Библиотека    Новые поступления    Словарь    Карта сайтов    Ссылки






назад содержание далее

Часть 1.

Бэкон Ф.

О мудрости древних.1609.

Бэкон Ц. Сочинения в двух томах. Т. 2. М.: «Мысль» (Философское наследие), 1978.-575 с. – С.233-300.

Светлейшему мужу, графу Солсбери ', лорду-казначею Англии и канцелларию университета Кембриджского

Все, что посвящается Кембриджскому университету, по праву принадлежит и тебе как канцелларию его; все же, что может исходить от меня, должно всецело принадлежать тебе. И здесь особенно важно, чтобы этот по праву принадлежащий тебе дар был в такой же степени и достоин тебя; во всяком случае самое малое, что есть в нем,— талант автора — не повредит делу (ведь ты всегда столь снисходителен ко мне); прочее же также не обесславит его. Действительно, посмотрим ли мы на избранную нами эпоху: древнейшие времена вызывают глубочайшее уважение; посмотрим ли мы на форму изложения: парабола — это некий ковчег, всегда хранящий драгоценнейшие сокровища наших знаний; посмотрим ли мы на предмет нашего труда: это философия — вторая слава и украшение жизни и души человеческой. Да позволено мне будет сказать, что, хотя философия в наш век, как будто бы впадая в детство от старости, стала достоянием чуть ли не одних детей и подростков, она тем не менее, по моему глубокому убеждению, остается для нас после религии самым важным и самым достойным человеческой природы. Даже политика, в которой ты проявил себя столь удивительным образом и по своим способностям, и по своим заслугам, и по своей рассудительности, достойной мудрейшего из государей,— даже политика проистекает из того же источника и составляет значительную часть этой науки. Ну а если кому-то покажется, что я говорю о вещах общеизвестных, то не мне, разумеется, судить об этом; во всяком случае я стремился, избегая очевидного, устаревшего, общих мест, дать что-то полезное в житейских тяготах и приоткрыть тайны науки. Поэтому пусть будут банальности достоянием

 

==233

заурядных умов, возвышенный же ум не останется, быть может, безразличным к моему труду и даже (как я надеюсь) найдет в нем нечто новое. Но, стараясь найти в этом сочинении нечто достойное тебя, я боюсь, как бы мне не перейти границы скромности: ведь это же мои собственный труд. Ты же прими его как залог и свидетельство моих чувств к тебе, моего уважения и глубочайшей признательности и удостой защиты твоего имени. Зная, как много у тебя важных дел и забот, я не стану злоупотреблять долее твоим временем и закончу пожеланием тебе счастья во всех твоих делах.

Оставаясь навеки самым обязанным тебе и своими занятиями, и твоими благодеяниями.

Фр. Бэкон.

Воспитавшему меня преславному университету Кембриджскому

Поскольку без философии даже сама жизнь не радует меня, я с полным правом воздаю вам великую честь, ибо от вас проистекает для меня этот оплот и утешение в жизни. А посему заявляю, что и сам я, и все, что есть во мне, обязаны этим вам; и тем более нет ничего удивительного в том, если я воздаю вам тем же, что получил от вас, дабы в естественном движении этот дар возвратился вновь к своему источнику. И однако же, не знаю почему, слишком редкими кажутся тропы, возвращающие к вам, тогда как бесчисленное множество их вышло от вас. И да не возьму я на себя слишком много (как я полагаю), если выражу надежду, что благодаря некоторому опыту, неизбежно вытекающему из моего рода жизни и занятий, я смогу этим своим трудом несколько приумножить открытия ученых мужей. Во всяком случае я убежден, что размышления, перенесенные в практическую жизнь, приобретают немало достоинства и новых сил и, получая обильный материал, пускают, может быть, более глубокие корпи или но крайней мере дают более высокую и пышную крону. И вы сами (я полагаю) не знаете, сколь обширны ваши владения и сколь многое они охватывают. Однако справедливость требует, чтобы все это считалось вашим достоянием и воздавало вам честь, ибо всякий успех в значительной мере обязан своему началу. Не требуйте, однако, от человека занятого

 

==234

чего-то исключительного, какого-то замечательного в необыкновенного плода его досуга, но примите как знак безграничной любви моей к вам и трудам вашим все то, что среди терний гражданских дел не погибло безвозвратно, но сохранилось для вас как ваше достояние. Прощайте.

Ваш безгранично любящий воспитанник Фр. Бэкон.

 

==235

ПРЕДИСЛОВИЕ

Глубочайшая древность скрыта от нас покровом молчания и забвения (исключая лишь сказанное в Священном писании). Мифы, созданные поэтами, пришли на смену молчанию древности, а за мифами последовали, наконец, те сочинения, которыми мы обладаем теперь; так что самые отдаленные и потаенные уголки древности отделены, скрыты от последующих веков этим покровом мифов, который распростерся между тем, что исчезло, и тем, что существует сейчас. Впрочем, мне кажется, что большинство сочтет эти мои занятия игрой и забавой, полагая, что я претендую чуть ли не на ту же свободу в изложении мифов, что и сами поэты, создававшие их; но я имею, конечно, полное право на это, дабы несколько скрасить и мои собственные размышления над достаточно сложными вещами и сделать более приятным знакомство с ними других. Для меня не является тайной, сколь податливую материю представляет миф, как легко его можно привлечь, а то и притянуть в подтверждение разных точек зрения и какое большое содержание заложено в нем, так что прекрасно можно найти в нем и такой смысл, о котором никогда раньше и не помышляли. Мне вспоминается также, что уже с давних пор прибегают к подобного рода толкованиям: ведь немало было тех, кто, желая в своих изобретениях и выдумках опереться на авторитет древности, пытался для этой цели привлечь сказания поэтов, так что этот пустой обычай весьма распространен и отнюдь не нов. Ведь в свое время Хризипп, как толкователь снов, старался приписать древнейшим поэтам взгляды стоиков, и еще более неуклюже алхимики пытаются приложить к своим опытам шутливые и забавные рассказы поэтов о превращениях. Все это, повторяю, нам достаточно известно, и мы знаем этому цену: знаем, с каким легкомыслием и сколь про-

 

==236

извольно пользуются некоторые аллегориями, и все же мы не хотим на этом основании отказаться от нашего намерения. Прежде всего нелепости и произвол, допускаемые здесь некоторыми, не означают, что вообще жанр параболы не заслуживает уважения. Ведь это было бы и дерзко и нечестиво, ибо религия охотно прибегает к такого рода покровам и тайнам, и тот, кто пытается их уничтожить, мешает общению человеческого с божественным. Но посмотрим на это дело с точки зрения человеческой мудрости. Во всяком случае я честно и искренне заявляю: я склонен считать, что весьма многим мифам, созданным древнейшими поэтами, уже изначально присущ некий тайный и аллегорический смысл. Меня заставляет думать так и преклонение перед прошлым, и то, что в некоторых мифах я нахожу удивительные и совершенно очевидные подобие и связь с обозначаемыми в них вещами как в самом сюжете мифа, так и в значении имен, которыми наделены действующие в них лица, так что невозможно отрицать, что этот тайный смысл уже с самого начала был заложен в мифе и старательно завуалирован его создателями. Действительно, может ли быть кто-либо настолько непроницательным, настолько слепым к очевидному, чтобы, услышав миф о том, как Фама (Молва) после гибели гигантов явилась на свет как их сестра, не понял бы, что речь идет о подстрекательских слухах, тайно распространяемых партиями, как это бывает всегда после поражения мятежей? Или, услышав о том, как гигант Тифон вырвал жилы у Юпитера и унес их и как Меркурий похитил их у него и вернул Юпитеру, сразу же не обратил бы внимание на то, что это говорится об удачных мятежах, подрывающих и богатство и авторитет королей, хотя спустя немного времени любезные речи и мудрые указы постепенно, как бы незаметно, смиряют умы подданных и восстанавливают силы государей? Или, услышав о том, как в знаменитом сражении богов против гигантов осел Силена своим ревом обратил в бегство последних, не подумает, что этот рассказ совершенно ясно имеет в виду далеко идущие замыслы мятежников, которые большей частью рушатся из-за нелепых слухов и ложного страха? Наконец, для кого может остаться неясным смысл и значение имен, если Метида, жена Юпитера, ясно обозначает рассудительность, Тифон — надменность. Пан — Вселенную, Немезида — возмездие и т. и.? И пусть никого не смущает то обстоятельство, что здесь порой что-то примешивается из истории, или кое-что говорится лишь ради

 

==237

красоты, или же допускаются хронологические ошибки, или из одного мифа что-то переносится в другой и вводится новая аллегория. Ведь все это неизбежно, ибо мифы были созданием людей, живших в разные эпохи и преследовавших различные цели: одни жили раньше, другие— позже, одних интересовала природа, других — гражданские дела. У нас есть и другое немаловажное доказательство скрытого и тайного смысла мифов. Некоторые из мифов столь бессмысленны и нелепы по своему сюжету, что уже издалека можно услышать в них параболу, громко заявляющую о себе. Ведь миф, представляющийся вероятным, можно считать придуманным для интересного и приятного изложения событии так, как они могли происходить в действительности, ну а то, что никому и в голову не придет помыслить или рассказать, по-видимому, создано с другими целями. Как, например, назвать выдумку о том, что Юпитер взял в жены Метиду, и, как только заметил, что она беременна, сразу же проглотил ее, и поэтому сам стал беременным и родил из головы своей вооруженную Палладу? Я полагаю, ни одному человеку даже во сне не могло присниться такое чудовищное, не укладывающееся в сознании измышление. Прежде всего для нас имеет особое значение и особенно важно то, что большинство мифов, как нам кажется, ни в коем случае не созданы теми, кто их распространяет и передает, т. е. ни Гомером, ни Гесиодом, ни другими. Ведь если бы нам было совершенно ясно, что эти мифы возникли в ту эпоху и созданы теми авторами, которые их излагают и от которых они дошли до нас, то, я думаю, нам никогда не пришло бы в голову ожидать или предполагать при таком их происхождении что-либо великое или возвышенное. Но, если внимательнее взглянуть на это, станет ясно, что эти мифы излагаются и передаются как уже созданные раньше, воспринятые от других, а не как только что придуманные. Более того, поскольку писатели почти одной и той же эпохи по-разному передают одни и те же мифы, нетрудно сообразить, что общее в них взято из древнейших преданий, то же, в чем они разнятся, есть собственное создание этих авторов. И это обстоятельство еще более увеличило наше уважение к мифам: как будто они стоят вне времени и являются не созданием самих поэтов, а чем-то вроде священных реликвий, дыханием лучших времен, проникшим в поэзию греков из преданий еще более древних народов. Ну а если кто-то будет и дальше возражать, доказывая, что

