Часть 1.

Марков Б.В.

Своеобразие исторического…Г.Риккерта. 1997.

Риккерт Г. Границы естественнонаучного образования понятий. СПб.: Наука, 1997.-532с.-С.5-50.

Нумерация в начале страницы.

СВОЕОБРАЗИЕ ИСТОРИЧЕСКОГО

(Объяснение, понимание, оценка в философии истории Г. Риккерта)

Историчность человека состоит не только в том, что, живя в настоящем, он имеет позади себя прошлое, а впереди — будущее, но и в развитии его представлений об истории, которое зависит от его интересов и ценностей. Может показаться, что исторический горизонт мало влияет на настоящее, которое живет своими заботами и при этом осовременивает как прошлое, так и будущее. Однако так называемая историческая необходимость состоит прежде всего в том, что окружающие нас вещи — искусственная, вторая природа, включающая сферу производства, коммуникаций и жизнеобеспечения, культурную среду и мир социума — определяют наши современные рещения и возможные планы будущего.

Влияние форм времени на экзистенцию человека проявляется также в том, что часто встречаются люди, живущие воспоминанием или мечтой. Но и те, которые не мучают себя понапрасну, предпочитают жить без иллюзий и сожалений, используют имеющиеся возможности и ловят в бурных волнах времени свою удачу, не свободны от прошлого. Искусство жизни предполагает научение и образование, усвоение опыта и традиций. Но не только это. Доставшиеся в наследство материальные и, к сожалению, духовные ценности устаревают. Чтобы выжить в новых изменившихся условиях, молодым приходится отступать от заветов отцов и искать новые, более эффективные способы организации жизненного порядка.

Историк С. М. Соловьев писал: «Если к каждому человеку можно обратиться с вопросом: „Скажи нам, с кем ты знаком, и мы скажем тебе, кто ты таков", — то к целому народу можно обратиться со следующими словами: „Расскажи нам свою историю и мы скажем тебе, кто ты таков"».* Прошлое не только обогащает, но и угнетает, однако если люди не знают его или пытаются замалчивать, то не извлекают никаких уроков и традиций. При этом они вовсе не избавляются от

* Соловьев С. М. Чтения и рассказы по истории России. М., 1989. С. 159.

6

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ

него, а лишь загоняют вглубь, подобно чувству вины или греха. Такой способ хранения истории в подсознании наименее плодотворный для поддержания сложившегося порядка, живущего вытесненной энергией виновности, ибо мешает творческому развитию и тяжелым камнем лежит на сердцах людей. Конечно, оценка прошлого как «ужасного» не учитывает прежней жестокости и грубости нравов, однако имеет право на существование, если характеризует нашу нетерпимость к рецидивам репрессивного порядка. И все-таки следует помнить, что от прошлого нельзя избавиться ни напоминанием или критикой, ни замалчиванием или приукрашиванием свирепых деяний предков. Критика прошлого легко переходит в его очернение, а попытка оправдания с провиденциальной точки зрения остается морализированием, прикрывающим собственную виновность. Таким образом, важнейшей предпосылкой науки о прошлом является вопрос об ответственности историка. С одной стороны, он стремится сохранить объективность и воссоздать все как было на самом деле. С другой стороны, он не может оставаться беспристрастным, ибо участие в жизненном мире составляет условие понимания истории как деяния людей. В этом состоит нерасторжимость истории и современности. «История, — писал К. Ясперс, — заставляет того, кто взирает на нее, обратиться к самому себе и своему пребыванию в настоящем».* Трудность соединения фактического и желаемого, о котором М. Бахтин и Л. Витгенштейн говорили как о непостижимом (ибо ценностное суждение отрицает любое действительное достижение как несовершенное),** в философии истории возникает как вопрос о пластичном сочетании регрессивного движения к архаичному прошлому и прогрессивного усилия, направленного на его вытеснение и сублимацию в более рафинированных культурных формах. Эта проблема имеет то практическое значение, что архаичная энергия вины и страха должна не перекрываться цензурой, а перемещаться и использоваться в смысловой сфере как источник культурного творчества. Тот, кто ничего уже не ждет от жизни и онемел от сознания грехов человеческих, подобен опустившемуся обитателю ночлежки, который не имеет мужества для больших начинаний и обреченно принимает все как есть. Можно сказать, что люди не смогут улучшить свою жизнь, если не найдут взаимосвязи прошлого, настоящего и будущего. Но какова форма этой взаимосвязи? Идет речь о единстве и некем гране историческом законе, действующем помимо людей, или о переплетении полиморфных структур, питаемых единым истоком энергии, которая рассекается на разные потоки, по-разному распределяется, трансформируется и используется в ходе человеческой истории.

' Ясперс К, Смысл и назначение истории. М, 1991. С. 274.

