Библиотека    Новые поступления    Словарь    Карта сайтов    Ссылки





назад содержание далее

Часть 1.

Шеллинг Ф.В.Й.

Система трансцендентального идеализма.1800.

Шеллинг Ф. В. Й. Сочинения в 2 т. Т. 1.– М.: Мысль, 1987.– 637 с.– (Филос. Наследие. Т.102).- С.227-489.

Нумерация в конце страницы.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Если система, полностью изменяющая или даже ниспровергающая взгляды, господствующие не только в обыденной жизни, но и в большинстве наук, встречает, несмотря на то что в ней проведено самое строгое доказательство ее принципов, неизменный отпор даже у тех, кто в состоянии проследить за ходом доказательств и понять всю их очевидность, то это можно объяснить лишь одним — неспособностью отвлечься от множества отдельных проблем, которые наше воображение в непосредственной связи с подобным изменением взглядов с готовностью извлекает из всего богатства опытных данных, тем самым вызывая в нас замешательство и беспокойство. Убедительность доказательств отрицать невозможно, нет также ничего достоверного и очевидного, что можно было бы противопоставить данным принципам, однако страх перед невероятными последствиями, которые заранее представляются неизбежными, приводит в отчаяние и заставляет отступать при мысли о всех тех трудностях, которые непременно повлечет за собой применение этих принципов. Поскольку, однако, от людей, вообще причастных к философии, мы вправе требовать способности к любого рода абстракции и умения рассматривать принципы в той наивысшей степени всеобщности, в которой полностью исчезает все единичное и в которой — если эта всеобщность действительно наивысшая — несомненно содержится решение всех задач, то естественно, что при первом построении системы отбрасываются все частные вопросы и внимание уделяется главному, тому, что здесь в первую очередь необходимо, а именно полной разработке принципов и такому их обоснованию, которое устранило бы всякие сомнения. Между тем наилучшая проверка истинности любой системы состоит не только в том, что она с легкостью решает проблемы, представлявшиеся ранее неразрешимыми, но и в том, что она

227

выдвигает совершенно новые, ранее никем не поставленные проблемы и, поколебав все то, что считалось истинным, создает истину нового рода. Своеобразие трансцендентального идеализма и заключается в том, что с того момента, как мы его принимаем, он заставляет нас как бы заново создавать все знание, вновь подвергать проверке все то, что с давних пор считалось непреложной истиной, и придавать тому, что эту проверку выдерживает, совершенно новую форму и образ.

Цель настоящего труда — расширить трансцендентальный идеализм до тех пределов, которые позволят ему стать тем, чем он действительно должен быть, а именно системой всего знания; другими словами, дать не только общее доказательство этой системы, но и на деле показать непреложность ее принципов, т. е. действительно распространить их на все возможные проблемы, связанные с основными областями знания, проблемы, которые либо уже ставились, но не нашли своего решения, либо вообще возникли и стали возможными только благодаря этой системе. Из этого следует, что в данной работе должны быть затронуты вопросы и предметы, которых даже не касались и которые не формулировались многими из тех, кто берется судить о проблемах философии, невзирая на то что они застряли на первоосновах системы и не в силах продвинуться дальше, то ли по врожденной неспособности понять хотя бы, что требуется от первых принципов всякого знания, то ли из закоснелости в предрассудках, то ли по каким либо другим причинам. Хотя в этой работе мы и возвращаемся, что само собой разумеется, к первоначальным принципам, людям такого типа она не принесет особой пользы, так как в этом отношении в ней не может быть ничего, что уже не содержалось бы либо в трудах основоположника наука учения \ либо в других трудах автора данной книги; быть может, только в некоторых положениях здесь достигнута большая ясность, что, однако, никак не может возместить изначальную неспособность понимания. Поставленную задачу — дать идеализм во всей его полноте — автор пытается разрешить посредством изложения всех частей философии в их единой последовательности, а всю философию представить тем, чем она действительно является, а именно непрерывной историей самосознания, для которой все известное из опыта служит лишь памятником и документом. Для того чтобы точно и полно показать ход истории самосознания, необходимо прежде всего не только тщательно отделить друг от друга отдельные ее эпохи, а внутри их

228

отдельные моменты, но и представить их в такой последовательности, при которой сам метод, позволивший ее установить, служил бы гарантией того, что не пропущено ни одно промежуточное звено, и тем самым достигнуть такой внутренней связи целого, перед которой окажется бессильным время и которая «послужит неизменной основой для всех дальнейших исследований. Главным, что побудило автора книги обратить особое внимание на изображение упомянутой связи, являющейся, собственно говоря, последовательностью ступеней созерцаний, посредством которой Я поднимается до сознания в его высшей потенции, был параллелизм природы и интеллигенции; к пониманию этого автор пришел уже давно, но полностью раскрыть этот параллелизм не может ни трансцендентальная философия, ни натурфилософия, взятые в отдельности, а лишь обе эти науки вместе; именно поэтому они должны быть вечно противоположными друг другу, неспособными когда либо объединиться. Поэтому убедительное доказательство совершенно одинаковой реальности обеих наук с теоретической точки зрения, реальности, которую до сих пор автор лишь декларировал, следует искать в трансцендентальной философии, в частности в том ее изложении, которое содержится в данной работе; именно поэтому ее надлежит рассматривать как необходимую параллель к его трудам по натурфилософии. Ибо здесь становится очевидным, что те же потенции созерцания, которые содержатся в Я, могут быть до известной границы прослежены и в природе, и поскольку эта граница и есть граница между теоретической и практической философией, то для чисто теоретического рассмотрения безразлично, принять ли в качестве первичного объективное или субъективное, поскольку решить это в пользу субъективного может лишь практическая философия (а она в теоретическом рассмотрении не имеет права голоса). Следовательно, основа идеализма не носит чисто теоретический характер, ибо, если допускать только теоретическую очевидность, идеализм никогда не сможет обладать очевидностью, присущей естествознанию, основа и -доказательства которого целиком и полностью теоретичны. Эти объяснения позволят читателям, знакомым с натурфилософией, сделать вывод, что автор противопоставил эту науку трансцендентальной философии и полностью отделил одну от другой, руководствуясь причиной, глубоко коренящейся в самой природе вещей; если бы вся наша задача сводилась к объяснению природы, мы никогда не обратились бы к идеализму.