 

==238

аллегория в мифе всегда была чем-то привнесенным извне, чуждой, а отнюдь не органически присущей ему с самого момента возникновения, мы не станем докучать тому, а оставим его при той категоричности суждения, на которую он претендует, хотя она более похожа на тупость и скорее подобна свинцу, и атакуем его (если он только этого окажется достойным) совершенно другим способом. Люди двояко пользуются параболами и, что более всего удивительно, в прямо противоположных целях. Параболы могут затемнять и скрывать смысл, но могут раскрывать и прояснять его. Если мы не будем говорить о первой цели (дабы не вступать в спор) и допустим, что древние мифы смутны и сочинены лишь ради развлечения, все же остается вне всякого сомнения вторая цель, и никакой произвол фантазии, ни одна ученая посредственность не смогут помешать тотчас же принять этот способ поучения, так как он основателен и трезв, свободен от пустых претензий, в высшей степени полезен, а иной раз и необходим пауке. Ибо, когда речь идет о новых открытиях, далеких от представлений толпы и глубоко скрытых от нее, нужно искать более удобный и легкий доступ к человеческому пониманию через параболы. Поэтому в древности, когда открытия и заключения человеческого разума — даже те, которые теперь представляются банальными и общеизвестными,— были новыми и непривычными, всюду мы встречаем всевозможные мифы, загадки, параболы, притчи, к которым прибегали для того, чтобы поучать, а не для того, чтобы искусно скрывать что-то, ибо в то время ум человеческий был еще груб и бессилен и почти неспособен воспринимать тонкости мысли, а видел лишь то, что непосредственно воспринимали чувства. Ведь как иероглифы старше букв, так и параболы старше логических доказательств. Да и теперь тот, кто хочет в какой-нибудь области осветить людям что-то новое, и притом сделать это не грубо и труднодоступно, обязательно должен пойти по тому же самому пути и прибегнуть к помощи сравнений. Потому мы заключим паши рассуждения следующими словами. Мудрость прошлого была или великой, или счастливой. Великой, если она силой вымысла воплотилась в фигуру, или троп; счастливой, если люди, думая совсем о другом, сумели дать материал и повод для столь глубоких наблюдений и размышлений. Мы же считаем, что наши усилия (если они в чем-нибудь могут быть полезны) и в том и в другом случае будут достаточно уместны, потому что мы сделаем более понятными

 

==239

или мысли древних, или сам предмет исследования. Конечно, я не могу не знать, что и другие уже брались за это дело, но, если вам интересно мое мнение (я говорю отнюдь не высокомерно, а лишь откровенно), все эти труды, хотя и весьма не малые, и очень сложные, почти совершенно утратили свое значение, ибо эти люди, плохо знающие предмет, вся ученость которых не идет дальше известных общих мест, сводили смысл парабол к каким-то избитым общим истинам и не смогли постичь ни их истинного значения, ни их настоящих особенностей, ни их глубочайшего смысла. Мы же (если не ошибаюсь), говоря новое слово о вещах, уже давно известных, и оставляя в стороне все лежащее на поверхности и очевидное, будем стремиться к более глубокому и более важному.

 

К оглавлению

==240

I. Кассандра, или Откровенность

Рассказывают, что Кассандра, в которую влюбился Аполлон, всяческими хитростями уклонялась от его домогательств, однако же не лишала его надежды до тех пор, пока не добилась от него дара предвидения; и тогда, получив то, к чему с самого начала стремилась своим притворством, Кассандра открыто отвергла мольбы Аполлона. А он, так как не мог никакими силами вернуть назад то, что опрометчиво подарил ей, пылая жаждой мести и не желая быть одураченным хитрой женщиной, присоединил к своему дару и возмездие: хотя она всегда будет предсказывать правду, никто не будет ей верить. И вот пророчества ее всегда были истинны, но им не было веры. Она это сразу же познала на гибели своей родины: ведь Кассандра не раз предупреждала об этой угрозе, по никто ее не слушал и никто не верил ей.

Этот миф, по-моему, говорит о несвоевременности и бесполезности иных советов и наставлений. Так люди упрямого и резкого характера, не желающие подчиниться Аполлону, т. е. богу гармонии, познать и соблюдать меру и границы во всем, различать высокие и низкие тоны в речи так же, как и различать искушенных людей и толпу, наконец, вообще не желающие знать, когда время говорить, а когда — молчать,— такие люди, даже если они разумны и откровенны и дают здравые и добрые советы, тем не менее никогда не принесут никакой пользы своими увещеваниями и настойчивостью, и от них нет никакого проку в делах. Наоборот, они даже ускоряют гибель тех, кому хотят помочь, и уже только потом, когда несчастье случилось, их славят как дальновидных пророков. Прекрасный пример тому — Марк Катон Утический. Ведь он задолго вперед предвидел и, подобно оракулу, предсказывал гибель родины и тиранию, которыми были чреваты сначала соглашение, а затем борьба между

 

==241

Цезарем и Помпеем; но от этого не было никакой пользы, скорее, он принес вред и ускорил несчастья родины. Именно это очень умно заметил и метко выразил Цицерон в письме к одному из друзе!"!: «Мысли Катона замечательны, но он все же приносит вред республике: он говорит так, как будто он живет в республике Платона, а не среди этих подонков Ромула» 2.

II. Тифон, или Мятежник

Поэты рассказывают, что Юнона, негодуя на то, что Юпитер родил Палладу сам, без нее, просила всех богов и богинь, чтобы и ей было позволено родить без Юпитера, а после того, как они согласились удовлетворить ее безумное и наглое желание, она сотрясла землю, и от этого движения родился Тифон, огромное и ужасное чудовище. Его отдали змее, чтобы та вскормила его. И как только он подрос, тотчас же пошел войной на Юпитера. В этой борьбе Юпитер был побежден гигантом, который поднял его на плечи, отнес в далекое царство тьмы и, вырезав жилы рук и ног, унес их с собой, оставив его, изуродованного и обессиленного. Меркурий похитил у Тифона жилы Юпитера и вернул их ему. К Юпитеру вернулись силы, и он снова начал борьбу. Сначала он ранил Тифона молнией, и из пролившейся крови родились змеи; потом, когда тот обратился в бегство, метнул в него Этну и придавил его громадой горы.

Этот миф рассказывает об изменчивой судьбе государей и о мятежах, которые время от времени случаются в монархических государствах. Ведь государи по праву считаются связанными со своими государствами, как Юпитер с Юноной брачными узами. Но случается иной раз, что привычка властвовать портит их, и они, уподобляясь тиранам, все сосредоточивают в себе, пренебрегая мнением сословий и сената, все рождают из самих себя, т. е. решают все по собственному разумению и произволу. Народы с трудом переносят этот произвол и сами замышляют самостоятельно создать и укрепить какое-то новое правление. Это начинается с тайных подстрекательств знати и вельмож, а когда этому попустительствуют, начинается волнение народа. Отсюда и возникает подобное возмущение (представленное в мифе детством Тифона). Такого рода положение вещей питается присущей простому народу от природы испорченностью и хитростью, этими змеями, бесконечно враждебными госуда-

 

==242

рям. Когда же силы оппозиции укрепляются, дело доходит до открытого мятежа, который из-за бесконечных несчастий, приносимых им и государям, и народам, изображается в виде страшного Тифона, у которого сто голов, потому что власть раздроблена, пылающая пасть, т. е. пожары, пояс из змей, т. е. эпидемии (особенно во время осад), железные руки, т. е. убийства, орлиные когти, т. е. грабежи; тело, покрытое перьями, обозначает бесконечные слухи, вести, страхи и тому подобное. Иногда эти мятежи оказываются такими сильными, что короли, как бы теснимые мятежниками, бывают вынуждены покидать столицы и главные города государства, собирать остатки сил где-то в отдаленной и безлюдной провинции, оставшейся подвластной им,, приводить себя в чувство, ибо жилы их богатства и величия подрублены. Но немного времени спустя, благоразумно перенеся удары судьбы, благодаря усердию и храбрости Меркурия они вновь обретают мускулы, т. е. делаются более мягкими; мудрыми указами и добрыми речами примиряют умы и стремления подданных и в конце концов добиваются энтузиазма в пожертвованиях и вновь во всем обретают свой авторитет. И хотя, будучи мудрыми и осторожными, они обычно не желают искушать судьбу и воздерживаются от сражения, однако прилагают усилия к тому, чтобы каким-нибудь замечательным деянием подорвать уважение к мятежникам. Если все случается так, как они того желали, мятежники, понимая, какую рапу им нанесли, в страхе за свою судьбу сначала обращаются к безнадежным и пустым угрозам, подобным шипению змей, а затем, отчаявшись в успехе, обращаются в бегство. И когда наконец они начнут неудержимо катиться к своей гибели, короли смогут спокойно и в удобное для них время, всеми своими силами и всей мощью державы, как горой Этна, преследовать их и подавлять.

III. Киклопы, или Подручные террора

Рассказывают, что Киклопы сначала за их свирепость и чудовищность были низвергнуты Юпитером в Тартар и осуждены на вечное заключение там, но потом Земля убедила Юпитера, что ему будет весьма .полезно, если он их освободит из заключения и поручит им выковать ему молнии. Так он и поступил. Те с ревностью и усердием принялись за дело и, подняв грозный шум, изготовили

 

==243

ему молнии и другие орудия устрашения. Через некоторое время случилось так, что Юпитер разгневался на Эскулапа, сына Аполлона, за то, что тот своим лечением воскресил умершего. Желая скрыть свой гнев (ибо причина его была не очень справедлива, ведь поступок Эскулапа был благороден и благочестив), он тайно возбудил против него Киклопов, которые тотчас же поразили его молниями. В наказание за это Аполлон с позволения Юпитера пронзил их своими стрелами.

Мне кажется, что этот миф говорит о делах государей. Ведь они сначала наказывают своих жестоких служителей, корыстолюбивых и запятнанных кровью своих жертв, отстраняя их от дел, но потом по совету Земли, т. е. по совету низкому и бесчестному, уступая соображениям выгоды, они снова призывают их на службу, когда появляется надобность или для жестоких казней, или для безжалостных поборов. И они, грубые по природе и ожесточившиеся из-за прошлых неудач, прекрасно понимая, чего от них ждут, проявляют удивительное рвение в такого рода делах; но, забывая об осторожности в торопливой погоне за монаршими милостями, ловя тайные намеки и двусмысленные указания государей, иной раз совершают дела, навлекающие на них ненависть. Государи •же, желая отвести от себя недовольство и отлично зная, что у них никогда не будет недостатка в подобного рода орудиях, оставляют их и отдают на милость жаждущих мщения друзей и близких тех, кого они погубили. Они становятся предметом народного негодования и под громкий шум аплодисментов и здравиц в честь государей, скорее, поздно, чем незаслуженно, несут свою кару.

