он пишет [с. 16]: «Мы пытаемся... вы­явить мотивы, которые привели их» — например, Бисмарка в 1866 г. — «к определенным решениям, в зависи­мости от этого судим о правильности этих решений и оце­ниваем (NB!) значение людей как личностей». Исходя из этой формулировки, можно было бы предположить, что Э. Майер считает главной задачей истории выносить оце­ночные суждения о «действиях» «исторической» личности. Однако не только его отношение к «биографиям», но и его чрезвычайно меткие замечания по поводу несовпадения «собственной оценки» исторических деятелей с их кау­зальным значением [с. 50—51] заставляют нас усомнить­ся в том, что под «ценностью» личности в предшествую­щем тезисе подразумевалось или консеквентно могло иметься в виду каузальное «значение» определенных действий или определенных качеств конкретных истори­ческих деятелей (качеств, которые могут играть пози­тивную роль при вынесении определенного суждения об их исторической ценности или негативную, как, напри­мер, при оценке деятельности Фридриха Вильгельма IV). Что же касается «суждения» о «правильности» решений исторических лиц, то его также можно понимать самым различным образом: 1) либо как суждение о «ценности» цели, которая лежала в основе решения, например такой цели, как необходимость, с точки зрения немецкого пат­риота, вытеснить Австрию из пределов Германии, 2) либо как анализ этого решения в свете проблемы, было ли объявление войны Австрии или, вернее (так как история ответила на данный вопрос утвердительно), почему это решение было именно в этот момент наиболее верным средством достичь поставленной цели — объединени

[423]

Германии. Мы оставляем в стороне, различал ли отчет­ливо сам Э. Майер два указанных вопроса; в качестве аргументации исторической каузальности пригодна, оче­видно, только постановка второго вопроса. Такое «телео­логическое» по своей форме суждение об исторической ситуации в категориях «средства и цели» имеет, очевид­но, тот смысл (если оно дано не в качестве рецепта для дипломатов, а в качестве «истории»), что позволяет вы­носить суждение о каузальном историческом значении фактов, то есть устанавливать, что именно в тот момент не была «упущена» «возможность» принять данное реше­ние, так как «носители» этого решения обладали необхо­димой «душевной силой», по терминологии Э. Майера, которая позволяла им противостоять сопротивлению с различных сторон. Тем самым устанавливается, какое каузальное значение «имело» здесь названное решение, его характерологические и иные предпосылки; другими словами, в какой мере и в каком смысле наличие опреде­ленных «качеств в характере людей» являет собой мо­мент исторического «значения». Совершенно очевидно, что эти проблемы каузального сведения определенных исторических событий к действиям конкретных людей никоим образом не следует отождествлять с проблемой смысла и значения этической «ответственности».

Предложенное Э. Майером определение можно было бы истолковать в чисто «объективном» смысле каузаль­ного сведения определенных результатов к данным «ха­рактерологическим» качествам и «мотивам» действующих лиц, мотивам, которые могут быть объяснены как дан­ными качествами, так и множеством условий «среды» и конкретной ситуации. Однако нельзя не упомянуть о том, что в другом месте своей работы [с. 44, 45] Э. Май­ер определяет «исследование мотивов» как метод, имею­щий для истории «второстепенное значение»6.

Приводимое им основание, согласно которому такое исследование обычно выходит за пределы того, что может быть с уверенностью познано, и часто являет собой лишь «генетическую формулировку» действия, которое не мо­жет быть убедительно объяснено состоянием материала и поэтому просто принимается как факт, в ряде случаев справедливо, однако вряд ли может служить признаком логического отличия этого метода от часто столь же весьма сомнительных «объяснений» конкретных «внеш­них» процессов. Но как бы то ни было, данная точка

[424]