229

Что же касается дедукцирования в этой работе основных свойств природы, материи вообще и ее всеобщих функций, организма и т. д., то оно, правда, носит идеалистический, но все же не телеологический характер (хотя для многих это одно и то же), так как телеологическая дедукция столь же неприемлема в идеализме, как в любой другой системе. Ибо если я, например, даже доказываю, что для свободы или для каких либо практических целей необходимо, чтобы существовала материя, обладающая теми или иными определениями, или чтобы интеллигенция созерцала свое воздействие на внешний мир как опосредствованное неким организмом, то это доказательство еще не дает ответа на вопрос, как и посредством какого механизма интеллигенция созерцает именно то, что необходимо для этих целей. Напротив, все доказательства, которые идеалист приводит для того, чтобы доказать существование определенных внешних вещей, должны быть выведены из изначального механизма самого созерцания, т. е. посредством действительной конструкции объектов. Следовательно, чисто телеологические по своему характеру доказательства тем, что они идеалистичны, ни на шаг не продвинули бы нас в области подлинного знания, ибо телеологическое объяснение объекта не дает, как известно, никаких сведений о его действительном происхождении.

Истины практической философии могут выступать в системе трансцендентального идеализма только в качестве промежуточных звеньев, и к трансцендентальному идеализму относится лишь объективное в практической философии, что в своей наибольшей всеобщности есть история; она требует в системе идеализма такой же трансцендентальной дедукции, как объективное первого порядка, или природа. Эта дедукция истории одновременно приводит нас к доказательству того, что рассматриваемое нами в качестве глубочайшей основы гармонии между субъективным и объективным в действовании должно, конечно, мыслиться как нечто абсолютно тождественное, но представлять это как субстанциальную или личностную сущность ничуть не лучше, чем полагать его в чистую абстракцию,— приписывать же подобное воззрение идеализму можно только вследствие самого грубого непонимания.

Что касается осново-положений телеологии, то читатель, без сомнения, согласится с тем, что они указывают единственный способ, посредством которого сосуществование в природе механизма и целесообразности может быть понятным образом объяснено. И наконец, об основоположени

230

их философии искусства, которыми завершается эта работа. Автор просит тех, кого это особенно интересует, принять во внимание, что исследование данной области, само но себе неисчерпаемое, предпринимается здесь лишь постольку, поскольку оно относится к системе философии, вследствие чего множество сторон этого важного предмета пришлось заранее исключить из сферы нашего рассмотрения.

В заключение автор считает необходимым заметить, что он стремился также дать по возможности доступное и понятное изложение трансцендентального идеализма; свидетельством того, что с помощью избранного им метода это ему в известной степени удалось, является опыт дважды прочитанного им курса, в котором он излагал свою систему.

Этого краткого предисловия, вероятно, достаточно, чтобы пробудить известный интерес к книге у тех, кто разделяет точку зрения автора и работает над поставленными им проблемами, привлечь тех, кто стремится учиться и приобретать знания, и воспрепятствовать тому, чтобы данную работу прочли те, кто не осознает необходимости первого и не стремится искренне ко второму. Тем самым наша цель будет полностью достигнута.

Йена, конец марта 1800 г.

231

ВВЕДЕНИЕ

§ 1. Понятие трансцендентальной философии

1. Всякое знание основано на совпадении объективного и субъективного. Ибо лишат только истинное; истина же состоит в совпадении представлений с соответствующими им предметами.

2. Совокупность всего чисто объективного в нашем знании мы можем называть природой] совокупность же ... всего субъективного назовем Я или интеллигенцией. Эти два понятия противоположны друг другу. Интеллигенци

изначально мыслится как только представляющее, природа — как только представляемое, первая — как сознательное, вторая — как бессознательное. Однако в каждом знании необходимо совпадение того и другого (сознательного

и того, что само по себе бессознательно); задача состоит в том, чтобы объяснить это совпадение.

3. В самом знании — поскольку я знаю — объективное

и субъективное соединены таким образом, что невозможно определить, кому из них принадлежит приоритет. Здесь нет ... ни первого, ни второго, оба одновременны и едины. Когда я хочу объяснить это тождество, оно уже должно быть снято мною. Для того чтобы объяснить его, я должен — так как, кроме этих двух факторов знания, мне (в качестве принципа объяснения) ничего не дано — необходимым образом предпослать одно другому, исходить из одного, чтобы от него прийти к другому; из какого из них я буду исходить, нашей задачей не определено.

4. Следовательно, существуют только две возможности.

А. Либо мы принимаем в качестве первичного объективное и спрашиваем: как к нему присоединяется субъективное, которое с ним совпадает?

Понятие субъективного не содержится в понятии объективного, напротив, они исключают друг друга. Следовательно, субъективное должно присоединиться к объективному. В понятии природы не заключено, что существует также интеллигенция, которая ее представляет.Природа, по-видимому, существовала бы, даже если бы не было ничего, способного ее представлять. Следовательно, нашу задачу можно сформулировать и таким образом: как

232

к природе присоединяется интеллигенция или как природа становится представляемой?

В этом случае в нашей задаче природа, или объективное, принимается в качестве первичного. Такова, безусловно, задача естествознания. Что естествознание действительно — не ведая того — по крайней мере приближается к решению этой задачи, может быть показано здесь лишь в общих чертах.

Если всякое знание имеет как бы два полюса, которые предполагают и требуют друг друга, то они должны во всех науках стремиться друг к другу; поэтому необходимо должны быть две основные науки, и, исходя из одного полюса, невозможно не прийти к другому. Необходимо присущее всякому естествознанию стремление состоит, следовательно, в том, чтобы идти от природы к интеллигенции. Именно это, и ничто другое, лежит в основе стремления привнести в явления природы теорию. Наивысшей степенью совершенства естествознания было бы полное одухотворение всех законов природы, которое превратило бы их в законы созерцания и мышления. Феномены (материальное) должны полностью исчезнуть; остаться должны только законы (формальное). Этим и объясняется, что, чем больше в самой природе выступает закономерность, тем более исчезает внешний покров, сами феномены становятся одухотвореннее и в конце концов совершенно перестают существовать. Оптические феномены — не что иное, как геометрия, линии которой прочерчиваются светом, а материальность самого света также весьма неопределенна. В явлениях магнетизма уже нет и следа материальности, а от феноменов гравитации, которые даже сами естествоиспытатели считают возможным понять только как непосредственно духовное воздействие, вообще не остается ничего, кроме закона, действие которого в грандиозных масштабах представлено в механизме движения небесных тел. Совершенной была бы такая теория природы, в которой природа полностью растворилась бы в интеллигенции. Мертвые и бессознательные продукты природы суть лишь ее неудавшиеся попытки рефлектировать саму себя, а так называемая мертвая природа вообще не что иное, как не достигшая зрелости интеллигенция; поэтому в феноменах природы, хотя и бессознательно, уже сквозят проблески интеллигенции. Высшую свою цель — стать самой себе», объектом — природа достигает только посредством высшей и последней рефлексии, которая есть не что иное, как человек, или — в более общей форме — то, что мы называем

233

посредством которого природа впервые полностью возвращается в саму себя, вследствие чего обнаруживается с очевидностью, что она изначально тождественна тому, что постигается в нас как разумное и сознательное.