IV. Нарцисс, или Себялюбие

Говорят, что Нарцисс был удивительно красив и изящен, но безумно заносчив и невыносимо презрителен. И вот, любя самого себя и презирая других, он вел уединенную жизнь, охотясь в лесах вместе с немногими спутниками, для которых он был всем. Следовала повсюду за ним и нимфа Эхо. Но роковым для него оказалось то, что он однажды в жаркий полдень подошел к какому-то прозрачному источнику и склонился над ним. Когда он увидел в воде собственный образ, он был захвачен этим зрелищем и пришел от него в такое восхищение, что его никакими силами нельзя было отвлечь от созерцания своего облика; он так и застыл в вечном созерцании и

 

==244

в конце концов превратился в цветок, названный его именем. Этот цветок появляется в начале весны и посвящен подземным богам — Плутону, Прозерпине и Эвменидам.

Миф, как мне кажется, изображает характер и судьбу тех людей, которые безгранично любят себя, буквально влюблены в самих себя или за красоту, или за какие-нибудь иные достоинства, которыми они одарены от природы и для приобретения которых им не пришлось приложить никаких собственных усилий. Люди с таким складом характера редко появляются в обществе или посвящают себя общественной деятельности, потому что в таком случае они неизбежно не раз столкнулись бы с пренебрежением и презрением, что могло бы обидеть и расстроить их. Поэтому они, как правило, ведут уединенную, замкнутую жизнь, занимаясь только своими делами, в очень узком окружении избранных друзей, тех, которые, как им кажется, их особенно уважают и любят и которые им во всем угождают и как эхо повторяют каждое их слово. Такой образ жизни портит их и делает самовлюбленными, и в конце концов в восхищении собственной персоной они погружаются в удивительную лень и безделье, как бы цепенеют, и лишаются всей своей силы и энергии. Изящен образ весеннего цветка, символизирующего такого рода характеры. Ведь начало деятельности этих людей удачно, они пользуются успехом, но в зрелом возрасте выявляется, что они обманули возлагавшиеся на них надежды. Такой же смысл имеет и то, что этот цветок посвящен подземным богам; ибо люди такого склада оказываются совершенно неспособными к любому виду деятельности. А все, что не приносит никаких плодов, а проходит и исчезает, подобно следу корабля в море,— все это древние обычно посвящали теням и подземным богам.

00.htm - glava06

V. Стикс, или Союзы

Хорошо известно и во множестве мифов встречается упоминание о той своеобразной клятве, которой всегда связывали себя боги, если не хотели оставить себе никакой возможности раскаяния. Это была клятва не именем какой-нибудь небесной силы или какого-нибудь божества, а Стикса, реки подземного царства, которая множеством спиралей окружала дворец Дия. Это была единственная формула клятвы, и никакая другая, кроме нее, не

 

==245

считалась прочной и нерушимой, потому что за нарушение ее угрожало наказание, особенно страшное для богов: нарушивший клятву в течение многих лет не допускался на пиры богов.

Миф, как мне кажется, имеет в виду союзы и соглашения между государями: а здесь слишком верно утверждение, что союзы, как бы торжественно они ни заключались, какими бы священными клятвами ни сопровождались, не очень-то прочны, и заключаются, скорее, чтобы создать какое-то впечатление, какое-то мнение, соблюсти видимость, нежели ради достижения безопасности и укрепления доверия. Даже узы родства, освященные самой природой, даже взаимные заслуги большинством ставятся ниже соображений честолюбия, выгоды и неограниченного господства, тем более что государям легко, пользуясь различными благовидными предлогами, скрывать и маскировать свои стремления и вероломство (ведь у них нет судьи, перед которым они должны были бы давать отчет). Поэтому существует только одно подлинное и действительное основание верности; и это не какое-то небесное божество, нет, это необходимость (великое божество для власть имущих), опасность, грозящая их положению, и соображения пользы. Необходимость весьма тонко представлена как Стикс, река рока, через которую нельзя переплыть назад. Этой клятвой поклялся при заключении союза афинянин Ификрат. Поскольку он принадлежал к тем, которые открыто говорят о том, о чем большинство молча думает, было бы полезно привести здесь его собственные слова. Видя, что лакедемоняне придумывают и предлагают различные гарантии, клятвы, обязательства, договоры, он сказал: «У нас с вами, лакедемоняне, может быть только один способ гарантировать безопасность — если вы ясно покажете, что вы уступаете нам и передаете в наши руки все средства, без которых у вас не будет никакой возможности нанести нам вред, даже если бы вы очень захотели это сделать». Таким образом, только в том случае союзы могут считаться нерушимыми, священными и как бы скрепленными стиксовой клятвой, когда исключена сама возможность нанести вред или когда нарушение союза могло бы повлечь за собой или гибель государства, или его уменьшение и сокращение доходов, т. е. когда существует опасность не быть допущенным на пиры богов, которые у древних считались символом власти, могущества, богатства и счастья.

 

==246

VI. Пан, или Природа

Древние в образе Пана со всеми подробностями нарисовали природу мира, однако о происхождении Пана у них не было ясного представления. Одни утверждают, что он сын Меркурия, другие изображают его происхождение совершенно иначе. Говорят, что Пенелопа сожительствовала со всеми женихами, и общим плодом этого беспорядочного сожительства явился Пап. В этом последнем рассказе, несомненно, какие-то более поздние толкователи отнесли имя Пенелопы к этому древнему мифу, что нередко случается, когда древние повествования относят к лицам, жившим позднее, причем иногда это делается весьма неумело и приводит- к абсурду, как это можно видеть на данном примере: ведь Пан принадлежит к древнейшим божествам и был задолго до времен Улисса, а, кроме того, имя Пенелопы пользовалось у древних особым уважением как воплощение женского целомудрия. Не следует оставлять без внимания и третий рассказ о рождении Пана: ведь некоторые передают, что он был сыном Юпитера и Гюбрис, т. е. Дерзости. Но что бы ни рассказывали о его происхождении, всегда его сестрами считаются Парки. С древних времен Пана изображали так: на голове у него рога, поднимающиеся к небу; все тело его густо покрыто шерстью, волосы курчавые и очень длинная борода. Верхняя часть его тела — человеческая, хотя и напоминающая зверя; ноги же у него козлиные. В руках у него знаки его могущества: в левой — свирель, сделанная из семи тростниковых тру1 бочек, в правой — посох, т. е. палка, изогнутая сверху. Одет он в хламиду из шкуры леопарда. Что же касается его власти и его функций, то он считался богом охотников, кроме того, пастухов и вообще сельских жителей, а также владыкой гор. Кроме того, подобно Меркурию, он был вестником богов. Он считался также предводителем и повелителем нимф, которые всегда водили вокруг него хороводы и плясали; его сопровождали сатиры и более старшие силены. Он обладал также способностью внушать страх, особенно пустой и суеверный, который называется паническим. Деяния его немногочисленны. Главное среди них — состязание, на которое он вызвал Купидона и в котором был побежден им. Кроме того, он поймал в сети и связал гиганта Тифона; а еще рассказывают, что, когда Церера в горе и негодовании из-за похищения Прозерпины скрылась и все боги всячески

 

==247

старались ее разыскать и отправлялись во все концы земли, только Пану по какой-то счастливой случайности удалось во время охоты встретить ее и показать богам, где она находится. Он осмелился также вступить в музыкальное состязание с Аполлоном и даже оказался победителем по решению судьи Мидаса; за это решение Мидас получил ослиные уши, хотя ему и удавалось их прятать. Почти совсем ничего или очень мало говорится о любви Пана, что может показаться удивительным, ибо древние боги безгранично любвеобильны. Рассказывают только, что он любил Эхо, которая даже считалась его женой, а еще он был влюблен в одну нимфу, по имени Сиринга (эта любовь была мщением разгневанного Купидона, которого Пан осмелился вызвать на состязание). У него не было и никакого потомства (что в равной степени удивительно, так как боги, а особенно мужского пола, были весьма плодовиты). Правда, его дочерью считают некую служанку, по имени Ямба, которая всегда развлекала гостей смешными побасенками; некоторые считают, что она была его дочерью от супруги Эхо.

Миф о Пане — один из самых известных и заключает в себе глубокие тайны природы.

Пан (как показывает уже само имя) олицетворяет и представляет всю совокупность вещей, т. е. природу. О его происхождении существуют (да, естественно, только и могут существовать) всего два мнения: или он происходит от Меркурия, т. е. от божественного слова (что считают бесспорным и Священное писание, и те философы, которые больше, как полагают, прониклись божественной мудростью), или из беспорядочного смешения семян вещей. Ведь те, кто принимают единое начало вещей, или видят его в боге, или считают таким началом материю, утверждая в то же время разнообразие ее способностей; так что весь этот спор сводится к двум положениям: или мир происходит от Меркурия, или — от всех женихов.

Петь же он начал о том, как в пустом безбрежном пространстве Собраны были земли семена, и ветров, и моря, Жидкого также огня; как зачатки эти, сплотившись, Создали все; как мир молодой из них появился3.

Третья же версия о рождении Пана наводит на мысль, что греки, по-видимому, слышали что-то или через египтян, или откуда-то еще о таинствах евреев: ведь эта версия относится к состоянию мира не в период его рождения, а ко времени после падения Адама, когда мир стал

 

==248

доступен смерти и порче. Это состояние было и остается порождением бога и греха. Таким образом, все эти три рассказа о происхождении Пана могут даже оказаться правильными, если правильно учитывать различие во времени и обстоятельствах. Ведь этот Пан, которого мы созерцаем, и наблюдаем, и более, чем следует, почитаем, происходит от божественного слова, и в то же время в его создании принимает участие нерасчлененная материя (которая, впрочем, сама была создана богом), а также вкравшиеся грех и порча. Судьбы же вещей правильно называются и изображаются как сестры их природы, ибо цепи естественных причин влекут за собой рождение, существование и гибель вещей, падение и возвышение, несчастья и удачи и, наконец, вообще любую судьбу, которая может выпасть на долю той или иной вещи.

