Часть 2.

28

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ

Именно он указал на то, что условием возможности нравственно-практического действия является свобода от природных и витальных детерминаций. При этом он полагал, что, хотя нравственный принцип является регулятивным, он для человеческого духа столь необходим, как и физический закон для тел. Идея ценностного характера гуманитарного знания была развита Виндельбанлом и Риккертом, с именами которых и связывают дуализм наук о природе и наук о духе или о культуре. Ими же, наряду с понятием наук о культуре, активно использовалось понятие «исторические науки». К началу XX в. предметом гуманитарных наук считались царство свободы, ценностей, творчества, духовности, индивидуальности, тотальности, действия, жизни, поведения. Все это, разумеется, невозможно соединить в какой-то единый комплекс наук, обладающий предметом, методом, мировоззренческими основаниями.

Возможным выходом из этой затруднительной ситуации стала интерпретация гуманитарных наук как наук о человеке. Но науки о человеке также стали все сильнее дифференцироваться в ходе изучения общества, государства, истории. Сформировались дилеммы: природа и общество, природа и история, природа и культура и т. п. По мере развития психологии, социологии, культурантропологии и др., науки о человеке стали приобретать все более самостоятельный характер.

Человек может рассматриваться как объект и как субъект. Отсюда, наряду с социологией и психологией, возможны такие науки, которые изучают осмысление человеком мира. Он не только продукт среды и эволюции, но и существо, создающее ценности, нормы, идеи, цели и т. п. духовные образования. Исследование о структуре и содержании исторических типов самоосмысления человека в собственном смысле и является наукой о духе, номологией духа. Но на этом пути также встречаются свои трудности. Признавая ее предметом ценности, идеи, нормы, интенции, нельзя в прежнем значении сохранить идеал рациональности, выработанный в естествознании. Осознание этого обстоятельства, признание тезиса Паскаля о логике разума и логике сердца привело к попытке основать науку о духе не на познании, а на любви, ибо значение ценностей остается непонятным, даже если они представлены как законоподобные системы. Ценности являются не причинами действий, а скорее мотивами, предполагающими любовь и нравственно-духовное признание.

Считается, что наука описывает эмпирические события и взаимодействия, строит гипотезы относительно их повторяемости и регулярности, которые проверяются экспериментами. Человеческие рещения и действия также не являются спонтанными, а в значительной мере предопределенными как событиями — объективными положениями дел и возможностями, — так и социальными общезначимыми нормами и ценностями. Несмотря на видимое сходство законосообразности как событий, так и действий, их рациональность является весьма различной. Событие объясняется ссылкой на объективные законы и причины,

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ 29

которые неумолимо действуют в заданных условиях: стакан, упавший с определенной высоты, обязательно разбивается. Значимость и смысл объясняющих законов устанавливается опытным путем. Человеческие действия и рещения предполагают учет целей и намерений, норм и ценностей, которые разделяет действующий субъект. В принципе, если реконструировать систему диспозиций и ценностей, можно вполне вероятно предсказать и объяснить поведение того или иного субъекта. Вместе с тем научное обоснование такого рода ценностей наталкивается на сильнейшее затруднение: они не только не выводятся из каких-либо событий, но выступают их своеобразным отрицанием. Моральные и ценностные суждения направлены на критику, отрицание и преодоление эмпирических положений тел.

Естественным шагом после осознания последствий открытия Кантом метафизики познания и метафизики нравственности является разграничение сфер их влияния и утверждение постулата свободы науки от ценностных суждений. И все-таки этот постулат, сформулированный Вебером и опирающийся на теоретико-методологические размышления, вызывает серьезные возражения, так как познание, в соответствии с традицией его анализа, заложенной еще греческими мыслителями, неотделимо от целей и ценностей, норм и идеалов. Устранение жизненных проблем с горизонта науки не означает исчезновения ориентации, установок, интересов, регулирующих направление развития науки. Действительно, сегодняшняя наука вырабатывает абстрактные модели, которые уже не включают в свой состав метафизические принципы и этические установки и тем не менее оказываются применимыми к миру природы и общества, раскрывают закономерности функционирования составляющих их элементов, лают возможность образовывать и контролировать нужные и устойчивые их комбинации. Возможность распоряжаться, ставить под контроль и манипулировать природными и социальными процессами, которую обеспечивает современная наука, является позицией, избранной человечеством, сформировавшейся в определенном историческом периоде. Строго говоря, конфликт гуманитарных и естественных наук является конфликтом двух систем ценностей: духовных и материальных. При этом, если внимательно разобраться, то так называемые «материальные ценности» явно ошибочно подводятся под рубрику ценностей. Ценности и идеалы это то, чего нет, но желательно. В этом смысле стремление к материальному достатку, здоровью, хорошему обществу, конечно, является стремлением к ценностям. Но если разобраться с факторами, которые сегодня управляют развитием науки, то они имеют мало с ними общего. Современная наука контролируется как социальный институт, обеспечивается материальной основой, финансируется государством, политика которого в свою очередь определяется как следствие экономики и технического развития. К их возможностям и потребностям стремятся приспособить и так называемый человеческий фактор. Вопрос о соотношении знания и ценностей оказываетс