зрения в сочетании с акцентированием значения для ис­тории чисто формального момента «волевого решения» ц с приведенным выше замечанием об «ответственности» заставляет нас предположить, что в понимании Э. Май­ера этический и каузальный подход к человеческим дей­ствиям, «оценка» и «объяснение» в значительной степени сливаются. В самом деле, независимо от того, считать ли, что формулировка Виндельбанда, согласно которой идея ответственности означает абстрагирование от кау­зальности, может в достаточной степени служить пози­тивным обоснованием нормативного достоинства нрав­ственного сознания7, — эта формулировка, во всяком случае, отчетливо показывает, как царство «норм» и «ценностей», рассматриваемое с позиций каузального подхода эмпирической науки, отграничивается от послед­ней. Конечно, при вынесении суждения о том. «правиль­но» ли данное математическое положение, не имеет ни­какого значения вопрос о «психологическом» аспекте его возникновения и о том, в какой мере «математическая фантазия» в ее наивысшей потенции может быть лишь сопутствующим явлением определенной анатомической аномалии «математического мозга». Столь же мало зна­чит для суда «совести» соображение, что «мотивы» на­ших собственных действий, рассмотренные в этическом аспекте, были чисто каузально обоснованы с позиций эмпирической науки или что эстетическая ценность ка­кой-то мазни столь же детерминирована, как и роспись Сикстинской капеллы. Каузальный анализ никогда не дает оценочных суждений8, а оценочное суждение — от­нюдь не каузальное объяснение. Именно поэтому оценка какого-либо явления, например «красоты» явления при­роды, относится к иной сфере, чем его причинное объяс­нение, отсюда отнесение к «ответственности» историче­ского деятеля перед своей совестью или перед судом какого-либо бога или человека и любое другое привне­сение философской проблемы «свободы» в методику исто­рии совершенно так же лишает историю характера эмпи­рической науки, как привнесение чудес в ее причинные ряды. Это исключает, конечно, вслед за Ранке и Э. Май­ер [с. 20]: он указывает на необходимость «четко раз­делять историческое познание и религиозное мировоззре­ние». Полагаю, что лучше бы ему не следовать аргумен­тации Штаммлера, на которую он ссылается [с. 16 прим. 2], и не стирать столь же очевидную границу между исто-

[425]

рией и этикой. Какой методологической опасностью гро­зит такого рода смешение различных подходов, стано­вится ясно из следующего высказывания Э. Майера. На с. 20 он пишет: «Тем самым» — то есть посредством эмпирически данных идей свободы и ответственности — в историческом становлении дан «чисто индивидуальный момент», который никогда «не может быть сведен к фор­муле», не теряя при этом своей сущности; а далее Майер пытается иллюстрировать свою мысль громадным исто­рическим (каузальным) значением индивидуального волевого решения отдельных лиц. Эта давняя ошибка9 вызывает беспокойство именно тех, кто стремится сохра­нить логическое своеобразие истории, так как в силу названного заблуждения в область исторической науки привносятся проблемы совсем иных сфер исследования, что создает впечатление, будто предпосылкой значимости исторического метода является определенная (антидетер­министская) философская концепция.

Совершенно очевидна ошибочность мнения, согласно которому «свобода» ведения, как бы ее ни понимать, идентична «иррациональности» поведения или что по­следняя обусловлена первой. Специфические «не под­дающиеся учету» действия, равные «слепым природным силам» (но не превышающие их),—привилегия сума­сшедшего10. Напротив, наивысшую степень эмпирической свободы мы связываем именно с теми действиями, ко­торые осознаем как рациональные, то есть совершенно без физического и психического «принуждения», не под влиянием страстей, «аффектов», «случайного» омрачения ясности суждения; с теми действиями, посредством ко­торых мы преследуем ясно осознанную нами цель, при­меняя самые адекватные, в меру нашего знания, то есть в соответствии с эмпирическими правилами, средства. Если бы объектом истории были только такие, «свобод­ные» в этом понимании, то есть рациональные, действия, задача исторического исследования значительно бы упростилась: из применяемых средств можно было бы однозначно вывести цель, «мотив», «максиму» действую­щего лица, а все иррациональное, составляющее «лич­ностные» (в вегетативном смысле этого многозначного слова) моменты поведения, просто исключить. Поскольку строго телеологически совершаемые действия предпо­лагают применение эмпирических правил, которые ука­зывают, какие «средства» в наибольшей степени соот-

[426]

ветствуют достижению цели, то история была бы не чем иным, как применением этих правил11. Тот факт, что доведение людей не может быть истолковано столь ра­ционалистически, что «свобода» поведения ущемляется не только иррациональными «предрассудками», ошиб­ками в мышлении и заблуждениями в оценке фактов, но на него влияют также и «темперамент», «настроения» и «аффекты», что в поведении людей, следовательно,— в самой различной степени — обнаруживается то же «отсутствие» эмпирического «смысла», которое мы наб­людаем в явлениях природы, — все это обусловливает невозможность чисто прагматической истории. Однако поведение людей разделяет «иррациональность» такого рода с индивидуальными явлениями природы; поэтому, если историк говорит об «иррациональности» человече­ского поведения как о моменте, препятствующем истол­кованию исторических связей, то он сравнивает историко-эмпирическое поведение людей не с естественными про­цессами, а с идеалом чисто рационального поведения, то есть поведения, определяемого целью и полностью ориен­тированного в вопросе об адекватности средств.