Миру приписываются также рога. И то, что эти рога внизу шире, а у вершины острее, означает, что вся природа вещей образует своего рода заостренную пирамиду. Ведь индивидуумы бесконечны; они, в свою очередь, объединяются в многочисленные виды; виды же — в свою очередь — в роды; а эти последние, поднимаясь все выше, соединяются в более общие категории, так что в конце концов природа соединяется как бы в одной точке. Нет ничего удивительного в том, что рога Пана достигают даже неба, поскольку самое высшее в природе, т. е. общие идеи (ideae universales), некоторым образом соприкасается даже с божеством. Ведь путь от метафизики к естественной теологии весьма короток и всегда открыт.

Удивительно тонко и в то же время очень верно изображение тела природы покрытым волосами: ведь это же лучи, исходящие от вещей, а лучи — это своего рода волосы или «кудри» природы. Почти все в природе в больщей или меньшей степени испускает лучи, что становится особенно ясным в способности зрения, точно так же как и во всякой способности действовать на расстоянии: ведь обо всем, что способно действовать на расстоянии, поистине можно сказать, что оно испускает лучи. Но особенно длинны волосы в бороде Пана, как лучи, исходящие от небесных тел, они действуют на особенно большом расстоянии и проникают повсюду. Да ведь и Солнце кажется нам бородатым, когда его закрывает сверху облако, а снизу пробиваются из-под облака лучи.

В высшей степени правильно в изображение тела природы обладающим двоякой формой, ибо тела высшей сферы отличны от тел низшей. Ведь первые благодар

 

==249

своей красоте, равномерности и устойчивости движения, а также своей власти над Землей и земными вещами с полным основанием изображаются в облике человека; вторые же вследствие своей беспорядочности, нестройности движения и зависимости от небесных тел вполне могут удовольствоваться образом бессловесного животного. Это же изображение тела природы олицетворяет и взаимоотношения видов. Ведь никакая природа не может рассматриваться как простая, всегда она заимствует что-то у другой и как бы сливается с ней. В самом деле, человек имеет что-то общее с животным, животное — что-то общее с растением, растение — с неодушевленным телом, и поистине все обладает двоякой формой и складывается из элементов высшего и низшего видов. Очень тонкой является также аллегория о козлиных ногах, раскрывающая восхождение земных тел к небесным областям: ведь коза — горное животное и любит взбираться на крутые скалы и почти повисать над пропастью; нечто подобное удивительным образом происходит и с вещами, принадлежащими даже к низшей сфере, что особенно ясно на примере облаков и других метеорологических явлений.

Пан держит в руках два символа — гармонии и власти. Ведь свирель из семи тростинок достаточно ясно указывает на созвучие и гармонию вещей, или согласие, переплетающееся с раздором, возникающее из движения семи планет. Посох — также прекрасная метафора, потому что пути природы могут быть то прямыми, то окольными. Эта палка или трость изогнута именно в верхней своей части, ибо почти все совершаемое в мире божественным провидением осуществляется сложными и запутанными путями, так что внешний ход событий может порой показаться противоречащим их подлинному смыслу, как, например, продажа Иосифа в Египет и тому подобное. Да и все более или менее разумные правители с большим успехом внушают и указывают народу то, что они считают нужным для него,— опять-таки не прямо, а исподволь, прибегая к различного рода уловкам и околичностям, так что всякий жезл или посох власти поистине оказывается изогнутым сверху. Остроумно изображение одежды Пана в виде накидки, сделанной из шкуры леопарда. Ведь шкура леопарда пятниста. Но и небо усеяно звездами, моря — островами, земля покрыта цветами, да и вообще почти все вещи обладают неоднородной поверхностью, которая служит для них одеждой.

 

К оглавлению

==250

Занятие же Пана нельзя, пожалуй, изобразить вернее и удачнее, чем сделав его богом охотников: ведь любое действие природы, любое движение, любое развитие есть не что иное, как охота. Действительно, науки и искусства охотятся за своими созданиями, сообщества людей преследуют свои цели, да и вообще все создания природы охотятся или за добычей ради пищи, или за удовольствиями ради отдыха, прилагая к этому все свое умение и ловкость.

...За волком гонится львица, Волк — за козой, а коза похотливая тянется к Дроку...4

Пан является также богом вообще всех сельских жителей, потому что эти люди живут по. природе, тогда как в городах и дворцах природа уничтожается чрезмерным ростом культуры. Так что правильны слова поэта любви: Женщина в зрелище их — самая малая часть5.

Пана прежде всего называют господином гор, потому что в горах и на возвышенных местах раскрывается природа, становясь более доступной для созерцания и наблюдения. И уж поистине божественной аллегорией оказывается изображение Пана вторым после Меркурия вестником богов, потому что вслед за словом божиим сам образ мира является провозвестником божественного могущества и мудрости. Об этом сказал и боговдохновенныи поэт: «Небеса повествуют о славе господа, и твердь небесная указует на творения рук его» 6.

Пана услаждают нимфы, т. е. души, ибо души живущих — это услада мира, а он с полным основанием считается их повелителем, ведь каждая из них следует за своей природой, как за вождем; в беспрерывном движении, в бесконечном разнообразии фигур, как бы подражая отцу, они танцуют и ведут хороводы вокруг него. Пана постоянно сопровождают сатиры и силены, т. е. старость и молодость. Ибо всему на свете выпадает возраст веселья и плясок и возраст неторопливости и пьянства; и пристрастия обоих этих возрастов, может быть, кажутся мудрому наблюдателю (как Демокриту) смешными и безобразными, подобными какому-нибудь сатиру или силену. Очень глубокий смысл заложен в рассказе о паническом страхе. Природа всему живому дала чувство страха как средство сохранения своей жизни и существования, помогающее избежать и отразить надвигающуюся опасность. Однако та же самая природа не умеет сохранить меру

 

==251

и к спасительному страху примешивает всегда страхи пустые и неосновательные, так что, если заглянуть поглубже, все вокруг охвачено паническим страхом, особенно же люди, которые в огромной степени подвержены суеверию (а ведь оно есть не что иное, как панический страх), особенно в трудные, тяжелые, смутные времена.

Что же касается дерзости Пана, вызвавшего на борьбу Купидона, то смысл этого состоит в следующем: материя обладает известной склонностью, стремлением к разрушению своей формы и возвращению в первоначальный Хаос, и только более могучая сила согласия (воплощенная в Амуре, или Купидоне) сдерживает ее разрушительные порывы и заставляет подчиниться порядку. Поэтому если Пан терпит поражение в этой борьбе и удаляется побежденным, то люди и вся природа обязаны этим своей весьма счастливой судьбе. Сюда же можно в полной мере отнести и рассказ о Тифоне, пойманном в сети. Ведь всюду в природе время от времени мы можем наблюдать обширные и необыкновенные вздутия вещей (что и обозначает образ Тифона) : вздуваются моря, набухают тучи, вздымается земля и т. и.; однако природа неразрывными сетями сдерживает и обуздывает такие возмущения и эксцессы, как бы сковывая их стальной цепью.

Что же касается того, что именно этот бог во время охоты обнаружил Цереру, остальным же богам это не удалось, хотя они и старательно искали и все делали для того, чтобы найти ее, то этот эпизод заключает в себе очень верный и глубокий смысл: не следует ждать открытия полезных и необходимых для практической жизни вещей от философов, погруженных в абстракции (которых можно сравнить со старшими богами), хотя они всеми силами стремятся к этому; таких открытий следует ждать только от Пана, т. е. от мудрого эксперимента и всеобъемлющего познания природы, и такие открытия происходят почти всегда случайно, как бы во время охоты.

Музыкальное же состязание и его исход дают нам разумный совет, как можно обуздать и привести в себя человеческий разум, слишком возомнивший о себе и утративший чувство здравого смысла. Ведь существуют, по-видимому, две гармонии, или музыки,— гармония божественного провидения и гармония человеческого разума. Для человеческого ума, как и для слуха смертных, божественное управление миром и тайные предначертания бога звучат как что-то грубое и как бы дисгармоничное. И хотя это человеческое невежество вполне заслуженно

 

==252

символизируется ослиными ушами, однако сами эти уши обычно прячутся и не выставляются напоказ, и поэтому люди не видят этого уродства и не обращают на него внимания.

Наконец, нет ничего удивительного в том, что Пан никого не любит (исключение — его брак с Эхо). Ибо мир довольствуется самим собой и всем, что есть в нем; ведь тот, кто любит, хочет пользоваться тем, что любит, а изобилие не оставляет места стремлению. Поэтому мир не может любить никого и не может стремиться овладеть чем-то (ибо он вполне довлеет самому себе), за исключением, может быть, любви к речи; она и олицетворяется нимфой Эхо или же Сирингой, символизирующей речь 1 более отделанную. Но среди всех видов речи одна только Эхо оказывается вполне достойной быть супругой мира. Ведь именно та философия является подлинной, которая самым тщательнейшим и верным образом передает его собственные слова и сама как бы написана под диктовку мира; она есть не что иное, как его подобие и отражение, она ничего не прибавляет от себя, но только повторяет произнесенное им. На самодовлеющее и совершенное состояние мира указывает и то, что он не имеет потомства: ведь он рождает лишь в отдельных своих частях. Ибо как бы он смог рождать в целом, если за его пределами вообще не существует тела? Что же касается той самой женщины, его предполагаемой дочери, то упоминание о ней является весьма мудрым добавлением к мифу. Она олицетворяет различные пустопорожние теории о природе вещей, в изобилии существовавшие во все времена, теории, по существу бесплодные, как бы незаконнорожденные, привлекающие иногда бойкостью своего изложения, но подчас тягостные и невыносимые.

VII. Персей, или Война

Говорят, что Персей был послан Палладой обезглавить Медузу, которая приносила неисчислимые страдания множеству пародов, живших на западе, на краю Иберии. Это чудовище было столь страшным и ужасающим, что одним только видом своим обращало людей в камни. Медуза была одной из Горгон, единственной смертной среди них, тогда как остальные были неуязвимы. И вот Персей, готовясь совершить столь славный подвиг, получил от трех богов дары: крылья к ногам — от Меркурия, шлем — от Плутона и щит и зеркало — от Паллады. Но,

==253

несмотря на такое снаряжение, он не направился прямо против Медузы, а сначала завернул к Грайям; а они были сестрами Горгон от другой матери. Эти Грайи были от рождения седыми и старыми. У них на всех был только один глаз и один зуб. Когда одной из них нужно было выйти из дому, они по очереди брали этот зуб и глаз, а вернувшись домой, вынимали их. И вот этот-то глаз и этот зуб Грайи отдали Персею. Только теперь, считая себя вполне снаряженным для свершения предстоящего подвига, он на крыльях храбро помчался к Медузе. Он напал на нее в то время, когда она спала;, однако, боясь встретиться с ее взглядом, если она вдруг проснется, он, отвернувшись и глядя в зеркало Паллады, нанес удар и отрубил ей голову. Из ее крови, пролившейся па землю, сразу же родился Пегас. Отрубленную голову Медузы Персей прикрепил к щиту Паллады. Даже отрубленная, голова Медузы сохранила свою страшную силу, так что при взгляде на нее все цепенели, как пораженные громом.

