Часть 1.

М.Вебер

ПОЛИТИКА КАК ПРИЗВАНИЕ И ПРОФЕССИЯ

В соответствии с вашим пожеланием я должен сде­лать доклад, который, однако, непременно разочарует вас в нескольких отношениях. От разговора о политике как призвании и профессии вы непроизвольно будете ожидать высказываний и оценок по злободневным во­просам. Но об этом мы скажем лишь под конец, чисто формально, в связи с определенными вопросами, отно­сящимися к значению политической деятельности во всем ведении жизни (Lebensfuhrung). Из сегодняшнего доклада как раз должны быть исключены все вопросы, относящиеся к тому, какую политику следует проводить, какое, таким образом, содержание следует придавать своей политической деятельности. Ибо они не имеют никакого отношения к общему вопросу: что есть и что может означать политика как призвание и профессия. Итак, к делу!

Что мы понимаем под политикой? Это понятие имеет чрезвычайно широкий смысл и охватывает все виды деятельности по самостоятельному руководству. Гово­рят о валютной политике банков, о дисконтной полити­ке Имперского банка, о политике профсоюза во время забастовки; можно говорить о школьной политике го­родской или сельской общины, о политике правления, руководящего корпорацией, наконец, даже о политике умной жены, которая стремится управлять своим мужем.

[644]

Конечно, сейчас мы не берем столь широкое понятие за основу наших рассуждений. Мы намереваемся в дан­ном случае говорить только о руководстве или оказа­нии влияния на руководство политическим союзом, то есть в наши дни — государством.

Но что есть «политический» союз с точки зрения со­циологического рассуждения? Что есть «государство»? Ведь государство нельзя социологически определить, исходя из содержания его деятельности. Почти нет та­ких задач, выполнение которых политический союз не брал бы в свои руки то здесь, то там; с другой стороны, нет такой задачи, о которой можно было бы сказать, что она во всякое время полностью, то есть исключи­тельно, присуща тем союзам, которые называют «полити­ческими», то есть в наши дни — государствам, или союзам, которые исторически предшествовали современному госу­дарству. Напротив, дать социологическое определение сов­ременного государства можно, в конечном счете, только ис­ходя из специфически применяемого им, как и всяким по­литическим союзом, средства — физического насилия. «Всякое государство основано на насилии», — говорил в свое время Троцкий в Брест-Литовске. И это действитель­но так. Только если бы существовали социальные образо­вания, которым было бы неизвестно насилие как средство, тогда отпало бы понятие «государства», тогда насту­пило бы то, что в особом смысле слова можно было бы назвать «анархией». Конечно, насилие отнюдь не является нормальным или единственным средством го­сударства — об этом нет и речи, — но оно, пожалуй, спе­цифическое для него средство. Именно в наше время отношение государства к насилию особенно интимно (innerlich). В прошлом различным союзам—начиная с рода — физическое насилие было известно как совер­шенно нормальное средство. В противоположность это­му сегодня мы должны будем сказать: государство есть то человеческое сообщество, которое внутри определен­ной области — «область» включается в признак! — претендует (с успехом) на монополию легитимного фи­зического насилия. Ибо для нашей эпохи характерно, что право на физическое насилие приписывается всем Другим союзам или отдельным лицам лишь настолько, насколько государство со своей стороны допускает это насилие: единственным источником «права» на насилие считается государство.

[645]

Итак, «политика», судя по всему, означает стремле­ние к участию во власти или к оказанию влияния на распределение власти, будь то между государствами, будь то внутри государства между группами людей, которые оно в себе заключает.

В сущности, такое понимание соответствует и слово­употреблению. Если о каком-то вопросе говорят: это «политический» вопрос, о министре или чиновнике: это «политический» чиновник, о некотором решении: оно «политически» обусловлено, — то тем самым всегда подра­зумевается, что интересы распределения, сохранения, смещения власти являются определяющими для ответа на указанный вопрос, или обусловливают это решение, или определяют сферу деятельности соответствующего чиновника. Кто занимается политикой, тот стремится к власти: либо к власти как средству, подчиненному дру­гим целям (идеальным или эгоистическим), либо к вла­сти «ради нее самой», чтобы наслаждаться чувством престижа, которое она дает.

Государство, равно как и политические союзы, исто­рически ему предшествующие, есть отношение господ­ства людей над людьми, опирающееся на легитимное (то есть считающееся легитимным) насилие как сред­ство. Таким образом, чтобы оно существовало, люди, находящиеся под господством, должны подчиняться авторитету, на который претендуют те, кто теперь гос­подствует. Когда и почему они так поступают? Какие внутренние основания для оправдания господства и ка­кие внешние средства служат ему опорой?