Если в трактовке Э. Майера категорий «случайности» и «свободной воли», связанных с историческим исследо­ванием, намечается некоторая склонность привносить в историческую методику гетерогенные ей проблемы, то нельзя не констатировать, что в его трактовке историче­ской причинности также обнаруживаются несомненные противоречия. Так, на с. 40 со всей решительностью под­черкивается, что историческое исследование, двигаясь от действия к причине, всегда направлено на выявление причинных рядов. Уже это положение — в формулировке Э. Майера12 — можно оспаривать. Само по себе вполне возможно, что для данного в качестве факта или недав­но открытого исторического события в виде гипотезы формулируются последствия, которые оно могло бы иметь, и эта гипотеза затем верифицируется на основе имеющихся «фактов». Однако здесь имеется в виду, как мы покажем дальше, нечто совсем другое, а именно: недавно сформулированный принцип «телеологической зависимости», господствующий над каузальным интере­сом в истории. Более того, совершенно неверно считать, что упомянутое движение от следствия к причине свой­ственно только истории. Каузальное «объяснение» кон­кретного «явления природы» идет совершенно тем же

[427]

путем. Если на с. 14, как мы уже видели, высказывается мнение, будто ставшее является для нас просто «необ­ходимым», и только мыслимое в «становлении» высту­пает как «возможность», то на с. 40 мы читаем обратное: здесь так решительно подчеркивается специфическая проблематичность умозаключения, которое идет от след­ствия к причине, что автор приветствовал бы даже исключение из области истории самого слова «причина», а «исследование мотивов» он, как мы уже видели, вооб­ще дискредитирует.

Это противоречие можно было бы — в духе Э. Майера — устранить, предположив, что проблематичность сделанного умозаключения объясняется лишь принци­пиально ограниченными возможностями нашего позна­ния, тогда детерминированность служила бы неким иде­альным постулатом. Однако и такое решение Э. Майер решительно отвергает [с. 23], после чего следует поле­мика [с. 24 и ел.], которая также вызывает серьезные сомнения. В свое время во введении к «Истории древнего мира» Э. Майер идентифицировал отношение между «всеобщим» и «особенным» с отношением между «сво­бодой» и «необходимостью», а то и другое — с отноше­нием между «отдельным индивидом» и «целостностью» и в результате этого пришел к выводу, что «свобода», а следовательно, и «индивидуальное» господствуют в «деталях», тогда как в основных направлениях истори­ческих процессов действуют «законы» и «правила». Впро­чем, на с. 25 он решительно отвергает эту присущую и многим «современным» историкам, в корне неверную в такой формулировке точку зрения, ссылаясь при этом то на Риккерта, то на Белова. Белов подверг сомнению именно идею «закономерного развития»13 и, приводя пример Э. Майера (объединение Германии в единую на­цию представляется нам «исторической необходимостью», время же и форма этого единения в федеративное госу­дарство, состоящее из 25 членов, проистекает из «инди­видуальных, действующих в истории факторов»), задает вопрос: «Разве не могло бы все это произойти и по-другому?»

Эту критику Э. Майер полностью принимает. Однако, по моему мнению, совсем нетрудно убедиться в том, что каким бы ни было отношение к отвергнутой Беловом формулировке Э. Майера, эта критика, стремясь дока­зать слишком много, не доказывает ничего. Ведь подоб-

[428]