Миф, как мне кажется, повествует о мудром способе ведения войны. Он предлагает три разумных и важных совета, как бы подсказанных мудростью Паллады, относительно того, как следует начинать войну и как обдуманно выбирать способ ее ведения. Во-первых, не следует слишком настойчиво стремиться к покорению соседних народов: ведь пути расширения империи не похожи на пути увеличения собственного состояния. Когда речь идет о частных владениях, имеет главное значение то, что они расположены по соседству; в деле же расширения империи соображения соседства уступают место удобству случая, легкости ведения войны и ее результатам. Во всяком случае римляне за то же самое время, в течение которого они на Западе с трудом проникли дальше Лигурии, па Востоке подчинили своему господству земли вплоть до Таврских гор. Так и Персей, хотя он и жил на Востоке, однако же ни на мгновение не поколебался предпринять долгий поход на крайний Запад. Во-вторых, следует подумать о том, чтобы причина для войны была справедлива и достойна, ибо это поднимает дух и воинов, и самих народов, на которых ложатся все издержки войны, помогает й организовывать u привлекать к себе союзников, да и вообще несет с собой множество преимуществ. Нет более благочестивой причины для войны, чем свержение тирании, под гнетом которой страдает обессиленный и измученный народ, как бы оцепеневший под взглядом Медузы. В-третьих, весьма разумно говорится также, что, хот

 

==254

существовали три Горгоны (а они олицетворяют собой войны), Персей выбрал ту, которая была смертной, т. е. такую войну, которую он мог совершить и довести до победоносного исхода, не гонясь за бесплодными и неосуществимыми надеждами. Исключительно важно для ведения войны снаряжение Персея, от него зависит чуть ли не сама удача. Ведь Персей получил быстроту от Меркурия, возможность скрывать своп замыслы от Орка и предусмотрительность от Паллады. Не лишено глубокого аллегорического смысла и то, что крылья, дающие быстроту, прикреплены не к плечам, а к ногам, потому что быстрота действий требуется даже не столько при первых военных столкновениях, сколько в последующих операциях, которые должны поддержать первоначальный успех, и нет на войне более распространенной ошибки, чем неумение развивать наступление и преследование противника в том же темпе, в каком начата была операция. Точно так же представляется весьма удачным разделение мудрости (ибо смысл параболы о шлеме Плутона, делавшем людей невидимыми, весьма прозрачен), символизированное в щите и зеркале; ведь на войне необходима не только та мудрость, которая выражается в осторожности, т. е. щит, но и другая, помогающая узнать силы врагов, его передвижения и планы, т. е. зеркало Паллады. Но Персею, как бы он ни был вооружен и силен духом, прежде чем начнется война, остается исполнить еще одно во всех отношениях чрезвычайно важное дело — зайти к Грайям. Грайи же воплощают собой измены, предательство, являющиеся сестрами войн, правда не родными, а несколько более низкого происхождения. Ведь войны благородны, предательство же низко и омерзительно. Изображение их седыми и старыми уже от рождения весьма удачно и символизирует беспрерывные тревоги и страхи предателей. Сущность предательства (до тех пор пока оно не превратилось в открытую измену) может быть выражена в символических образах глаза и зуба, поскольку любая обособившаяся политическая группировка старается все подглядеть и укусить. И этот глаз, и этот зуб могут быть представлены как общие, ибо то, что им удается узнать и выведать, переходит от одного участника заговора к другому. Единственный же зуб означает, что они кусают как бы одной пастью и поют одну и ту же песню, так что если слышишь одного, то слышишь их всех вместе. Таким образом, Персею необходимо убедить этих Грай уступить ему глаз и зуб — глаз, чтобы подгля-

 

==255

дывать, зуб, чтобы сеять слухи, раздувать ненависть и вызывать волнения среди людей. После того как все эти приготовления завершены, наступают сами военные действия. Он застал Медузу спящей, потому что любой благоразумный человек, начинающий войну, почти всегда нападает на врага, когда тот не готов к отпору в считает себя в безопасности. И вот теперь, наконец, нужно зеркало Паллады. Весьма многие способны перед сражением внимательно и глубоко изучить положение врага, но и во время самого сражения прежде всего необходимо зеркало, для того чтобы распознать характер опасности и не поддаться страху (что символизируется образом повернутой головы, смотрящей в зеркало). Завершение войны имеет два результата. Во-первых, рождение и взлет Пегаса, что достаточно ясно означает молву, разлетающуюся повсюду и прославляющую победу. Во-вторых, прикрепление головы Медузы к щиту: ведь никакой иной вид обороны не может сравниться с ним, потому что даже единственны!! выдающийся и знаменательный подвиг, счастливо завершившийся, способен парализовать все действия врагов и сделать бессильной даже саму злобу.

VIII. Энднмпон, или Фаворит

Говорят, что Луна полюбила пастуха Эндимпопа, и это была невиданная доселе и странная любовь, ибо тот спал в каком-то гроте на Латмийской горе, а Луна, говорят, часто спускалась с неба, целовала спящего и снова возвращалась на небо. И этот безмятежный сон не наносил никакого ущерба его состоянию, поскольку Луна сделала так, чтобы скот его тем временем тучнел и счастливо множился, так что ни у одного из пастухов не было стада более откормленного и более многочисленного.

Мне кажется, что это миф о государях, об их характерах и нравах. Ведь они, запятые своими мыслями и склонные к подозрительности, неохотно допускают в свои круг людей прозорливых, любознательных, с бес1;с':ойным умом, т. е. как бы бодрствующих; напротив, они предпочитают, скорее, людей спокойных и покладистых, готовых стерпеть все, что придет в голову государю,— людей, которые ничего не ищут и стараются показать, что они ничего не знают, ничего не замечают — словом, спят, да и вообще проявляют, скорее, слепое повиновение, а не лукавую наблюдательность. Вот с такого рода людьми государи охотно позволяют себе спуститься с высоты сво-

 

==256

Ц. Бекои в возрасте шести лог

 

его величия, как Луна со своей орбиты, внять маску (которую им приходится постоянно носить как тяжкое бремя) и вести себя попросту, считая, что с ними они могут это делать совершенно спокойно. Это особенно хорошо видно на поведении императора Тиберия, самого капризного и коварного из всех государей: у него в фаворе были только те, кто, зная его истинные склонности и поведение, упорно и едва ли не тупо делали вид, что ничего не замечают. То же самое было свойственно и Людовику XI, королю Франции, человеку очень осторожному и хитрому. Не без тонкости в мифе упоминается грот Эндпмиона, ибо у тех людей, которые пользуются подобного рода милостями государей, вошло в привычку иметь уютные и укромные уголки, куда бы они могли приглашать государей спокойно отдохнуть и развлечься, освободившись от бремени своего величия. И те, кто пользуется таким расположением, живут обычно счастливо, ибо государи, хотя, может быть, и не назначают их на высокие должности, однако же искренне, а не только из соображений пользы любят их и щедро одаряют.

IX. Сестра гигантов, или Молва

Поэты рассказывают, что гиганты, порожденные Землей, пошли войной против Юпитера и богов, но были рассеяны молниями и в страхе бежали. Земля же, рассерженная гневом богов, желая отомстить за детей своих, породила Молву, последнюю сестру гигантов.

Мать-Земля, на богов разгневавшись, следом за Кеем И Энкеладом Молву, как преданья гласят, породила..7

Смысл этого мифа, мне кажется, следующий: Земля здесь означает природу толпы, всегда наглой и злобной по отношению к правителям, всегда чреватой бунтом. Выждав удобный случай, она порождает мятежников и бунтовщиков, дерзко и нечестиво замышляющих потрясти и низвергнуть власть государей, а когда мятежники подавлены, та же самая плебейская природа толпы, сочувствующая негодяям и не терпящая спокойствия, порождает слухи, зловредное шушуканье, сеет панику, распространяет клеветнические книжонки и тому подобное, для того чтобы вызвать ненависть к власть имущим. Как действия мятежников, так и подстрекательские слухи имеют одну и ту же природу и происхождение, только различаются как бы по полу: если последние представляются женскими, то первые — мужскими.

9 Ц. Бэкон, т. 2

==257

 

00.htm - glava07

X. Актеон и Пенфей, или Любопытный

Человеческое любопытство, стремление подглядеть тайну, безумное желание познать ее древние осуждают в двух мифах: в мифе об Актеоне и в мифе о Пенфее. Актеон, случайно увидевший Диану без одежды, был превращен в оленя и растерзан собственными собаками. Пенфей, который взобрался на дерево, чтобы увидеть таинства бога Вакха, был поражен безумием. Безумие Пенфея выражалось в том, что ему все вещи казались двойными, так что он все время видел два солнца, двое Фив, и всякий раз, когда он направлялся в Фивы, он тотчас же видел другие Фивы и возвращался, и так он метался то туда, то сюда в вечном и безостановочном движении.

Так же видит Пенфей Эвменид ряды в исступленье, Солнца два в небесах и города два семивратных...8

Первый из этих мифов, как мне кажется, имеет в виду тайны государей, второй — божественные тайны. Ведь те, кто без позволения государей и вопреки воле последних стал причастным к их тайнам, обязательно становятся предметом ненависти государей. Поэтому, зная, что они в немилости и что только ждут случая с ними расправиться, они живут, подобно оленям, всегда в страхе и беспокойстве. Более того, нередко случается, что их слуги и домашние, желая угодить государям, доносят на них и предают их: ведь когда известна немилость государя, то обычно, сколько слуг, столько и предателей; так что таких людей ожидает участь Актеона. Несчастье Пенфея иного рода. Ведь тех, кто дерзко и безрассудно, забывая о своей смертной природе, стремится познать божественную тайпу, поднявшись на вершины природы и философии (как Пенфей поднялся на дерево),—тех ожидает наказание вечного непостоянства, вечного колебания и нерешительности в суждении. Ведь так как свет природного знания — одно, а божественного — другое, с ними происходит так, как если бы они видели два солнца. А поскольку и действия жизни, и решения воли зависят от интеллекта, эти люди в равной мере нерешительны и в волевых и в мыслительных своих актах; они вообще никогда не бывают последовательны и поэтому сразу видят двое Фив. Фивы же означают цели действия и поступков (ведь дом Пенфея в Фивах). В результате они не знают, куда им направиться, не имеют четкого пред-

 

==258

ставленпя о главном и .мечутся от одного к другому, подчиняясь внезапным импульсам и беспорядочно хватаясь за частности.