Этого, вероятно, достаточно для доказательства того, что естествознанию присуща тенденция наделять природу разумом; именно в силу этой тенденции естествознание становится натурфилософией, являющейся одной из двух необходимых основных наук философии *.

В. Либо в качестве первичного берется субъективное, и тогда задача заключается в том, чтобы объяснить, как к нему присоединяется объективное, которое с ним совпадает.

Если всякое знание основано на их совпадении (1), то задача, состоящая в том, чтобы объяснить это совпадение, несомненно, является наивысшей для всякого знания, а поскольку философия является, по общему признанию, наивысшей и главной наукой, то, несомненно, и основной задачей философии.

Однако поставленная задача требует лишь объяснения этого совпадения, оставляя совершенно неопределенным, из чего это объяснение исходит, что должно быть для него первичным и что — вторичным. Поскольку же эти противоположности необходимы друг для друга, то результат исследования должен быть одинаковым независимо от того, из чего мы будем исходить.

Считать первичным объективное и выводить из него субъективное является, как мы только что показали, задачей натурфилософии.

Следовательно, если трансцендентальная философия существует, ей остается только идти в противоположном направлении — исходить из субъективного в качестве первичного и абсолютного и выводить из него объективное. Таким образом, натурфилософия и трансцендентальная философия разделили между собой два возможных направления философии, и если всякая философия должна выводить либо интеллигенцию из природы, либо природу из интеллигенции, то трансцендентальная философия, перед которой стоит эта последняя задача, является другой необходимой основной наукой философии.

* Дальнейшее обоснование натурфилософии и ее необходимой тенденции можно найти в работах автора «Первый набросок системы натурфилософии», «Введение к наброску натурфилософии» и в пояснениях, которые будут помещены в 1 м выпуске «Журнала умозрительной физики» 2.

234

§ 2. Выводы

В предшествующем изложении мы не только дедуцировали понятие трансцендентальной философии, но и дали читателю представление о всей системе философии в целом, состоящей, как теперь стало очевидным, из двух основных наук, которые, будучи друг другу противоположны по своим принципам и направлениям, ищут и дополняют друг друга. Здесь будет дано построение не всей системы философии в целом, а только одной ее основной науки, причем сначала мы дадим ее более точную характеристику в соответствии с выведенным нами понятием *.

1. Поскольку для трансцендентальной философии субъективное есть первичное единственное основание всякой реальности, единственный принцип объяснения всего остального (§ 1), то она необходимо должна начинаться с общего сомнения в реальности объективного.

Подобно тому как натурфилософ в своей исключительной направленности на объективное прежде всего стремится устранить всякое вмешательство субъективного в область своего знания, так трансцендентальный философ больше всего опасается какого бы то ни было вмешательства объективного в чисто субъективный принцип знания. Средством такого устранения служит абсолютный скептицизм, не частичный, направленный лишь против обычных человеческих предубеждений и никогда не достигающий их основы, а радикальный, направленный не против отдельных предубеждений, а против предубеждения основного, с устранением которого сами собой отпадают и все остальные. Ибо помимо искусственных, привнесенных предубеждений существуют изначальные, заложенные в человека не посредством обучения или искусства, а самой природой; для всех, кроме философа, они заменяют принципы всякого знания, а тому, кто размышляет только на основании собственного опыта, служат даже критерием истины вообще.

Основное предубеждение, к которому сводятся все остальные, состоит в том, что вне нас существуют вещи; эта уверенность, которая не опирается на какие-либо основания или выводы (ибо серьезных доказательств этого не существует), но которую все-таки невозможно искоренить

* Лишь завершение системы трансцендентального идеализма приведет к пониманию необходимости натурфилософии в качестве дополнительной науки, и тогда к трансцендентальной философии перестанут предъявлять требования, которые может выполнить только натурфилософия.

235

доказательством обратного (naturam furca expellas, tamen usque redibit3), претендует на непосредственную достоверность; поскольку же эта уверенность направлена на то, что совершенно от нас отлично, даже нам противоположно, так что совершенно непонятно, как оно может проникнуть в непосредственное сознание, ее можно считать только предубеждением, правда, врожденным и изначальным, но не перестающим вследствие этого быть предубеждением.

Разрешить противоречие, заключающееся в том, что суждение, которое по самой своей природе не может быть непосредственно достоверным, тем не менее слепо и без всяких оснований принимается в качестве такового, трансцендентальный философ способен, лишь исходя из предпосылки, что это суждение скрытым образом, не будучи до сих пор осознано, не просто связано с непосредственно достоверным, а тождественно с ним, что оно и это достоверное — одно и то же. Выявить эту тождественность и будет, собственно говоря, делом трансцендентальной философии.

2. Ведь даже для обыденного разума нет ничего непосредственно достоверного, кроме положения я существую; поскольку же оно вне непосредственного сознания теряет всякий смысл, это положение есть самая индивидуальная из всех истин и абсолютное предубеждение, которое должно быть принято прежде всего, для того, чтобы нечто другое могло стать достоверным. Следовательно, положение «вне нас существуют вещи» — и будет для трансцендентального философа достоверным также лишь в силу своей тождественности с положением я существую, и достоверность первого положения также будет равна только достоверности того положения, из которого оно выводит свою.

Таким образом, трансцендентальное знание отличается от обыденного двумя особенностями.

Во-первых, тем, что для него достоверность существования внешних вещей — не более чем предубеждение, за пределы которого философ выходит, чтобы обнаружить его основания. (Трансцендентальный философ отнюдь не стремится доказать существование вещей самих по себе; в его задачу входит только показать, что считать внешние вещи действительно существующими — естественное и необходимое предубеждение.)