30

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ

поставленным принципиально иначе, чем в традиционном обществе. Если раньше ценности стояли во главе угла и определяли науку, хозяйство и политику, то сегодня они формируются в соответствии с возможностями экономической системы, реалиями социальной структуры и техническим потенциалом общества. Налицо своеобразный логический круг: познание целенаправленно идеалами и ценностями, в соответствии с которыми оно строит модели возможного преобразования действительности, но эти ценности выводятся как идеологическая надстройка социально-экономической и технической систем. Признание же самостоятельности и первичности ценностей приводит к выводу о том, что они не проверяемы рациональными аргументами и опытом. Наличие этих затруднений заставляет отказаться от резкого разграничения.

Так называемое объективное знание и субъективные ценности являются дополнительными, они не только не исключают, но, напротив, предполагают друг друга; условием выявления рациональности являются ценности, и наоборот. Что же касается позитивистского постулата свободы науки от ценностей, то утверждение объективизма опирается на скрытую предпосылку об определяющей роли труда и производства в развитии научно-технического знания. Эта очевидная, начиная с XVII века, предпосылка отошла на задний план и скрыто ориентировала направление развития теории. Интегрированность науки в процесс общественного труда задает специфический горизонт герменевтического предпонимания, благодаря которому сформировался консенсус относительно целей и задач науки. Сокрытие этого обстоятельства в позитивизме превращает практическо-техническую ориентацию науки и неисторическую, абсолютную. Она не только не подлежит анализу и критике, но, считаясь абсолютно бесспорной, не сопоставляется с другими человеческими ценностями и не служит их реализации. По-видимому, это и является одной из причин так называемого кризиса науки.

В философско-методологическом плане кризису современной философии во многом способствовало забвение старой антитезы наук о природе и наук о духе. Сциентистский позитивизм манифестировал программу построения единой науки и превратил методологическое различие гуманитарного и естественнонаучного знания в историческую периодизацию развития культуры. Программа, выдвинутая еще представителями так называемого «Венского кружка», включала, с одной стороны, унификацию естествознания на базе создания единого идеального языка, а с другой — развитие наук о человеческом поведении и прежде всего социологии. В послевоенный период К. Гемпелем была предпринята попытка применить идеал номологического объяснения к историческим наукам.

Не только социология, психология, политология, но и экономика, строго говоря, не сводима по своим методам и критериям рациональности к естественным наукам. На это обстоятельство и обратил

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ 31

внимание Г. Риккерт, концепция которого строится на различии общего и особенного. Вместе с тем, по мере исполнения своего проекта, он вынужден был отказаться от «индивидуализирующего» метода наук о духе и допустить трансцендентальные ценности. Это привело к тому, что было восстановлено то, против чего начиналась борьба. Поскольку трансцендентальная онтология ценностей привлекалась в качестве базиса наук о культуре, постольку они оказались похожими на естествознание, метафизические основания которого были выявлены Кантом.

Стремясь отразить специфику наук о духовном и избавиться от понятийного метафизического их базиса, Э. Кассирер в качестве основы избрал трансцендентальные действия не рассудка, а чувственности. Их продуктом Кассирер считал символы, которые придают чувствам духовное, общезначимое выражение и смысл: «Наука, искусство, религия — все они живут в мире своих собственных образов, которые не просто отражают отдельные явления, но и являются самостоятельными принципами. В каждой из них формируются собственные символические образования, которые не тождественны понятиям интеллекта и производят свою сферу действительности».* Лишь благодаря многообразию символических форм мы наблюдаем, понимаем, действуем, оцениваем то, что мы называем «действительностью». Наука, религия, искусство, философия по-своему символизируют и тем самым упорядочивают действительность. Науки же о культуре выступают в роли