XI. Орфей, или Философи

Миф об Орфее, хотя и хорошо известный, но все же еще недостаточно объясненный во всех подробностях, как мне кажется, дает образ универсальной философии (philosophia universa). Ибо личность Орфея, человека удивительного, поистине божественного, владеющего любой гармонией, умевшего сладостными мелодиями волновать и увлекать всех и вся, очень легко может быть использована как изображение философии. Деяния Орфея в такой же мере превосходят деяния Геркулеса своим величием и мощью, как творения мудрости превосходят творения силы. Орфей из любви к жене, похищенной безвременной смертью, полагаясь на свою лиру, решил спуститься к подземным богам, чтобы упросить их, и не обманулся в своей надежде. Сладостным пением и звуками струп он умилостивил и смягчил подземных владык, так что они позволили ему увести жену с собой, с тем, однако, условием, чтобы она следовала за ним, он же не должен оглядываться до тех пор, пока они не выйдут из подземного царства. И когда Орфей, несмотря на это, побуждаемый нетерпеливой любовью и заботой (когда он уже был почти у цели), все же оглянулся, договор был нарушен, и супруга его тотчас вновь была низвергнута в подземное царство. С той поры Орфей в отчаянии, возненавидя женщин, удалился в пустынные места и там такими же сладостными звуками лиры и пением сначала привлек к себе всех зверей; а те, утратив свою природу, свою дикую свирепость, не подвластные больше побуждениям похоти и ярости, не заботясь, как удовлетворить голод плп как выследить свою добычу, стояли вокруг него, как в театре, добродушные и кроткие, лишь жадно вслушиваясь в звуки его лиры. Но это не все. Такова была сила и могущество музыки, что она приводила в движение даже леса и сами камни, и они тоже оставляли свои места и располагались вокруг него в чинном порядке. И вот когда все это столь счастливо и столь удивительным образом удалось ему, появились фракийские жены; возбужденные Вакхом, они наполнили все дикими хриплыми звуками рогов, и из-за этого грохота уже нельзя было больше услышать звуков его музыки. И тогда, когда ис-

 

 

==259

 

чезло то, что создавало этот порядок и согласие, все пришло в замешательство и все звери вновь обрели свою природу и, как и прежде, снова набросились друг на друга; камни и леса тоже вернулись на свои места, а сам Орфей в конце концов был растерзан беснующимися женщинами, и члены его были разбросаны по земле. Геликон (река, посвященная Музам) в отчаянии и негодовании из-за его смерти скрыл под землей свои воды и уже только в других местах вновь вышел наружу.

Смысл мифа, как мне кажется, следующий. У Орфея есть две песни: одна призвана смягчить подземных богов, другая — увлечь зверей и леса. Первая очень хорошо подходит для изображения естественной философии, вторая — нравственной и гражданской. Ведь самая благородная задача естественной философии — это восстановление и укрепление всего преходящего и как частная задача от этой более общей цели—сохранение тел в свойственном им состоянии и замедление процесса разложения и гниения. Этого можно достичь (если это вообще достижимо) только соответствующим искусным управлением природой, которое мы могли бы уподобить гармонии лиры и стройному ритму. И однако же эта задача невероятно сложна, и попытки решить ее обычно кончаются неудачей, причем не по какой-нибудь иной причине, а лишь из ненужной суетливости и подстегиваемого любопытством нетерпения. Поэтому философия, чувствуя себя почти бессильной перед этой громадной задачей и потому, естественно, охваченная отчаянием, обращается к людским делам с красноречивыми наставлениями, внушая сердцам людей любовь к добродетели, справедливости и миру, побуждает народы объединиться, принять на себя ярмо законов, подчиниться власти и, покорно слушая наставления науки, забыть о необузданных аффектах. Вслед за тем поднимаются здания, возводятся города, засеваются поля, засаживаются деревьями сады, так что получает смысл и рассказ о том, как созываются и сходятся вместе камни и леса. Эта забота о гражданских делах закономерно появляется уже после настойчивых попыток возрождения смертного тела, потерпевших в конце концов неудачу; ибо неизбежность смерти, ставшая еще более очевидной, заставляет людей искать путь к бессмертию уже собственными деяниями и славой своего имени. Очень разумно говорится в мифе также и о том, что Орфею была отвратительна мысль о браке; ведь радости брака и любовь к детям очень часто отвлекают людей от великих и воз-

 

К оглавлению

==260

вышенных деяний на благо государства, и они считают достаточным, если достигнут бессмертия не своими делами, а своим потомством. Но и сами творения мудрости, хотя они и возвышаются среди прочих людских дел, все же ограничены своим временем. Ибо случается и так, что после периодов расцвета государств вдруг начинаются волнения, восстания и войны; в их грохоте законы умолкают, люди вновь обретают худшие стороны своей природы; и в деревнях, и в городах царит опустошение. А вскоре (если все эти яростные бури продолжаются), несомненно, и науки, и философия оказываются растерзанными, так что только их обломки удается найти кое-где, подобно доскам корабля после кораблекрушения; и тогда наступают времена варварства, воды Геликона скрываются под землю, до тех пор пока по прошествии должного времени и смены обстоятельств они вновь не вырвутся наружу, но, быть может, уже в других местах и у других народов.

XII. Уран, илн Истоки

Поэты рассказывают, что Уран (Coelum) был самым древним из богов. Его сын Сатурн ножом отсек у него детородные части. Сам Сатурн породил многочисленное потомство, но сразу же пожирал своих детей. Только Юпитеру удалось избежать гибели, и он, когда, вырос, низверг своего отца Сатурна в Тартар и захватил престол; более того, он тем же самым ножом, каким тот у Урана, отсек детородные части у отца и бросил их в море, и от этого родилась Венера. Но едва царство Юпитера упрочилось, как ему пришлось испытать две достопамятные войны. Первой была война с титанами, в которой ему огромную помощь оказал Гелиос (Солнце) — единственный из титанов, вставший на сторону Юпитера, второй — война с гигантами, которые были рассеяны молниями Юпитера; после того как они были покорены, Юпитер царствовал совершенно спокойно.

Этот миф, по-моему, является аллегорическим рассказом о происхождении вещей, весьма близким к той философии, которую позднее развивал Демокрит, яснее всех других утверждавший вечность материи и отрицавший вечность нашего мира, в чем он довольно близко подошел к истине божественного глагола, заявляющего, что материя была бесформенной до дней творения. Смысл этого мифа таков. Уран (Небо) — это тот свод, или оболочка,

==261

которая содержит в себе материю; Сатурн же — это сама материя, которая поглощает всю производящую силу своего родителя. Сумма материи постоянно остается одной и той же, и само количество материи не увеличивается и не уменьшается. Волнения же и движения материи производят сначала несовершенные и плохо соответствующие друг другу связи вещей, своего рода эскизы миров, а уже потом с течением времени возникает это здание, которое может поддерживать и сохранять свою форму. Таким образом, первая попытка устройства мира изображается как царство Сатурна, который представлен пожирающим своих сыновей, что обозначает частые распадения связей и непродолжительное существование вещей. Второе распределение материи, вторую стадию становления мира изображает царство Юпитера, который низверг в Тартар все эти беспрерывные и внезапные изменения материи. Тартар и обозначает место беспорядочного смешения. Это место считают расположенным между нижней частью неба и глубинами земли; именно в этом промежутке сосредоточено все изменчивое, хрупкое, все смертное, все, что подвержено разложению. И в течение первого периода возникновения вещей, относящегося к царству Сатурна, Венера не родилась. Ведь до тех пор, пока в универсальной материи раздор сильнее и могущественнее согласия, изменения неизбежно происходят всюду, и даже в самом целокупном здании мира. Так вещи производились до тех пор, пока Сатурн не был оскоплен. Вслед за тем этот способ порождения сменился другим, введенным благодаря Венере: тогда созрело и приобрело силу согласие вещей, и изменения стали происходить только в отдельных частях, оставляя неизменным и незыблемым само мироздание. Рассказывают, однако, что Сатурн был низвергнут и изгнан, но не погиб и не уничтожен; поэтому, по мнению Демокрита, мир может снова впасть в первоначальное состояние хаоса и безвластия, чего, кстати, Лукреций боялся для своего времени: Да отвратит испытанье такое судьбины кормило! И не на деле уж лучше уверимся мы, а рассудком, Что уничтожиться всё с ужасающим грохотом может 9.

И даже тогда, когда мир установился во всей своей массе и силе, все же вначале не было еще покоя. Потому что последовали значительные сдвиги в небесных сферах, остановленные, однако, силой солнца, господствующего на небе, с тем чтобы мир сохранил устойчивое состояние.

 

==262

А затем то же самое произошло и на земле: когда наводнения, бури, ураганы, землетрясения улеглись, наступил наконец более длительный и более спокойный и мирный период согласия вещей. Но об этом мифе можно говорить по-разному: можно утверждать, что миф этот имеет философское содержание, и, наоборот, можно сказать, что философия заключает в себе миф. Ведь, согласно вере, мы знаем, что все это не что иное, как пророчества, уже давно утратившие свой смысл, ибо и материя, и строение мира на самом деле суть творения создателя.

XIII. Протей, или Матери

Поэты рассказывают, что Протей был пастухом у Нептуна, что он был стариком и обладал пророческим даром; предсказателем же он был замечательным, как говорят, «трижды великим». Ибо знал он не только будущее, но и прошлое, и настоящее, так что помимо предсказания будущего он знал все, что случилось в прошедшем, и все тайны настоящего. Жил он в огромной пещере. У него было обычаем около полудня пересчитывать свое стадо тюленей и только потом засыпать. Тот, кто хотел воспользоваться его помощью в каком-нибудь деле, мог добиться этого единственным путем: связав его и сковав цепями. А Протей, чтобы освободиться, превращался в разнообразные и удивительные формы — в огонь, воду, зверей, пока, наконец, не возвращался в свой первоначальный облик.