Во-вторых, тем, что сливающиеся в обыденном сознании положения — я существую и вне меня существуют

236

вещи — трансцендентальный философ разделяет (предпосылает одно другому), именно для того, чтобы доказать их тождественность и действительно выявить ту непосредственную связь, которая в обыденном сознании лишь ощущается. Посредством самого акта этого разделения, если он полностью совершен, философ переходит в сферу трансцендентального рассмотрения, которое отнюдь не естественно, а искусственно по своему характеру.

3. Поскольку для трансцендентального философа лишь субъективное обладает изначальной реальностью, он делает своим непосредственным объектом только субъективное в знании; объективное станет для него объектом лишь косвенным образом, и если в обыденном знании само знание (акт знания) исчезает, будучи заслонено объектом, то в трансцендентальном знании происходит обратное — объект как таковой исчезает, будучи заслонен актом знания. Следовательно, трансцендентальное знание есть знание о знании в той мере, в какой оно чисто субъективно.

Так, например, в созерцании обыденное сознание постигает только его объективную сторону, само созерцание теряется в предмете, тогда как при трансцендентальном рассмотрении, напротив, созерцаемое лишь проступает сквозь акт созерцания. Таким образом, обыденное сознание является механизмом, в котором господствуют понятия, не различаемые, однако, в качестве понятий; трансцендентальное же мышление прерывает действие этого механизма и, осознавая понятие как акт, возвышается до понятии понятия. В обыденной деятельности, занимаясь объектом деятельности, забывают о самой деятельности. Философствование есть также деятельность, но не только деятельность, а одновременно и постоянное созерцание себя в этой деятельности.

Таким образом, природа трансцендентального рассмотрения должна вообще состоять в том, что все то, что в любом другом мышлении, знании или деятельности оказывается вне сознания и абсолютно необъективно, здесь доводится до сознания и становится объективным; короче говоря, в постоянной само объективации субъективного.

Искусство трансцендентального мышления и заключается в способности постоянно пребывать в этой двойственности действовании и мышления.

237

§ 3. Предварительное деление трансцендентальной философии

Это деление предварительно потому, что принципы деления могут быть выведены лишь в самой науке.

Вернемся к понятию науки.

Трансцендентальной философии надлежит объяснить, как вообще возможно знание при условии, что субъективное принимается в нем в качестве господствующего или первичного.

Следовательно, она делает своим объектом не отдельную часть знания или особый его предмет, а само знание, знание вообще.

Между тем всякое знание сводится к известным изначальным убеждениям, или изначальным предрассудкам; их трансцендентальная философия должна свести к одному изначальному убеждению; это убеждение, из которого выводятся все остальные, выражено в первом принципе данной философии, и задача найти его означает не что иное, как найти абсолютно достоверное, которым опосредствуется вся остальная достоверность.

•Деление самой трансцендентальной философии определяется теми изначальными убеждениями, из значимости которых она исходит. Эти убеждения надлежит сначала обнаружить в обыденном сознании. Если вернуться к точке зрения обыденного сознания, то окажется, что в рассудке людей глубоко укоренились следующие убеждения.

А. Что не только существует независимо от нас мир вещей, но и, более того, наши представления настолько с этими вещами совпадают, что в вещах нет ничего сверх того, что существует в наших представлениях о них. Принудительный характер наших объективных представлений объясняют тем, что вещи обладают неизменной определенностью и этой определенностью вещей опосредствованно определены и наши представления. Этим первым изначальным убеждением определена первая задача философии: объяснить, каким образом представления могут абсолютно совпадать с совершенно независимо от них, существующими вещами. Поскольку на допущении, что вещи именно таковы, какими мы их представляем, и что мы» в самом деле познаем вещи такими, каковы они сами по „ себе, основана возможность всякого опыта (ибо что стало бы с опытом и какова была бы, например, судьба физики без предпосылки об абсолютной тождественности бытия и явления), то решение этой задачи относится к области

238

теоретической философии, которой надлежит исследовать возможность опыта.

B. Второе столь же изначальное убеждение состоит в том, что представления, возникающие в нас без необходимости, посредством свободы, могут переходить из мира

мысли в действительный мир и обретать объективную

реальность.

Это убеждение противоположно первому. Первое гласит: предметы определены неизменно, а посредством них н наши представления; второе гласит: предметы изменчивы, причем причиной этого изменения служат представления в нас. Согласно первому убеждению, совершается переход из действительного мира в мир представлений, или определение представления посредством объективного, согласно второму — переход из мира представлений в действительный мир, или определение объективного посредством (свободно возникшего) представления в нас.

Этим вторым убеждением определена вторая проблема: каким образом объективное может быть изменено посредством того, что только мыслится, причем изменено так, что оно полностью совпадет с мыслимым.

Так как на этой предпосылке основана возможность всякой свободной деятельности, то решение этой задачи относится к области практической философии.

C. Эти две проблемы вовлекают нас в противоречие. В требует господства мысли (идеального) над чувственным миром; однако как это возможно, если (согласно А)

представление уже в самом своем возникновении рабски подчинено объективному? И наоборот, если действительный мир есть нечто, от нас совершенно независимое, с чем (как со своим прообразом) должно сообразоваться наше представление (согласно А), то непонятно, как действительный мир в свою очередь может соответствовать возникающим в нас представлениям (согласно В). Одним словом, обретая теоретическую достоверность, мы утрачиваем практическую, обретая практическую — утрачиваем достоверность теоретическую; истина в нашем познании и реальность в нашем волнении одновременно существовать не могут.

Это противоречие должно быть разрешено, если вообще существует философия, и решение этой проблемы или ответ на вопрос, как можно одновременно мыслить представления сообразующимися с предметами, а предметы — сообразующимися с представлениями, является не первой, но высшей задачей трансцендентальной философии.

Нетрудно понять, что эта проблема не может быть

239

решена ни теоретической, ни практической философией, а только философией более высокой, которая служила бы •— соединяющим звеном между ними и, не будучи ни чисто теоретической, ни чисто практической, явилась бы той и другой одновременно.

Понять, каким образом объективный мир сообразуется с представлениями в нас, а представления в нас — с объективным миром, было бы невозможно, если бы между двумя мирами, идеальным и реальным, не существовало предустановленной гармонии. Однако сама эта предустановленная гармония была бы немыслима, если бы деятельность, посредством которой производится объективный мир, не была изначально тождественна той, которая находит свое выражение в волнении и наоборот.