ный упрек был бы справедлив по отношению ко всем нам, в том числе и к самому Белову, и к Э. Майеру, поскольку мы,не раздумывая,постоянно применяем поня­тие «закономерного развития». Так, например, тот факт, что из человеческого зародыша возник или возникает человек, представляется нам действительно закономерным раз-витием, а между тем нет никакого сомнения в том, что внешние «случайные» события или «патологическое» пред­расположение могут привести и к «иному результату». Следовательно, в полемике с теоретиками «развития» речь может идти только о правильном понимании и огра­ничении логического смысла понятия «развития» — просто устранить это понятие с помощью приведенных аргумен­тов невозможно. Лучшим примером может служить сам Э. Майер. Ведь уже через две страницы [на с. 27] в примечании, где устанавливается незыблемость (?) понятия «средние века», он действует вполне в духе схемы, которая была изложена в отвергнутом им впослед­ствии «Введении»; в тексте говорится, что слово «необ­ходимо» означает в истории только то, что «вероятность» (исторического следствия из данных условий) «достигает очень высокой степени, что все развитие стремится к определенному событию». Ничего другого он ведь и не хотел сказать в своем замечании об объединении Гер­мании. Если же Майер при этом подчеркивает, что упо­мянутое событие могло бы, несмотря на все это, эвенту­ально и не произойти, то достаточно вспомнить, что он даже в астрономических исчислениях допускал возмож­ность «помех» со стороны изменивших свою траекторию космических тел. В самом деле, и в этом смысле между историческими событиями и индивидуальными явлениями природы нет разницы. Как только при объяснении явле­ний природы (подробное рассмотрение этой проблемы здесь увело бы нас слишком далеко14) речь заходит о конкретных событиях, суждение о необходимости ока­зывается отнюдь не единственной и даже не преобладаю­щей формой, в которой выступает категория причинности. Вряд ли мы ошибемся, предположив, что недоверие Э. Майера к понятию «развития» проистекает из его полемики с Ю. Вельхаузеном, в которой речь шла глав­ным образом (хотя и не только) о противоположных пониманиях следующего вопроса: надлежит ли толковать «развитие» иудаизма как некий «внутренний» процесс («эволюционно») или как следствие вмешательства

[429]

«извне» конкретных исторических судеб; в частности, например, считать ли, что настойчивое стремление пер­сидских царей утвердить силу «Закона» вызвано поли­тическими соображениями (интересами персидской политики, а не спецификой иудаизма, то есть не обу­словлено «эпигенетически»). Как бы то ни было, если на с. 46 «общее» выступает как «по существу» (?) негативная или, в более резкой формулировке, как «ли-митирующе» действующая «предпосылка», устанавли­вающая границы, «внутри которых находится бесконеч­ное число возможностей исторического развития», тогда как вопрос, какая же из этих возможностей станет «действительностью»15, зависит якобы от «высших (?) индивидуальных факторов исторической жизни», — то это отнюдь не улучшает приведенную во «Введении» формулировку. Тем самым с полной очевидностью «все­общее», то есть не «общая среда», часто неверно отож­дествляемая с «универсальным», а правило, следова­тельно, абстрактное понятие, вновь гипостазируется в качестве силы, действующей за пределами истории [с. 46]; при этом оказывается забытым тот элементар­ный факт — который в других местах Э. Майер ясно формулирует и резко подчеркивает, — что реальность присуща только конкретному, индивидуальному.

Подобная сомнительная по своей значимости фор­мулировка отношения между «общим» и «особенным» присуща отнюдь не одному Э. Майеру и отнюдь не ограничивается кругом историков его типа. Напротив, она лежит в основе популярного, разделяемого также рядом современных историков —но не Э. Майером — представления, будто для того чтобы обеспечить рацио­нальность историческому исследованию как «науке об индивидуальном», необходимо прежде всего установить «общность» в человеческом развитии, в результате чего в качестве «остатка» будут получены особенности и не подлежащие делению «тончайшие соцветия», как сказал однажды Брайзиг. Конечно, по сравнению с наивным представлением, согласно которому назначение истории состоит в том, чтобы стать «систематической наукой», такая концепция являет собой уже «сдвиг» в сторону исторической практики. Впрочем, она также еще доста­точно наивна. Попытка понять явление «Бисмарк» в его исторической значимости, получив посредством вычита­ния общих с другими людьми свойств «особенное» его

[430]