**Ср.: Бахтин М. М. Автор н герой. Эстетика словесного творчества. М., 1979; Витгенштейн Л, Философские работы. М., 1994.

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ

7

1. ИСТОРИЧЕСКИЕ ЗАКОНЫ И ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ДЕЙСТВИЯ

Было бы самонадеянно претендовать на единственно правильное и окончательное представление об истории. Как и всякое другое, историческое сознание развивается и изменяется во времени, и поэтому зависит не только от мыслительных способностей исследователя, выступающего в роли последнего историка или арбитра, но и от узора самой исторической ткани, нити которой переплетаются в разную эпоху по-разному.

Вопрос о том, существуют ли исторические законы, всегда занимал человека, но особый какал он приобрел в период революций, которые опрокидывают представления о естественном историческом законе, обеспечивающем стабильное существование человечества. Социальные потрясения, экономические кризисы и политические революции, с одной стороны, стимулировали развитие теоретических моделей исторического процесса, на основе которых строились долгосрочные планы, а с другой стороны, сами были непредусмотренными и нежелательными результатами отдельных человеческих действий, каждое из которых было по-своему рационально. Взаимосвязь человека и истории мыслилась как познание исторических законов, в соответствии с которыми развивается общество и которым должны подчиняться действия людей.

Представление об исторической закономерности, возникшее по аналогии с естественнонаучной, наталкивается на внутреннее сопротивление, связанное с желанием свободы, которое Достоевский охарактеризовал как «глупую волю», выбирающую эгоистическое удовлетворение даже перед лицом гибели всего мира. Действительно, допущение объективной законосообразности и рациональности истории по аналогии с природными механизмами противоречит, во-первых, нравственной свободе и ответственности, для исполнения которых требуется независимость от всякой внешней природной или социальной детерминации, а во-вторых, подсознательным стремлениям и желаниям человека, власть которых очевидным образом влияет на ход истории. На уникальность составных частей мира истории и ценностную детерминацию человеческих действий обратил внимание Г. Риккерт, почти забытые размышления которого тем не менее вновь и вновь оказываются полезными. Хайдеггер в своих лекциях о Дильтее дал им уничижительную оценку: «Риккерта не интересует даже и познание истории, а только ее изложение. Его результат: историк излагает неповторимое, естествоиспытатель — всеобщее. Один занимается обобщением, другой индивидуализацией. Но это просто формальный порядок, вполне верный и неоспоримый, но до такой степени пустой, что отсюда ничего нельзя почерпнуть».* Расхожее мнение о том, что Риккертова методо

* Хайдеггер М. Исследовательская работа Вильгельма Дильтея и борьба за историческое мировоззрение в наши дни // Вопросы философии. 1996. № 2. С. 112.

8

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ

логия сводится к различию номологичсских и идеологических приемов, господствует и в наши дни. Между тем эта упрошенная интерпретация является несправедливой. Риккерт обратил внимание на специфику ценностных актов, и его понимание их своеобразной природы стало отправной точкой развития последующих концепций. Это прямо относится к Веберу, а косвенно и к трансформации феноменологии М. Шелером (учение об эмоциональном априори и интенциональной природе ценностных актов) и онтологии М. Хайдеггером (поворот от категориального к экзистенциальному определению бытия). Размышления Риккерта о специфике исторического знания неоднократно воспроизводились в дискуссиях историков о понимании и объяснении, и многие его мысли оказались открытыми заново. Имеет смысл воспроизвести, например, нашумевший в 50-х годах нашего века спор историков о возможности законосообразных объяснений, чтобы актуализировать идеи Риккерта и тем самым дать какую-то точку опоры для прочтения его главного произведения, написанного языком слишком тяжелым для современного читателя.

Представители аналитической школы, развивавшие традиции позитивизма, исходили из методологического единства естественных и гуманитарных наук. Объяснение исторического события они видели в сведении или выведении его из законов. Такой метод достаточно эффективен в естествознании, и ссылка, например, на то, что вода расширяется при переходе в другое агрегатное состояние, вполне достаточна для объяснения разрушения бутылки с водой, оставленной на морозе, а также для однозначного предсказания результата в этих условиях. К. Гемпель считал, что именно такая схема объяснения используется в исторических науках и не развертывается только по причине тривиальности самих исторических законов. «Имущие власть не откажутся от нее», «власть развращает», «побеждает тот, кто лучше вооружен» и т. п. трюизмы составляют некую практическую мудрость, и поэтому историку не приходит в голову возводить ее в ранг теории. Согласно Гемпелю, объяснение действий людей «ничем существенно не отличается от причинных объяснений в физике или химии».*

Между тем именно это допущение и является самым спорным пунктом сторонников номологических объяснений. Почему умерла Клеопатра, а Бруно был сожжен на костре? Объяснения этих событий ссылками на то, что змеиный яд опасен для организма, а все живое гори