В волнении, безусловно, находит свое выражение продуктивная деятельность; свободное действовании всегда продуктивно, но продуктивно сознательно. Если предположить, что две этих деятельности в принципе должны быть едины, что одна и та же деятельность в свободном действовании продуктивна сознательно, в продуцировании же мира продуктивна бессознательно, то упомянутая предустановленная гармония действительно существует, и противоречие устранено.

Если предположить, что все обстоит именно таким образом, то изначальное тождество той деятельности, которая производит мир, и той, которая находит свое выражение в волнении, предстанет в продуктах первой, и эти продукты должны будут являть собой продукты деятельности сознательной и бессознательной одновременно.

Тогда природа как целое и в своих отдельных продуктах предстанет сознательным творением и вместе с тем продуктом самого слепого механизма; она целесообразна, не будучи объяснима в своей целесообразности. Философия, занимающаяся целями природы, или телеология, и есть, следовательно, та область, где теоретическая и практическая философия объединяются.

D. До сих пор мы лишь вообще постулировали тождество бессознательной деятельности, создавшей природу, и деятельности сознательной, выражающейся в волнении, не решая вопрос, к какой области относится принцип этой деятельности — к природе или к нам.

Однако систему знания можно считать законченной только в том случае, если она возвращается к своему принципу. Следовательно, трансцендентальная философия была бы завершена лишь в том случае, если бы упомянутое

240

тождество — высшее решение ее проблемы — можно было бы обнаружить в ее принципе (в Я).

Тем самым постулируется, что эта одновременно сознательная и бессознательная деятельность обнаруживается в субъективном, в самом сознании.

Подобной деятельностью является лишь деятельность эстетическая, и каждое произведение искусства может быть понято только как ее продукт. Следовательно, идеальный мир искусства и реальный мир объектов суть продукты одной и той же деятельности; сочетание двух деятельностей (сознательной и бессознательной), будучи бессознательным, создает действительный мир, сознательное — оно создает мир эстетический.

Объективный мир есть лишь изначальная, еще не осознанная поэзия духа; общим органоном 4 философии, замковым камнем всего ее свода, является философия искусства.

§ 4. Орган трансцендентальной философии

1. Единственный непосредственный объект транс цен дентального рассмотрения есть субъективное (§ 2); следовательно, единственный орган философствования такого рода есть внутреннее чувство, а объект его таков, что не может даже, подобно объекту математики, стать объектом внешнего созерцания. Впрочем, объект математики столь же не существует вне знания, как объект философии. Все

бытие математики полностью основано на созерцании, она и существует только в созерцании, но само это созерцание внешнее. К тому же математик всегда имеет дело не не посредственно с созерцанием (конструкцией), но только с результатом конструирования, что, конечно, может быть изображено внешне; философ же исследует только акт самой конструкции, абсолютно внутренний по своему характеру. Более того, объекты трансцендентальной философии вообще существуют лишь постольку, поскольку они свободно продуцируются. К этому продуцированию нельзя принудить наподобие того, как посредством внешнего изображения математической фигуры можно принудить к ее внутреннему созерцанию. Так же как существование математической фигуры основано на внешнем чувстве, вся реальность философского понятия основана исключительно на внутреннем чувстве. Объект этой философии — не что иное, как действовании интеллигенции по определенным

241

законам. Это дсйствовании может быть понято только путем собственного непосредственного внутреннего созерцания, а оно в свою очередь возможно лишь посредством продуцирования. Но более того, в философствовании мы всегда являем собой не только объект, но одновременно и субъект рассмотрения; следовательно, для понимания философии необходимы два условия: во-первых, находиться в состоянии непрестанной внутренней деятельности, в процессе постоянного продуцирования изначальных актов интеллигенции; во-вторых, пребывать в состоянии постоянного рефлектированная этой деятельности — одним словом, быть одновременно созерцаемым (производимым) и созерцающим.

3. Посредством этой постоянной двойственности продуцирования и созерцания объектом должно стать и то, что уже ничем больше не рефлектируется. В дальнейшем мы

докажем — здесь это невозможно,— что рефлектирование абсолютно бессознательного и необъективного возможно лишь посредством эстетического акта воображения. Однако

уже из того, что было доказано здесь, очевидно, что философия всегда продуктивна. Следовательно, философия, подобно искусству, основывается на способности производить,

и различие их состоит лишь в различной направленности производящей силы. Ибо если в искусстве она направлена вовне, чтобы подвергнуть рефлексии бессознательное с по

мощью своих продуктов, то в философии она направлена внутрь, чтобы подвергнуть его рефлексии в интеллектуальном созерцании. Следовательно, подлинное чувство, по

средством которого должна постигаться философия этого рода, есть чувство эстетическое и именно поэтому истинным органоном философии является философия искусства

(§ 3).

Из обыденной действительности нас выводят лишь два пути — поэзия, перемещающая нас в идеальный мир, и философия, заставляющая исчезнуть перед нашим взором реальный мир. Непонятно, почему склонность к философии должна быть более распространена, чем склонность к поэзии, особенно среди людей того типа, которые то ли в результате перегруженности памяти (ибо ничто столь непосредственно не убивает продуктивность, как это свойство), то ли в результате мертвого умозрения, уничтожающего всякое воображение, полностью утратили орган эстетического восприятия.

4. Нет никакой необходимости останавливаться на таких общих местах, как чувство истины и полное отсутствие

242

озабоченности в отношении полученных в этой связи выводов, хотя невольно возникает вопрос, какое же убеждение может вообще еще быть священным для того, кто ставит под сомнение наиболее достоверное (что вещи существуют вне нас). Обратимся лучше еще раз к так называемым притязаниям обыденного рассудка.

Обыденный рассудок может притязать в вопросах философии лишь на то, на что притязает всякий исследуемый предмет,— на то, чтобы он был полностью объяснен.

Речь идет совсем не о том, чтобы доказать, будто то, что он считает истинным, действительно является таковым, а только о том, чтобы выявить неизбежность его иллюзий. Притом остается в силе утверждение, что объективный мир принадлежит к числу тех необходимых ограничений, которые делают возможным самосознание («я существую»); обыденный рассудок должен удовлетвориться тем, что из этого утверждения выводится необходимость и его воззрения.

Для этого необходимо не только выявить внутреннюю побудительную причину нашей духовной деятельности, которая раскрывает механизм неизбежности представления, но и показать, какая особенность нашей природы с необходимостью ведет к тому, что обладающее реальностью только в нашем созерцании посредством рефлексии превращается для нас в нечто, существующее вне нас.