личности, могла бы служить поучительной и занятной попыткой для начинающих историков. Можно было бы предположить — конечно, при идеальной полноте мате­риала (обычная предпосылка всех логических построе­ний),—что в результате такого процесса в качестве одного из «тончайших соцветий» останется, например, отпечаток пальца Бисмарка — этот наиболее специфи­ческий признак «индивидуальности», применяемый в тех­нике уголовного расследования, потеря чего нанесла бы, следовательно, истории совершенно непоправимый урон. Если же мне возмущенно возразят, что «историческими» мы считаем только «духовные» или «психические» каче­ства и процессы, то ведь не подлежит сомнению, что исчерпывающее знание повседневной жизни Бисмарка, если бы мы им обладали, дало бы нам бесконечное множество его жизненных обстоятельств, которые именно таким образом, в таком смешении и в такой констел­ляции не встречаются ни у кого более; между тем по своей значимости подобные данные не превосходят на­званный отпечаток пальца. На возражение, согласно которому «очевидно», что наука принимает во внимание лишь исторически «значимые» компоненты жизни Бис­марка, логик мог бы ответить, что именно эта «очевид­ность» составляет для него решающую проблему, так как логика прежде всего ставит вопрос, что же является логическим признаком исторически «значимых» компо­нентов.

Тот факт, что приведенный нами пример вычитания — при абсолютной полноте материала — нельзя будет провести даже в далеком будущем, так как после вычита­ния бесконечного числа «общих свойств» всегда оста­нется такая же бесконечность других компонентов, рев­ностное вычитание которых (пусть оно даже длится вечность) ни на шаг не приблизит нас к пониманию того, какая же из этих особенностей исторически «зна­чима», — это одна сторона вопроса, которая сразу же обнаружилась при попытке применить данный метод. Другая сторона вопроса состояла бы в том, что при такого рода манипуляциях с вычитанием предполагает­ся такая абсолютная полнота знания каузальных связей явления, которая недоступна ни одной науке, даже в виде идеальной цели. В действительности каждое «сравнение» в области истории исходит прежде всего из того, что посредством отнесения к культурной «значимости» уже

[431]

проведен отбор, который, исключая необозримое мно­жество как «общих», так и «индивидуальных» компонен­тов «данного» явления, позитивно определяет цель и направленность сведения его к конкретным причинам. Одно из средств такого рода сведения — и, по моему мнению, одно из самых главных, еще далеко не в до­статочной степени используемых, — это сравнение «ана­логичных» процессов. О логическом значении данного метода будет сказано ниже.

Э. Майер не разделяет заблуждения, как показывает его замечание, приведенное на с. 48, к которому мы еще вернемся, будто индивидуальное как таковое уже являет собой объект исторического исследования; его высказы­вания о значении общего для истории, о том, что «пра­вила» и понятия — лишь «средства», «предпосылки» исторического исследования [с. 29], по существу (как будет показано в дальнейшем) логически верны. Однако его формулировка, которую мы подвергли критике выше, в логическом отношении, как уже отмечалось, сомнитель­на и близка рассмотренному здесь заблуждению.

Между тем у профессионального историка, невзирая на приведенные соображения, вероятно, все-таки сло­жится впечатление, что и в подвергшихся нашей критике указаниях Э. Майера таится зерно «истины». Это дей­ствительно едва ли не само собой разумеется, когда речь идет об изложении своих методов исследования историком такого ранга, как Э. Майер. К тому же он действительно часто очень близок к логически правиль­ным формулировкам тех верных идей, которые содер­жатся в его труде. Например, на с. 27, где он опреде­ляет стадии развития как «понятия», способные служить путеводной нитью для выявления и группирования фактов, и особенно в тех многочисленных случаях, когда он оперирует категорией «возможности». Однако логи­ческая проблема здесь только ставится: необходимо было решить вопрос, как совершается членение истори­ческого материала с помощью понятия развития и в чем состоит логический смысл «категории возможности» и характер ее использования для формирования историче­ской связи. Поскольку Э. Майер этого не сделал, он, «чувствуя», какова действительная роль «правил» в исто­рическом познании, не смог, как мне представляется, дать этому адекватную формулировку. Эта попытка будет сделана во втором разделе нашего исследования.

[432]

Здесь же мы (после необходимых, по существу нега­тивных замечаний по поводу методологических формули­ровок Э. Майера) обратимся прежде всего к рассмотре­нию изложенных во втором (с. 35—54] и третьем (с. 54—56] разделе его работы соображений по проб­леме, что же такое «объект» исторического исследова­ния — вопрос, которого мы уже коснулись выше.

