Библиотека    Новые поступления    Словарь    Карта сайтов    Ссылки





назад содержание далее

Часть 6.

идут в разрез со стремлениями и преобладающими страстями людей. Возьмем рассуждения скупого: пусть на одной стороне будут какие угодно вероятности, а на другой — деньги; легко предвидеть, что перевесит. Думающие только о материальном, подобно земляным валам, выдерживают самые сильные канонады; иногда, быть может, сила ясного довода и на них может произвести некоторое впечатление, но они все-таки стоят твердо и не допускают врага — истину, которая хотела бы взять их в плен или нарушить их спокойствие. Скажите страстно влюбленному человеку, что его обманывают; приведите ему сколько угодно свидетелей неверности его возлюбленной; можно поставить десять против одного, что три ее ласковых слова уничтожат все их показания. Quod volumus, facile credimus — «что совпадает с нашими желаниями, тому легко верить» 89 — это, я думаю, не раз проверено каждым на опыте. И хотя люди не всегда могут открыто отвергать или противиться силе выставляемых против них явно вероятных истин, они не поддаются убеждению. И хотя разум по своей природе становится всегда на ту сторону, где вероятность больше, однако человек властен прекратить и ограничить свои исследования и не позволить себе полного и исчерпывающего изучения рассматриваемого вопроса в тех пределах, которые допускаются характером вопроса. А пока это так, остаются всегда два следующих способа уклониться от самой явной вероятности.

13. Средства уклониться от вероятности. Во-первых, предполагают обман. Во-первых, утверждают, что, так как доводы приводятся на словах (как это по большей части делается), в них может скрываться обман и что в цепи многочисленных выводов некоторые из них могут быть непоследовательными. Очень немногие рассуждения настолько кратки, ясны и последовательны, чтобы в них с достаточной внутренней убежденностью не могло сомневаться большинство человечества, не навлекая на себя упрека в неискренности или неразумности, и от убедительности которых можно было бы освободиться с помощью старинного изречения: non persuadebis etiamsi persuaseris — «хотя я и не могу возразить, но я не уступлю» 90.

1'4. Во-вторых, предполагают доводы в пользу противного. Во-вторых, можно уклониться от явной вероятности и отказаться от согласия с помощью возражения: «Я не знаю всего, что можно сказать в пользу противной позиции. Я, правда, побит; но отсюда не следует, что я должен уступить, не зная, какие силы остаются позади в запасе». Этот

7*

==195

способ уклонения от убеждения настолько широко распространен, что трудно определить, когда человеку совершенно невозможно им воспользоваться.

15. Какие вероятности определяют согласие? Но и этому есть предел. Если человек старательно исследовал все основания вероятности и неправдоподобия, сделал все возможное для добросовестного ознакомления со всеми частностями и подвел для той и другой стороны окончательные итоги, то в большинстве случаев он может прийти к признанию того, на какой стороне находится вероятность для всего в целом; некоторые доводы в рассуждении, являясь предположениями на основании всеобщего опыта, бывают столь убедительны и ясны, а некоторые свидетельства о фактах столь всеобщи, что он не может не согласиться. И мне кажется, мы можем вывести следующее заключение: относительно положений, где при всей важности приводимых доводов есть достаточные основания подозревать обман в словах или существование столь же достоверных и значительных доводов для противной стороны, там согласие, воздержание от него или несогласие есть часто действия произвольные. Но где доводы таковы, что делают это в значительной степени вероятным, и где нет достаточного основания подозревать словесный обман (который можно обнаружить с помощью трезвого и серьезного размышления) или существование столь же сильных, но нераскрытых доводов для другой стороны (а это в некоторых случаях для рассудительного человека может стать ясным из природы самого предмета), там человек, думается мне, взвесив все, едва ли может не согласиться со стороной, которая обнаруживает большую вероятность. Может ли быть вероятным, что беспорядочная смесь типографского шрифта часто будет падать в таком стройном порядке, который отпечатает на бумаге связное рассуждение, или что слепое, случайное соединение атомов, не руководимое разумной силой, часто будет создавать тела каких-нибудь животных? В таких случаях, я думаю, ни один мыслящий человек нисколько не будет в затруднении относительно того, на какую сторону стать, и вовсе не будет колебаться в своем согласии. Если, наконец (когда вещь по своей природе нейтральна и зависит всецело от свидетельских показаний), невозможно предполагать, чтобы против факта имелись такие же беспристрастные свидетельства, как за него, что можно узнать путем исследования (например, жил ли семнадцать веков тому назад в Риме такой человек, как