Подобно тому как естествознание, одухотворяя законы природы и превращая их в законы интеллигенции, или присоединяя к материальному формальное (§ 1), выводит из реализма идеализм, так трансцендентальная философия выводит реализм из идеализма, материализуя законы интеллигенции и превращая их в законы природы, или присоединяя к формальному материальное.

243

ПЕРВЫЙ ГЛАВНЫЙ РАЗДЕЛ

О ПРИНЦИПЕ ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНОГО ИДЕАЛИЗМА

ПЕРВЫЙ РАЗДЕЛ

О НЕОБХОДИМОСТИ И СВОЙСТВАХ ВЫСШЕГО ПРИНЦИПА ЗНАНИЯ

1. Мы принимаем в качестве гипотезы, ,что нашему знанию вообще свойственна реальность, и задаем вопрос: каковы условия этой реальности? Свойственна ли действительно нашему знанию реальность, будет установлено в зависимости от того, будут ли действительно в дальнейшем выявлены те условия, которые сначала лишь дедуцируются. Если всякое знание основано на соответствии объективного и субъективного (Введение, § 1), то все наше знание состоит из положений, которые не непосредственно истинны и заимствуют свою реальность из чего то другого.

Простое сопоставление субъективного с субъективным еще не обосновывает подлинного знания. И наоборот, подлинное знание предполагает такое соединение противоположностей, которое может быть только опосредствованным.

Следовательно, в нашем знании в качестве единственной его основы должно быть нечто всеобще опосредствующее.

2. Мы принимаем в качестве гипотезы, что в нашем знании присутствует система, т. е._ что оно являет собой самодовлеющее и внутренне согласованное целое. Скептик

отвергнет эту предпосылку так же, как и первую; а доказать то и другое можно лишь посредством самого действовании. Ибо к чему бы привело, если бы даже наше знание,

более того, вся наша природа оказались внутренне противоречивыми? Следовательно, если допустить, что наше знание есть изначальная целостность, то вновь возникает

вопрос о его условиях.

Поскольку каждая истинная система (например, система мироздания) должна иметь основу своего существования в самой себе, то и принцип системы знания, если , таковая действительно существует, должен находиться внутри самого знания.

Этот принцип может быть только единым. Ибо всякая истина абсолютно тождественна самой себе. В вероятности

244

могут быть степени, в истине степеней нет; то, что истинно, истинно равным образом. Однако истина всех положений знания не может быть абсолютно одинаковой, если они заимствуют свою истину из различных принципов (опосредствующих звеньев); следовательно, в основе всего знания должен быть единый (опосредствующий) принцип.

4. Опосредствованно или косвенно этот принцип является принципом каждой науки, но непосредственно и прямо __ только принципом науки о знании вообще, или трансцендентальной философии.

Следовательно, задача создать науку о знании, т. е. такую науку, для которой субъективное есть первичное и наивысшее, непосредственно приводит нас к высшему принципу знания вообще.

Все возражения против такого абсолютно наивысшего принципа знания пресекаются уже самим понятием трансцендентальной философии. Эти возражения возникают лишь потому, что не принимается во внимание ограниченность первой задачи этой науки, которая с самого начала полностью абстрагируется от всего объективного и исходит только из субъективного.

Речь здесь вообще идет не об абсолютном принципе бытия — в противном случае все высказанные возражения были бы справедливы,— но об абсолютном принципе знания.

Между тем если бы не было некой абсолютной границы знания — чего то такого, что, даже не будучи осознано нами, абсолютно сковывает и связывает нас в знании и в знании даже не становится для нас объектом — именно потому, что оно есть принцип всякого знания,— то обрести какое бы то ни было знание, даже по самым частным вопросам, было бы невозможно.

Трансцендентальный философ не задается вопросом, какое последнее основание нашего знания находится вне его? Он спрашивает: что есть последнее в самом нашем знании, за пределы чего мы выйти не можем? Он ищет принцип знания внутри знания (следовательно, сам этот принцип есть нечто такое, что может быть познано).

Утверждение «существует высший принцип знания» является в отличие от утверждения «существует абсолютный принцип бытия» не положительным, а отрицательным, ограничительным утверждением', и в нем заключено лишь следующее: есть нечто последнее, с чего начинается всякое знание и за пределами чего знания нет.

Поскольку трансцендентальный философ (Введение,

245

§ 1) всегда делает своим объектом только субъективное, то его утверждение сводится только к тому, что субъективно, т. е. для нас, существует некое первоначальное знание; существует ли вообще что либо абстрагированное от нас за пределами этого первоначального знания, его сначала совсем не интересует, это должно быть решено впоследствии.

Таким первоначальным знанием является для нас, без сомнения, знание о нас самих, или самосознание. Если идеалист превращает это знание в принцип философии, то это вполне соответствует ограниченности всей его задачи, единственным объектом которой является субъективная сторона знания. Что самосознание есть та опорная точка, с которой для нас связано все, не нуждается в доказательстве. Но что это самосознание может быть лишь модификацией некоего более высокого бытия (быть может, более высокого сознания, а то — еще более высокого и так далее до бесконечности), одним словом, что и самосознание может быть чем то вообще допускающим объяснение, может быть объяснено чем то, о чем мы ничего знать не можем, именно потому, что самосознанием только и создается весь синтез нашего знания,— нас в качестве трансцендентальных философов не касается; ибо для нас самосознание есть не род бытия, а род знания, причем самый высокий и полный из всех, какие нам даны.

Можно даже, идя дальше, доказать — частично это уже было доказано выше (Введение, § 1), что, даже приняв произвольно в качестве первичного объективное, мы никогда не выйдем за пределы самосознания. Мы либо будем уходить в наших объяснениях в бесконечность, переходя от обоснованного к основанию, либо будем вынуждены произвольно прервать этот ряд, полагая в качестве первичного некое абсолютное, которое есть причина и действие самого себя,— субъект и объект,— а так как это изначально возможно лишь посредством самосознания,— полагая опять таки в качестве первичного самосознание. Это происходит в естествознании, для которого бытие столь же не изначально, как и для трансцендентальной философии (см. «Первый набросок системы натурфилософии», с. 5), и которое полагает единственно реальное в абсолютное, причину и действие самого себя, в абсолютное тождество субъективного и объективного, именуемое нами природой, а это тождество в своей высшей потенции есть также не что иное, как самосознание.