Данный вопрос можно вслед за Э. Майером сфор­мулировать и по-другому: «Какие из известных нам событий "историчны"?» На это Э. Майер сначала в са­мой общей форме отвечает следующим образом: «Исто­рично то, что оказывает воздействие и оказывало его в прошлом». Следовательно, то, что в конкретной инди­видуальной связи значительно в каузальном аспекте, есть «историческое». Оставляя в стороне все другие возникающие здесь вопросы, мы считаем нужным прежде всего установить, что Э. Майер [на с. 37] отказывается от понятия, к которому он пришел на предыдущей странице.

Ему совершенно ясно, что, «даже если ограничиться тем, что оказывает воздействие» (по его терминологии), число единичных событий останется бесконечным. Чем же руководствуется историк, с полным основанием спра­шивает он, «при отборе фактов»? Ответ гласит: «исто­рическим интересом». Однако для этого интереса, про­должает Э. Майер после нескольких замечаний, которые будут рассмотрены ниже, нет «абсолютной нормы», и поясняет затем свое соображение таким образом, что отвергает данное им самим ограничение, согласно кото­рому «историческое» есть то, что «оказывает воздей­ствие». Повторяя замечания Риккерта, проиллюстриро­вавшего свою мысль следующим примером: «То, что Фридрих Вильгельм IV отказался от имперской короны, есть историческое событие; однако совершенно без­различно, какой портной шил ему сюртук», Э. Майер jna с. 37] пишет: «Для политической ист,ории этот портной действительно большей частью совершенно без­различен, однако вполне допустимо, что он может пред­ставлять интерес, например, для истории моды или портняжного дела, для истории цен и т. п.». Положение безусловно, верное, по не может ведь Э. Майер не по­нимать, продумав приведенный им пример, что «инте­рес» в первом случае и «интерес» во втором случае совершенно различны по своей логической структуре и

[433]

что тому, кто игнорирует это различие, грозит опасность смешать две столь же разные, сколь часто отождествляе­мые категории: «реальное основание» и «основание по­знания». Поскольку пример с портным недостаточно ясно иллюстрирует нашу мысль, продемонстрируем ука­занную противоположность на другом примере, в котором такое смешение понятий выступает особенно отчетливо.

В статье «Возникновение государства у тлинкитов и ирокезов»16 К. Брайзиг пытается показать, что опре­деленные, присущие быту этих племен процессы, которые он трактует как «возникновение государства из инсти­тутов родового строя», обладают «особым репрезента­тивным значением», что они, другими словами, являют собой «типический» вид образования государства и поэ­тому обладают, по его мнению, «значимостью» едва ли не во всемирно-историческом масштабе.

Между тем — конечно, если вообще допустить, что построения Брайзига правильны, — оказывается, что возникновение этих индейских «государств» и характер их формирования имели для каузальной связи всемирно-. исторического развития ничтожное «значение». В после­дующей политической или культурной эволюции мира не было ни одного «важного» события, на которое этот факт оказал бы какое-либо влияние, то есть к которому оно могло бы быть сведено в качестве своей «причины». Для формирования политической или культурной жизни современных Соединенных Штатов Америки характер возникновения упомянутых государств, более того, самое их существование совершенно «безразлично», то есть между этими двумя феноменами нет причинной связи,. тогда как воздействие ряда решений Фемистокла, напри­мер, ощутимо еще и поныне. Это не подлежит никакому сомнению, как бы ни препятствовало оно нашему жела­нию создать действительно «единую в своем развитии» историю. Между тем если Брайзиг прав, то полученные в результате проведенного им анализа знания о воз­никновении упомянутых государств имеют (так он утвер­ждает) эпохальное значение для понимания общих зако­нов возникновения государств. Если бы построение Брай­зига действительно устанавливало «типичное» становле­ние государства и являло собой «новое» знание, перед нами встала бы задача создать определенные понятия, которые, даже независимо от их познавательной цен­ности для учения о государстве, могли бы быть исполь-

[434]

зованы — по крайней мере в качестве эвристического средства — при каузальном истолковании других исто­рических процессов; иными словами, в качестве реаль­ного основания обнаруженный Брайзигом процесс не имеет никакого значения, в качестве же возможного основания познания данные этого анализа (по Брайзигу) очень важны. Напротив, знание решений, принятых Фе-мистоклом, не имеет никакого значения, например, для «психологии» или любой другой науки, образующей понятия; то обстоятельство, что в данной ситуации государственный деятель «мог» принять подобное ре­шение, понятно нам и без обращения к «наукам, уста­навливающим законы», а то, что мы это понимаем, служит, правда, предпосылкой познания конкретной каузальной связи, но отнюдь не обогащает наше знание родовых понятий.