 

==196

Юлий Цезарь), то в таких случаях, я думаю, ни один разумный человек не может отказать в своем согласии; оно скорее с необходимостью следует за такими вероятностями и присоединяется к ним. В других, менее ясных случаях, я думаю, человек властен воздержаться от согласия и, быть может, довольствоваться имеющимися доводами, если они благоприятны для мнения, соответствующего его влечению или интересу, и таким образом воздержаться от дальнейших изысканий. Но чтобы человек дал свое согласие той стороне, которая, он видит, имеет меньшую вероятность, это, мне кажется, совершенно нереально, сделать это столь же невозможно, как поверить в то, что какая-нибудь вещь вероятна и невероятна в одно и то же время.

16. Когда в нашей власти воздержаться от согласия? Подобно тому как познание не более произвольно, нежели восприятие, так и согласие, думается мне, находится в нашей власти не более, нежели познание. Когда соответствие двух идей представляется нашему уму непосредственно или при содействии разума, я не могу отказаться воспринять его, а также не могу избежать познания, все равно как не могу не видеть предметы, на которые бросаю взгляд при дневном свете. Я не могу не согласиться с тем, что после надлежащего изучения нахожу наиболее вероятным. Но если мы не можем помешать ни познанию, когда воспринято соответствие, ни согласию, когда вероятность ясно выявляется после надлежащего рассмотрения всех ее мерил, то мы можем помешать и познанию и согласию путем прекращения наших исследований и неприменения наших способностей к поискам истины. В противном случае незнание, заблуждение или неверие никогда нельзя было бы ставить в вину. Таким образом, в некоторых случаях мы можем помешать своему согласию или воздержаться от него. Но может ли человек, сведущий в новой или древней истории, сомневаться в существовании Рима или Юлия Цезаря? Правда, есть миллионы истин, в знании которых человек не заинтересован или может считать себя незаинтересованным. Например, был ли король Ричард III 91 горбат или нет? Или был ли Роджер Бэкон 92 математиком или волшебником? В подобных случаях, когда согласие не имеет никакого значения для чьих-либо интересов и от него не зависит никакой поступок и никакие дела, не удивительно, что ум присоединяется к общему мнению, или соглашается с первым встречным. Такие мнения имеют столь мало веса и значения, что, подобно пылинкам в луче солнца, очень редко останавливают на себе внимание. Они появля-

 

==197

ются там как бы случайно, и ум дает им свободу носиться. Но когда ум считает, что положение имеет значение, что согласие или несогласие влечет за собой важные последствия и что от выбора правильной стороны или отказа от нее зависит добро или зло, а ум серьезно берется за исследование и изучение вероятности, тогда, я думаю, не в нашей власти выбирать ту сторону, которая нам нравится, если только между сторонами видна явная разница. В таком случае, я думаю, большая вероятность определяет согласие и нельзя уклониться от согласия и признания истины там, где воспринимается большая вероятность, так же как нельзя уклониться от познания истины там, где воспринимается соответствие или несоответствие двух идей.

Если это так, то основой заблуждения являются неверные критерии вероятности, так же как основой порока — неверные критерии добра.