Догматизм, для которого изначальное есть бытие, может вообще строить свое объяснение лишь на уходящем в бесконечность

246

регрессивном движении, ибо замкнуть этот ряд причин и действий, который лежит в основе объяснения догматизма, можно только посредством чего то, что есть одновременно причина и действие самого себя; однако тем самым догматизм превратился бы в естествознание, которое в свою очередь, достигнув завершения, возвращается к принципу трансцендентального идеализма. (Последовательный догматизм существует лишь в виде спинозизма; однако в виде реальной системы спинозизм также может существовать лишь в качестве естествознания, последний результат которого оказывается принципом трансцендентальной философии.)

Из всего этого очевидно, что самосознание охватывает весь, даже уходящий в бесконечность горизонт нашего знания и в любом направлении остается наивысшим. Однако для нашей цели эти далеко идущие соображения излишни; нам надлежит подвергнуть рефлексии лишь смысл нашей первой задачи. Каждый, безусловно, сочтет понятным и очевидным следующий ход мыслей.

Прежде всего мне необходимо внести в само мое знание систему и внутри самого знания найти то, что определяет всякое частное знание. Не вызывает, однако, сомнения, что то, чем в моем знании все определяется, есть мое знание о самом себе. Поскольку я стремлюсь к обоснованию моего знания только в нем самом, то я не ставлю вопрос о последнем основании этого первого знания (самосознания); если это основание существует, оно необходимым образом должно находиться вне пределов знания. Самосознание — источник света всей системы знания, но светит он только вперед, не назад. Даже если допустить, что самосознание являет собой лишь модификацию независимого от него бытия, что, впрочем, объяснить ни одна философия не может, то в данной связи для меня самосознание не род бытия, а род знания, и здесь я рассматриваю его лишь в этом его качестве. Вследствие ограниченности моей задачи, которая в бесконечном движении назад замыкает меня в сфере знания, самосознание становится для меня чем то самостоятельным, абсолютным принципом,— не всякого бытия, но всякого знания, ибо всякое (а не только мое) знание должно исходить из самосознания. Еще ни один догматик не доказал, что знание вообще, и особенно это первоначальное знание, зависит от некоего независимого от него существования. В настоящий момент остается одинаково возможным как то, что все существование есть лишь модификация знания, так и то, что все знание — лишь

247

модификация существования. Но если мы полностью абстрагируемся от этого, то для нашей науки — совершенно независимо от того, являет ли собой существование необходимую основу, а знание лишь его акциденцию,— знание становится самостоятельным именно потому, что мы рассматриваем его только таким, как оно обосновано в самом себе, т. е. постольку, поскольку оно лишь субъективно.

Пусть вопрос, абсолютно ли оно самостоятельно, остается неразрешенным до той поры, пока наука сама не придет к решению, может ли что либо мыслиться, не будучи выведено из самого этого знания.

Против поставленной нами задачи или, вернее, против определения этой задачи догматик не может ничего возразить уже по одному тому, что я вправе совершенно произвольно ограничивать свою задачу, но не распространять ее произвольно на то, что, как заранее ясно, никогда не может попасть в сферу моего знания, подобно последнему основанию знания, находящемуся вне знания. Единственно возможное возражение могло бы заключаться в том, что определенная таким образом задача не есть задача философии и что решение ее не относится к области философии.

Однако что есть философия — вопрос до сих пор да. решенный, и ответ на него может дать лишь результат, достигнутый самой философией. Что философия и есть решение поставленной нами задачи, может быть доказано лишь делом, тем, что вместе с решением этой задачи будут решены все те проблемы, которые испокон веку пытались разрешить философы.

Мы утверждаем с таким же правом, с каким догматик утверждает обратное, что все понимаемое до сих пор под философией возможно лишь как наука о знании и что объект ее есть не бытие, а знание; следовательно, прицепом ее может быть также не принцип бытия, а только принцип знания. Удастся ли нам перейти от знания к бытию, вывести все объективное из знания, принятого в качестве самостоятельного сначала лишь для непосредственных целей нашей науки, и тем самым возвысить его до абсолютной самостоятельности, удастся ли нам все это в большей степени, чем догматику его противоположная попытка — вывести знание из бытия, принятого в качестве самостоятельного,— об этом можно будет судить в дальнейшем.

5. Первой задачей нашей науки, которая состоит в попытке установить, можно ли найти переход от знания как такового (поскольку оно есть акт) к объективному в нем

248

(что уже не акт, а бытие, пребывание), уже этой задачей знание полагается как самостоятельное; возразить что либо против самой этой задачи до проведения эксперимента невозможно.

Следовательно, самой этой задачей уже полагается, что знание обладает абсолютным принципом в самом себе, и этот находящийся внутри самого знания принцип должен быть одновременно и принципом трансцендентальной философии как науки.

Однако каждая наука является совокупностью положений в определенной форме. Поэтому, для того чтобы этот принцип мог обосновать всю систему науки, он должен определять не только содержание, но и форму этой науки.

Общепризнанно, что философии присуща определенная форма, которую называют систематической. Принять эту форму в качестве предпосылки без ее предварительного выведения допустимо в науках, которые исходят из наличия науки о науке, но не в самой этой науке, предметом которой и является возможность такой формы.

Что такое научная форма вообще и каково ее происхождение? Этот ответ должен быть дан для всех других наук наука учением. Но ведь наука учение и само является наукой, следовательно, потребуется наука учение наука учения, но оно также будет наукой — и так далее до бесконечности. Спрашивается, как же объяснить возникновение этого порочного круга, который явно не допускает какого бы то ни было решения.

Наличие этого неизбежного для науки круга может быть объяснено только в том случае, если он изначально коренится в самом знании (в объекте науки), причем таким образом, что изначальное содержание знания предполагает его изначальную форму и, наоборот, изначальная форма знания предполагает его изначальное содержание и оба обусловлены друг другом. Для этого в самой интеллигенции должна быть найдена точка, в которой посредством одного и того же неделимого акта изначального знания одновременно возникают содержание и форма. Задача найти такую точку тождественна задаче найти принцип всякого знания."