Смысл мифа, как мне кажется, касается глубочайших тайн природы и свойств материи (conditiones materiae). В лице Протея изображается материя, древнейшее из всего сущего после бога. Материя располагается под сводом неба, как бы под сводом пещеры. Протей — раб Нептуна, потому что всякое действие и всякое распределение происходят в жидком состоянии. Скот же, или стадо Протея, как мне кажется, есть не что иное, как виды животных, растений, минералов, в которых материя как бы разливается и тратит себя, так что, после того как она завершает создание этих видов (как бы исполнив свою работу), она спокойно засыпает и уже, по-видимому, больше не пытается создать другие виды. Это как раз и означает пересчет стада Протеем и наступающий за ним сон. Все это происходит в полдень, а не утром или вечером, т. е. когда наступает подходящее, как бы законное время для создания и формирования видов из должным образом под-

 

==263

готовленной и предрасположенной материи; время это приходится на период между их первыми зачатками и их упадком. Мы достаточно хорошо знаем из священной истории, что материя находилась в таком состоянии как раз перед самым моментом творения; тогда-то в силу того божественного глагола «Да произведет!» материя по воле создателя, а не собственными кружными путями внезапно слилась воедино и, до конца доведя свое дело, установила виды. На этом миф завершает повествование о свободном и несвязанном Протее и его стаде. Ибо Вселенная с ее естественными структурами и системами видов есть облик материи несвязанной, свободной — так сказать, стада материальных творений. Тем не менее, если какой-нибудь опытный служитель природы применит насилие к материи и начнет мучить н терзать ее, будто он поставил своей целью уничтожить ее, то материя в свою очередь (поскольку уничтожение или подлинная гибель материи может совершиться только всемогущим господом), оказавшись в столь затруднительном положении, претерпевает удивительные превращения, принимает различные образы, переходя от одного изменения к другому, до тех пор пока не совершит весь круговорот и не возвратится в прежнее состояние, если только продолжает испытывать воздействие этой силы. Способ связывания, или обуздания, материн при этом более легок и удобен, когда материя заключается в наручники, т. е. в свои крайние пределы. Рассказ же о том, что Протей был предсказателем и знал настоящее, прошедшее и будущее, прекрасно согласуется с природой материи. Ведь для того чтобы познать претерпевания и процессы материи, необходимо понимание в целом всего сущего — и того, что было, и того, что есть, и того, что будет, хотя бы знание это и не распространялось на отдельные частности.

XIV. Мемнон, или Скороспелый

Поэты говорят, что Мемнон был сыном Авроры. Он Носил прекрасные доспехи, его прославляла народная молва. Придя к стенам Трои, он, горя нетерпеливым желанием великих подвигов, вступил в поединок с Ахиллом, храбрейшим из греков, и пал от его руки. Юпитер, скорбя о нем, послал птиц, чтобы они беспрерывными заунывными кликами сопровождали его похороны. Говорят также, что его статуя, когда со озаряли лучи восходящего солнца, издавала жалобный стон.

 

==264

Мне кажется, что миф рассказывает о несчастных исходах великих надежд юношества. Ведь они подобны сыновьям Авроры: чванясь пустой видимостью и чисто внешними вещами, они часто дерзают па то, что превосходит их силы, идут на могучих героев, вызывают их на бой и гибнут в неравной борьбе. Их смерть всегда вызывает безграничную скорбь, ибо нет ничего печальнее среди человеческих судеб, чем безвременно скошенный цвет доблести. Ведь молодость их оборвалась, они не насытились жизнью и еще не возбудили к себе зависти, которая была бы способна смягчить скорбь кончины или умерить сострадание. Более того, не только вокруг их погребальных костров, подобно этим зловещим птицам, летают стенания и плач; нет, эта печаль и скорбь длятся и дальше; и особенно остро возрождается тоска по ним, когда начинаются новые движения, когда замышляются великие деяния, подобные утренним лучам солнца.

00.htm - glava08

XV. Титон, или Пресыщение

Изящный миф существует о Титоне. Его любила Аврора, которая, желая вечно быть с ним, попросила Юпитера, чтобы Титон никогда не умирал, но по женскому легкомыслию она забыла попросить также и о том, чтобы он никогда не состарился. Итак, он был избавлен от смерти, но его настигла страшная и жалкая старость, как это естественно должно было случиться с тем, кому отказано в смерти, а сам он с годами все больше и больше дряхлел. В конце концов Юпитер, сжалившись над его жалкой судьбой, превратил его в цикаду.

Этот гениальный миф представляется мне аллегорическим изображением наслаждения. Оно сначала (как бы на заре жизни) так приятно, что люди желают, чтобы эти радости никогда их не покидали и были бы вечными, забыв о том, что пресыщение и отвращение незаметно подкрадываются к ним, подобно старости. И наконец, когда люди уже физически не могут получать наслаждения, а желание и страсти продолжают жить в них, они обычно утешаются лишь разговорами и воспоминаниями о том, что в молодости доставляло им наслаждение. Мы видим это на примере двух категорий людей — сластолюбцев и военных. Первые любят рассказывать непристойности, вторые — перечислять свои былые подвиги, подобно цикадам, вся сила которых заключена только в голосе.

 

==265

XVI. Жених Юноны, или Непристойность

Поэты рассказывают, что Юпитер, желая овладеть тем или иным предметом своей любви, принимал различные облики: быка, орла, лебедя, золотого дождя. Добиваясь же любви Юноны, он принял облик самый недостойный, вызывающий презрение и насмешки: он превратился в жалкую кукушку, мокрую, трясущуюся от дождя и непогоды, еле живую.

Это мудрый и нравственно глубокий миф. Смысл же его таков: люди не должны слишком любоваться собой, полагая, что их достоинства могут сделать их приятными и дорогими каждому. Ведь все зависит от природы и нравственного облика тех, за кем они ухаживают и кому хотят понравиться: если это люди, не отмеченные сами никакими талантами и достоинствами, а лишь наделенные заносчивым и злобным нравом (то, что представлено в образе Юноны), то—да будет известно таким женихам — им необходимо полностью отрешиться от всех тех своих черт, которые несут в себе хоть малейший намек на достоинство и красоту, и они глубоко ошибаются, если выбирают какой-либо иной путь. И здесь мало одного лишь отвратительного угодничества: они ничего не достигнут до тех пор, пока не превратятся во что-то совершенно отталкивающее и мерзкое.

XVII. Купидон, или Атом

То, что поэтами рассказано о Купидоне, или Амуре, собственно, не может быть отнесено к одному и тому же лицу. Все же это расхождение таково, что можно, не смешивая этих персонажей, говорить об их сходстве. Рассказывают, что Амур был самым древним из богов и даже из всех вещей, за исключением Хаоса, который изображается его ровесником. Однако древние никогда не причисляли Хаоса к числу богов и не называли его богом. У этого Амура вообще не было родителей; правда, некоторые говорят, что он родился из яйца, порожденного Ночью. Сам же он из Хаоса произвел и богов, и все сущее. У пего четыре атрибута; он вечный младенец, он слепой, нагой, вооружен стрелами. Был и другой Амур, самый младший из богов, сын Венеры, на которого переносили атрибуты более старшего и на которого он был вообще чем-то похож.

Миф рассказывает о самой колыбели, самих истоках природы. Этот Амур, как мне кажется, есть стремление,

==266

или побуждение, первичной материи, или, чтобы яснее выразиться, естественное движение атома. Ведь это та самая сила, первоначальная и единственная, которая создает и формирует из материи все сущее. Она вообще не имеет родителя, т. е. не имеет причины, ибо причина — это как бы родитель следствий, а у этой силы вообще не может быть в природе никакой причины (мы не говорим здесь о боге). Ведь нет ничего, что было бы раньше ее самой, следовательно, никакого производящего начала; нет ничего более близкого природе — следовательно, ни рода, ни формы. Поэтому, какова бы она ни была, она положительна и невыразима (surda). И даже если возможно познать способ ее существования (modus) и ее движение (processus), она тем не менее не может быть познана через причину, так как, являясь после бога причиной причин, она сама не имеет причины. И быть может, не следует надеяться, что человеческое познание полностью охватит ее, поэтому полное основание имеет упоминание о яйце, порожденном Ночью. По крайней мере святой философ заявляет так: «Все он сделал прекрасным в свое время и передал мир на их суд, хотя человек не может постигнуть дел, которые бог творит от начала до конца» 10. Ведь общий закон природы, или сила этого Купидона, приданная богом первичным частицам вещей, которая собирает их вместе и, повторяясь и умножаясь, производит все разнообразие вещей,— этот общий закон может лишь коснуться мышления смертных, но едва ли может быть схвачен им. Философия греков, внимательная и проницательная в исследовании материальных начал вещей, в исследовании начал движения (в которых заключена сила всякого действия), оказывается небрежной и бессильной. Ну а в той области, о которой мы говорим здесь, она оказывается и вовсе слепой и не может произнести ни одного внятного слова, ибо мнение перипатетиков о лишении как стимуле материи по существу не идет дальше слов и, скорее, называет явление, чем объясняет его. Те же, кто все это относит к богу, поступают, конечно, прекрасно, по они поднимаются к цели одним скачком, а не постепенно, шаг за шагом. Ведь несомненно, единственный и общий закон, которому подчиняется природа, является субститутом бога; это тот самый закон, о котором в только что цитированном тексте говорится словами: «Содеянное богом от начала до конца». Демокрит же, который глубже рассматривает предмет, наделяет атом определенными размерами и формой и приписывает ему

 

==267

только этого Купидона, или первоначальное движение — простое и абсолютное и вторичное — относительное. Ведь он, собственно, считал, что все движется к центру мира; и то, что обладает большим весом, движется к центру быстрее и, сталкиваясь с тем, что обладает меньшим весом, отбрасывает его и толкает в противоположном направлении. Однако эта теория слишком узка и неприменима ко многим случаям. Ведь, по-видимому, ни круговое движение небесных тел, ни сжатие и расширение объемов не могут быть подведены под этот принцип. Мнение же Эпикура об отклонении атома и произвольном движении — это чистейшие пустяки, оно свидетельствует о незнании предмета. Поэтому слишком верно (больше, чем нам хотелось бы), что этот Купидон окутан ночью.