В принципе имеется три вида внутренних оправда­ний, то есть оснований легитимности (начнем с них). Во-первых, это авторитет «вечно вчерашнего»: автори­тет нравов, освященных исконной значимостью и при­вычной ориентацией на их соблюдение, — «традиционное» господство, как его осуществляли патриарх и патримони­альный князь старого типа. Далее, авторитет внеобы-денного личного дара (Gnadengabe) (харизма), полная личная преданность и личное доверие, вызываемое на­личием качеств вождя у какого-то человека: открове­ний, героизма и других, — харизматическое господство, как его осуществляют пророк, или — в области полити­ческого — избранный князь-военачальник, или плебис­цитарный властитель, выдающийся демагог и полити­ческий партийный вождь. Наконец, господство в силу

[646]

«легальности», в силу веры в обязательность легаль­ного установления (Satzung) и деловой «компетент­ности», обоснованной рационально созданными прави­лами, то есть ориентации на подчинение при выпол­нении установленных правил — господство в том виде, в каком его осуществляют современный «государственный служащий» и все те носители власти, которые похожи на него в этом отношении. Понятно, что в действитель­ности подчинение обусловливают чрезвычайно грубые мотивы страха и надежды — страха перед местью ма­гических сил или властителя, надежды на потусторон­нее или посюстороннее вознаграждение — и вместе с тем самые разнообразные интересы. К этому мы сейчас вернемся. Но если пытаться выяснить, на чем основана «легитимность» такой покорности, тогда, конечно, столк­нешься с указанными тремя ее «чистыми» типами. А эти представления о легитимности и их внутреннее обосно­вание имеют большое значение для структуры господ­ства. Правда, чистые типы редко встречаются в дей­ствительности. Но сегодня мы не можем позволить себе детальный анализ крайне запутанных изменений, пере­ходов и комбинаций этих чистых типов: это относится к проблемам «общего учения о государстве».

В данном случае нас интересует прежде всего второй из них: господство, основанное на преданности тех, кто подчиняется чисто личной «харизме» «вождя». Ибо здесь коренится мысль о призвании (Beruf* ) в его выс­шем выражении. Преданность харизме пророка или вож­дя на войне, или выдающегося демагога в народном собрании (Ekklesia) или в парламенте как раз и озна­чает, что человек подобного типа считается внутренне «призванным» руководителем людей, что последние под­чиняются ему не в силу обычая или установления, но потому, что верят в него. Правда, сам «вождь» живет своим делом, «жаждет свершить свой труд», если только он не ограниченный и тщеславный выскочка. Именно к личности вождя и ее качествам относится преданность его сторонников: апостолов, последователей, только ему преданных партийных приверженцев. В двух важнейших в прошлом фигурах: с одной стороны, мага и пророка, с другой — избранного князя-военачальника, главаря банды, кондотьера — вождизм как явление встречаетс

[647]

во все исторические эпохи и во всех регионах. Но осо­бенностью Запада, что для нас более важно, является политический вождизм в образе сначала свободного «демагога», существовавшего на почве города-государ­ства, характерного только для Запада, и прежде всего для средиземноморской культуры, а затем — в образе парламентского «партийного вождя», выросшего на почве конституционного государства, укорененного тоже лишь на Западе.

Конечно, главными фигурами в механизме политиче­ской борьбы не были одни только политики в силу их «призвания» в собственном смысле этого слова. Но в высшей степени решающую роль здесь играет тот род вспомогательных средств, которые находятся в их рас­поряжении. Как политически господствующие силы на­чинают утверждаться в своем государстве? Данный вопрос относится ко всякого рода господству, то есть и к политическому господству во всех его формах: к тра­диционному, равно как и к легальному, и к харизмати­ческому.

Любое господство как предприятие (Herrschafts-betrieb), требующее постоянного управления, нужда­ется, с одной стороны, в установке человеческого по­ведения на подчинение господам, притязающим быть но­сителями легитимного насилия, а с другой стороны,— посредством этого подчинения — в распоряжении теми вещами, которые в случае необходимости привлекаются для применения физического насилия: личный штаб управления и вещественные (sachlichen) средства управ­ления.

Штаб управления, представляющий во внешнем про­явлении предприятие политического господства, как и всякое другое предприятие, прикован к властелину, конечно, не одним лишь представлением о легитимно­сти, о котором только что шла речь. Его подчинение вызвано двумя средствами, апеллирующими к личному интересу: материальным вознаграждением и социальным почетом (Ehre). Лены вассалов, доходные должности наследственных чиновников, жалованье современных го­сударственных служащих, рыцарская честь (Ritterehre). сословные привилегии, престиж чиновников (Beamten-ehre) образуют вознаграждение, а страх потерять их — последнюю решающую основу солидарности штаба уп­равления с властелином. Это относится и к господству

[648]

харизматического вождя: военные почести (Kriegsehre) и добыча