Следовательно, принцип философии должен быть таков, чтобы в нем содержание обусловливалось формой, а форма — содержанием ш чтобы не одно предполагало другое, а оба предполагали друг друга. Против первого принципа философии в числе прочего выдвигалась и следующая аргументация. Принцип философии должен быть выражен

249

в некоем основоположении: это основоположение, вне всякого сомнения, должно быть не только формальным, но и материальным. Каждое положение независимо от его содержания подчинено законам логики. Следовательно, каждое материальное основоположение в силу одного того, что оно является таковым, предполагает высшие основоположения, основоположения логики. Эта аргументация как будто безупречна, однако попробуем повести ее в обратном направлении. Представим себе в качестве наивысшего какое либо формальное положение, например А = А. Логический характер в нем носит лишь форма тождественности между А и А; но откуда у меня само Л? Если А есть, то оно равно самому себе; но откуда оно? Ответ на этот вопрос может быть, без сомнения, дан исходя не из этого положения, а из чего то более высокого. Анализ А = А предполагает синтез А. Следовательно, очевидно, что невозможно мыслить формальный принцип, не предпосылая ему материальный, а также материальный, не предпосылая ему формальный. Из этого порочного круга, который состоит в том, что каждая форма предполагает содержание, а каждое содержание — форму, невозможно выйти, если не будет найдено какое либо положение, где форма и содержание взаимно обусловливают и создают возможность друг друга.

Следовательно, первая ложная предпосылка упомянутой аргументации состоит в том, будто основоположения логики безусловны, т. е. не требуют выведения из основоположений более высоких. Между тем логические положения возникают только вследствие того, что мы превращаем в содержание одних положений то, что в других является только формой; логика вообще может возникнуть лишь посредством абстракции из определенных положений. Возникнуть научным путем она может лишь посредством абстракции из высших основоположений знания, а так как они в качестве основоположений сами уже предполагают логическую форму, то должны быть таковыми, чтобы в них то и другое, форма и содержание, взаимно обусловливали и предполагали друг друга.

Однако подобная абстракция не может быть осуществлена, прежде чем будут разработаны высшие принципы знания, создано само наукоучение. Этот новый порочный круг, заключающийся в том, что наукоучение должно одновременно создавать логику и вместе с тем осуществляться по законам логики, находит такое же объяснение, как предшествующий. Поскольку в высших основоположейиях

250

науки форма и содержание взаимно обусловлены, то наука о знании должна быть одновременно законом и совершеннейшим осуществлением научной формы, будучи абсолютно автономной как но форме, так и по содержанию.

ВТОРОЙ РАЗДЕЛ

ДЕДУКЦИЯ САМОГО ПРИНЦИПА

Мы рассматриваем дедукцию высшего принципа. О том. чтобы выводить его из более высокого принципа или вообще доказывать его содержание, не может быть и речи. Доказательство может быть направлено только на достоинство этого принципа или на то, что он наивысший и обладает всеми свойствами, которые таковому присущи.

Эту дедукцию можно вести самыми различными способами. Мы избираем тот, который, будучи наиболее легким, вместе с тем позволяет самым непосредственным образом раскрыть истинный смысл принципа.

1. Что знание вообще возможно, не то или иное определенное знание, а какое либо, хотя бы знание незнания, признает даже скептик. Если мы что либо знаем, то это

знание либо обусловлено, либо безусловно. Обусловлено? Тогда мы обладаем данным знанием только потому, что оно (вязано с чем то безусловным. Следовательно, мы неминуемо приходим к безусловному знанию. (Что в нашем знании должно быть нечто такое, что мы знаем не из чего то более высокого, доказано уже в предыдущем разделе.)

Спрашивается только, что же мы знаем безусловно.

2. Безусловно я знаю лишь то, знание чего обусловлено только субъективным, а не объективным. Между тем утверждается, что субъективным обусловлено лишь такое знание, которое выражено в положениях тождества. Ибо в суждении А = А мы полностью абстрагируемся от со держания субъекта А. Обладает ли А вообще какой либо реальностью или нет, для этого знания совершенно безразлично. Таким образом, если полностью абстрагироваться от реальности субъекта, то А рассматривается лишь постольку, поскольку оно положено в нас, представляется нами; соответствует ли этому представлению что либо вне нас, даже не спрашивается. Данное положение очевидно и достоверно совершенно независимо от'* того, является ли А чем то действительно существующим, только воображаемым или даже невозможным. Ибо это положение гласит

лишь следующее: мысля Л, я мыслю не что иное, как А.

251

Следовательно, в этом положении знание обусловлено только моим мышлением (субъективным), т. е. в соответствии с объяснением, из которого мы исходили, оно безусловно.

3. Однако во всяком знании объективное мыслится совпадающим с субъективным. В положении А = А такого совпадения нет. Следовательно, всякое изначальное знание

выходит за пределы тождественности мышления и положение А = А должно само предполагать подобное знание. Когда я мыслю А, я, правда, мыслю его как А; но каким

образом я прихожу к тому, чтобы мыслить А? Если оно свободно созданное понятие, то оно не обосновывает знания; если же оно понятие, сопровождаемое чувством необходимости, то оно должно обладать объективной реальностью.

Если все положения, в которых субъект и предикат опосредствованы не просто тождественностью мышления, а чем то, мышлению чужеродным, от него отличным, называются синтетическими, то все наше знание состоит из одних синтетических положений и только в них заключено действительное знание, т. е. такое, объект которого находится вне его.

4. Однако ведь синтетические положения не безусловны, не достоверны сами по себе, ибо таковы лишь тождественные, или аналитические, положения (2). Следовательно, для того чтобы в синтетических положениях, а тем самым и во всем нашем знании заключалась достоверность, они должны быть возвращены к безусловно достоверному,

т. е. к тождественности мышления вообще, что, однако, внутренне противоречиво.

5. Это противоречие можно было бы разрешить только в том случае, если бы мы нашли такую точку, в которой тождественное и синтетическое знания едины, или какое

либо положение, которое, будучи тождественным, вместе с тем являлось бы синтетическим, а, будучи синтетическим, вместе с тем являлось бы тождественным.

Каким образом может быть достигнута достоверность применительно к тем положениям, где совершенно чужеродное объективное сочетается с субъективным (а это происходит в каждом синтетическом суждении А = В; предикат, понятие, всегда представляет здесь субъективное, а субъект — объективное), понять невозможно:

а) если не существует нечто абсолютно истинное. Ибо если бы в нашем знании существовало бесконечное регрессивное движение от принципа к принципу, то, для того

252

назад содержание далее



ПОИСК:





© Алексей Злыгостев, дизайн, подборка материалов, разработка ПО 2001–2018
Все права на тексты книг принадлежат их авторам!

При копировании страниц проекта обязательно ставить ссылку:
'Электронная библиотека по философии - http://filosof.historic.ru'
Сайт создан при помощи Богданова В.В. (ТТИ ЮФУ в г.Таганроге)