Приведем пример из сферы «природы». Конкретные Х-лучи, вспыхнувшие на экране Рентгена, произвели определенное конкретное воздействие и, согласно закону сохранения энергии, быть может, еще и по сей день продолжают оказывать воздействие где-то в космических далях. Однако конкретные лучи, обнаруженные в лабо­ратории Рентгена, «значимы» не в качестве реальной причины космических процессов. Это явление — как и вообще любой «эксперимент» — принимается во внима­ние только в качестве основы для познания определенных «законов» происходящего17. Совершенно так же, конеч­но, обстоит дело и в случаях, приведенных Э. Майе-ром в примечании, в том месте его работы, которое мы здесь критиковали [прим. 2, с. 37]. Он напоминает о том, что «самые незначительные люди, о которых мы случайно узнаем (в надписях или грамотах), вызывают интерес историка тем, что благодаря им мы знакомимся с условиями жизни в прошлом». Еще яснее проступает такое смешение, когда Брайзиг (если мне не изменяет память) полагает (страницу я в данный момент точно указать не могу), будто тот факт, что при отборе мате­риала историк руководствуется «значимостью», «важ­ностью» индивидуального, может быть устранен указа­нием на то, что исследование «черепков» и т. п. подчас позволяло достигнуть важнейших результатов. Аргу­менты такого рода очень «популярны» в наши дни, их близость к «сюртукам» Фридриха Вильгельма IV и «самым незначительным людям» из надписей Э. Майера

[435]

очевидна. Но очевидно и смешение понятий, которое здесь имеет место. Ибо, как было сказано, ни «черепки» Брайзига, ни «незначительные люди» Э. Майера, так же как конкретные Х-лучи в лаборатории Рентгена, не могут войти в качестве каузального звена в историче­скую связь; однако определенные их свойства служат средством познания ряда исторических фактов, которые в свою очередь могут иметь большое значение как для «образования понятий», следовательно, вновь в качестве средства познания, например родового «характера» определенных «эпох» в искусстве, так и для каузального толкования конкретных исторических связей. Противо­поставление в рамках логического применения фактов культурной действительности18: 1) образование понятий с помощью «экземплификации» «единичного факта» в качестве «типического» представителя абстрактного понятия, то есть как средство познания; 2) введение «единичного факта» в качестве звена, то есть реальной причины, в реальную, следовательно, конкретную связь с применением также (среди прочего) и результатов образования понятий (с одной стороны, в качестве эвристического средства, с другой — как средство изоб­ражения),—это и есть противопоставление метода «номотетических» наук (по Виндельбанду) или «есте­ственных наук» по (Риккерту) логической цели «исто­рических наук», «наук о культуре». В нем содержится также единственное основание для того, чтобы назы­вать историю "наукой о действительности». Для истории только это и может подразумеваться в таком опреде­лении—индивидуальные единичные компоненты дей­ствительности суть не только средство познания, но и его объект, а конкретные каузальные связи принимаются во внимание не как средство познания, а как реальное осно­вание. Впрочем, в дальнейшем мы еще увидим, насколько далеко от истины распространенное наивное представле­ние, будто история является «простым» описанием пред-найденной действительности или только изложением «фактов»19.

Так же как с «черепками» и сохранившимися в надпи­сях упоминаниями о «незначительных личностях», об­стоит дело и с портными у Риккерта, которых подвергает критике Э. Майер. Для каузальной связи в области истории культуры, в вопросе о развитии «моды» и «портняжного дела» тот факт, что определенный портной

[436]

назад содержание далее



ПОИСК:




© FILOSOF.HISTORIC.RU 2001–2021
Все права на тексты книг принадлежат их авторам!

При копировании страниц проекта обязательно ставить ссылку:
'Электронная библиотека по философии - http://filosof.historic.ru'
Сайт создан при помощи Богданова В.В. (ТТИ ЮФУ в г.Таганроге)