А теперь рассмотрим его атрибуты. Изящно изображение Купидона в виде вечного крохотного младенца: ведь вещи сложны и велики и имеют возраст; первоначальные же семена вещей, т. е. атомы, малы и остаются в вечном младенчестве. Очень верно и то, что он изображается обнаженным, ибо все сложное для правильно мыслящего представляется как бы замаскированным и одетым и, строго говоря, ничто не является обнаженным, кроме первоначальных элементов вещей. Очень мудрая аллегория заключена в слепоте Купидона. Ведь этот Купидон (каким бы он ни был), по-видимому, почти совсем лишен способности предвидения и продвигается вперед, следуя тому, на что он наталкивается, па ощупь, как это обычно делают слепые'. И тем удивительнее высшее божественное провидение, поскольку из вещей, полностью лишенных способности предвидения и как бы слепых, оно, однако, по определенному судьбой закону создает весь этот прекрасный порядок мира. Наконец, Купидон вооружен стрелами, т. е. сила его такова, что действует па расстоянии. А все, что действует на расстоянии, представляется как бы пускающим стрелы. Ведь всякий, кто признает атом и пустоту (хотя бы он и считал эту пустоту смешанно" с атомами, а не существующей отдельно), неизб'"кпо должен признать силу arova, действующую на расстоянии, ибо если исключить такую силу, то невозможно было бы никакое движение (из-за пустоты, разделяющей их) и все оставалось бы в подпой неподвп:кпости и оцепенении. Что же касается того, м"адш"го Купидона, то вполне закономерно он счптасгся самым младшим из богов, так как он не мог обрсстп силу, до того как были установлены виды. В его изображении аллегория носит

 

==268

уже моральный характер. Но есть, однако, и определенное сходство его с древштм Купидоном. Венера возбуждай т стремление к соединению и порождению потомства вообще; Купидон же, ее сын, внушает этот аффект индивидууму. Таким образом, Венера дает общее влечение, Купидон же возбуждает более конкретное чувство симпатии; первое исходит из более близких причин, второе — из принципов, более глубоких и фатальных и как бы от того древнего Куппдона, от которого зависит любая тончайшая симпатия.

XVIII. Диомед, или Фанатик

Паллада побуждала своего любпмца Диомеда, пользовавшегося великой, исключительной славой, ни за что не щадить Венеру, если он встретится с ней в сражении. Он, и сам готовый к этому, повиновался ей, ранив Венеру в правую руку. Некоторое время этот проступок его оставался безнаказанным, и он, покрытый славой своих деяний, вернулся на родину. Дома ему пришлось испытать немало бед, и он бежал на чужбину, в Италию. Там вначале также все шло достаточно благополучно: он пользовался щедрым гостеприимством царя Давна, получал от него богатые дары, по всей стране были воздвигнуты его статуи. Но первое же несчастье, обрушившееся на народ, среди которого он нашел приют, сразу же заставило Давна подумать о том, что он привел под свой кров человека нечестивого, ненавистного богам, вступившего в борьбу с ними, напавшего с оружием и ранившего богиню, само прикосновение к которой было бы святотатством. Поэтому, чтобы освободить свою родину от скверны, он, презрев закон гостеприимства, ибо закон религии представлялся ему важнее, неожиданно убивает Диомеда, уничтожает его статуи и отменяет все оказываемые ему почести. Никто не смел даже выразить сочувствие столь печальному исходу, а сподвижники и друзья его за то, что они оплакивали смерть своего вождя и все наполняли своими стенаниями, были превращены в каких-то птиц вроде лебедей, которые перед своей смертью издают нежные жалобные зпуки.

Предмет итого мифа редкий и чуть ли не единственный в спслг роде. Ведь ни в одном другом мифе не говорится, чтобы кто-либо из героев, кроме Диомеда, с оружием в руках нападал на кого-либо и.) бсгоз. Во всяком случае мне представляется, что этот миф рисует в лице

 

==269

Диомеда судьбу и образ человека, открыто провозглашающего целью всех своих действий преследование сплои оружпя и насильственное уничтожение какого-либо культа или какой-нибудь религиозной секты, хотя бы даже пустой и незначительной. И хотя древним были неизвестны кровавые религиозные распри (ибо языческим богам не знакомо религиозное рвение, являющееся атрибутом истинного бога), однако мудрость прошлого оказывается столь глубокой и всеобъемлющей, что то, чего они не знали на опыте, они постигали силой своего мышления и воображения. И вот те, кто стремится не исправить и убедить силой разума и пауки, святостью образа жизни, весомостью примеров и авторитета какую-то религиозную секту, хотя бы и пустую, извращенную и бесславную (то, что изображается в образе Венеры), а огнем и мечом, жестокими казнями желают уничтожить и истребить ее,— те, вероятно, побуждаются к этому Палладой, т. е. некоей жестокой мудростью и суровостью суждения, которые помогают им вскрыть обманчивость и лживость такого рода заблуждений; ими движет ненависть к неправому делу и похвальное рвение. На время они достигают громкой славы, и толпа (для которой не может быть приемлема никакая умеренность) прославляет и чуть ли не обожает их как единственных защитников истины и религии (тогда как остальные кажутся ей нерешительными и трусливыми) . Однако слава эта и счастье редко длятся до конца; ведь почти всякое насилие, если даже из-за превратности вещей и избежит скорой гибели, в конце концов терпит поражение. Так что, если случится обстоятельствам измениться и эта секта, подвергавшаяся преследованиям и гонениям, вновь обретет силы и поднимется на борьбу, тогда-то рвение подобных людей и их настойчивость становятся предметом осуждения, само имя их вызывает ненависть, и все былые их почести сменяются презрением. А то, что Диомед был убит своим другом и гостеприимцем, указывает на то, что религиозные раздоры порождают коварство и предательство даже среди самых близких друзей. Рассказ же о том, что не позволяли даже оплакать его гибель и подвергали за это наказанию, напоминает нам, что почти каждое преступление оставляет место для людского сострадания, так что даже те, кто с негодованием осуждает само преступление, тем не менее из человеколюбия жалеют самих преступников и сочувствуют их участи, ибо самое страшное несчастье — лишиться сострадания и сочувствия. Однако, когда речь

 

К оглавлению

==270

пдет о преступлениях протпв религии, об обвинениях в нечестивостп, даже выражение сочувствия таким людям встречается с осуждением и подозрением. С другой стороны, стенания и плач сподвижников Диомеда, т. е. людей, принадлежащих к той же самой секте, придерживающихся тех же самых взглядов, бывают волнующими и как бы сладкозвучными, как песни лебедей, птпп Диомеда. И здесь мы находим замечательную и умную аллегорию: слова осужденных па казнь за религиозные убеждения, произнесенные перед смертью, подобно лебедппой песне, поразительно волнуют сердца людей и глубоко и навечно западают в их душу.

XIX. Дедал, или Механик

В лице Дедала, человека замечательно талантливого, но и гнусного, древние изобразили и мудрость механического искусства, и все то недозволенное и преследующее дурные цели, что существует в этом искусстве. Дедал за убийство своего соученика и соперника жил в изгнании, но его всюду любезно принимали и цари, "и города, и он своим гением создал там множество замечательных произведений во славу богов и для украшения и великолепия городов и общественных мест; особенно же известно его имя благодаря дерзким и запретным его творениям. Ведь именно он воздвиг сооружение, позволившее Пасифее удовлетворить ее похоть и сойтись с быком, так что несчастное и позорное рождение этого чудовища — Минотавра, пожиравшего благородных юношей, обязано преступному мастерству и гибельному таланту этого человека. Он же, покрывая и увеличивая одно зло другим, для охраны этой чумы придумал и выстроил лабиринт — сооружение, омерзительное и нечестивое по своему назначению и в то же время изумительное и великолепное по мастерству. Позднее, чтобы не быть известным лишь злыми делами и создавать не только орудия преступления, ной средства против них, он дал гениальный совет воспользоваться нитью, для того чтобы выбраться из извилин лабиринта. Минос очень строго и настойчиво преследовал этого Дедала, тот же постоянно находил средства уйти от преследований и скрыться. В конце концов он научил своего сына Икара искусству летать, а тот, еще неопытный, желал похвастаться своим искусством и упал с неба в море.

Смысл этой параболы таков. В самом начале ее говорится о том, что всегда поджидает замечательных масте-

 

==271

ров и удивительным образом господствует над ними,— о зависти: ведь нет ни одной категории людей, которая бы сильнее, чем они, страдала от острой, буквально убийственной зависти. За этим следует упоминание о роде наказания, столь неразумно и непредусмотрительно примененного к нему: Додал был осужден на изгнание. Но й ведь у мастеров есть то замечательное преимущество, что почти все народы принимают их с распростертыми объятиями, так что для замечательного мастера изгнание едва ли является наказанием. Люди, принадлежащие к другим группам и сословиям общества, не легко могут занять достойное положение за пределами своей родины; мастера же и художники пользуются всеобщим восхищением у иноземцев, потому что людям присуще в делах ремесла и техники своих соотечественников всегда ценить меньше, чем иностранцев. Очень ясен смысл и всего последующего, где говорится о применении искусств механики: ведь человеческая жизнь многим им обязана, ибо из их сокровищ складывались в значительной мере и обряды религии, и благоустройство гражданской жизни, и, наконец, вся материальная культура; но из того же источника рождаются и орудия похоти, и даже орудия смерти. Если даже не говорить о ремесле сводников, нам прекрасно известно, что все эти утонченнейшие яды, военные орудия и тому подобная мерзость (обязанные своим существованием механическим изобретениям) своей жестокостью н гибельными последствиями намного превосходят самого Минотавра. Великолепна и аллегория лабиринта, изображающая общую природу механики. Ведь вез эти хитроумные и тщательно изготовленные произведения механического искусства могут считаться чем-то вроде лабиринта по тонкости работы, исключительной сложности их конструкции и видимому согласию частей, что делает их недоступными для суждения и позволяет разобраться в них лишь с помощью пути опыта. Не менее удачно и упоминание о том, что тот же самый человек, который придумал лабиринт с его извилинами, указал и нить спасения: ведь механические искусства могут приводить к противоположным результатам, могут и приносить вред, и находить средство исправить его, ибо в их силах развеять свои собственные чары. Недостойные изобретения, а заодно и сами искусства довольно часто преследуются Миносом, т. е. законами, которые осуждают их и запрещают людям пользоваться ими. Тем не менее они продолжают существовать тайно, всюду находя себе при-

 

==272

назад содержание далее



ПОИСК:







© Алексей Злыгостев, дизайн, подборка материалов, разработка ПО 2001–2019
Все права на тексты книг принадлежат их авторам!

При копировании страниц проекта обязательно ставить ссылку:
'Электронная библиотека по философии - http://filosof.historic.ru'
Сайт создан при помощи Богданова В.В. (ТТИ ЮФУ в г.Таганроге)