17. В-четвертых, авторитет. В-четвертых, о четвертом и последнем неверном мериле вероятности, которое держит в незнании или заблуждении больше людей, чем все остальные вместе взятые, я упомянул в предыдущей главе. Я имею в виду согласие с общепринятыми мнениями, с мнениями наших друзей или партии, окружающих [нас людей] или всей страны. Сколько на свете людей, у которых нет другого основания для своих мнений, кроме предполагаемой честности, учености или многочисленности людей с такими же убеждениями? Как будто честные и ученые люди не могут заблуждаться или как будто истина устанавливается решением большинства! Тем не менее большинство удовлетворяется этим. «Это мнение засвидетельствовано почтенной стариной; оно дошло до меня с удостоверением прежних веков, и я поэтому могу без опасений принять его; другие люди держались и держатся того же самого мнения (это все, что можно сказать), и поэтому будет разумно для меня принять его». Между тем принимать мнения на основании таких мерил менее извинительно, нежели устанавливать их с помощью орла и решки. Все люди подвержены заблуждению, и большинство людей во многих вопросах испытывают искушение заблуждаться под влиянием страсти или интереса. Если бы мы могли видеть тайные побуждения, влиявшие на известных и ученых людей и на вожаков партий, мы нашли бы, что не всегда они ради самой истины принимали учения, которые ими признавались и защищались. Достоверно по крайней мере одно: нет такого нелепого мнения, которое нельзя было бы принять на этом основании. Нельзя назвать

 

==198

заблуждения, у которого не было бы своих последователей. И у человека никогда не будет недостатка в кривых путях, если он будет считать себя на верном пути всюду, где будут следы других, по которым можно идти.

18. У людей не столько заблуждений, как это представляют себе. Но, несмотря на большой шум относительно заблуждений и мнений, я должен отдать человечеству справедливость и сказать: «У людей не так уж много заблуждений и неверных мнений, как обычно предполагают». Не потому, чтобы я думал, что люди принимают истину, а потому в действительности, что относительно учений, из-за которых они поднимают такой шум, они вообще не имеют никаких мыслей, никаких мнений. Если бы кто-нибудь немного расспросил сторонников большинства существующих в мире сект, то он обнаружил бы, что у них нет своего мнения о тех предметах, в которых они проявляют столько усердия; и еще менее было бы у него оснований думать, будто они приняли какие-то мнения на основе изучения доводов и явной вероятности. Они решились пристать к партии, в которую были вовлечены воспитанием или интересами, и здесь, подобно рядовым солдатам в армии, проявляют свое мужество и усердие сообразно с указаниями вождей, никогда не изучая и даже не зная дела, за которое они сражаются. Если жизнь человека показывает, что он не обращает серьезного внимания на религию, то почему мы должны думать, что он ломает себе голову над воззрениями своей церкви и беспокоится об исследовании оснований того или другого учения? С него достаточно, если он слушается своих вождей, готов словом и делом поддержать общее дело и этим заслужить одобрение лиц, могущих оказать ему доверие, предпочтение или покровительство в данном обществе. Так люди становятся последователями и защитниками таких мнений, в которых их никогда не убеждали, к которым они никогда не обращались и которые никогда даже не приходили им в голову. И хотя нельзя сказать, что невероятных или ошибочных мнений на свете меньше, чем имеется, однако достоверно то, что людей, действительно соглашающихся с такими мнениями и ошибочно принимающих их за истину, на свете меньше, чем это себе представляют.

 

==199

 

00.htm - glava22

Глава двадцать первая О РАЗДЕЛЕНИИ НАУК

1. Три разряда. Все, что может находиться в пределах человеческого разумения, есть либо, во-первых, природа вещей, как они существуют сами по себе, их отношения и способ их действия, либо, во-вторых, то, что человек в качестве разумного и свободного деятеля должен делать для достижения какой-нибудь цели, в особенности счастья, либо, в-третьих, пути и способы, которыми достигается и сообщается знание того и другого. Согласно с этим, я думаю, науки можно собственно разделить на три следующих разряда.

2. Во-первых, Physica. Во-первых, познание вещей, как они сами существуют, их строения, свойств и действий, причем я имею в виду не только материю и тело, но также и духов, у которых точно так же, как у тел, есть своя природа, свое строение и деятельность. Это я называю в несколько более широком смысле слова цхуфкЮ, или «натурфилософия». Цель ее — чисто умозрительная истина. Все, что может доставить человеческому уму такую истину, принадлежит к этому разделу, будет ли то сам бог, ангелы, духи, тела или какие-то их свойства, как число, форма и т. д.

3. Во-вторых, Practica. Во-вторых, рсбкфйкЮ, умение правильно прилагать наши силы и действия для достижения благих и полезных вещей. Наибольшее значение в этой области имеет этика, представляющая собой попытку найти такие правила и мерила человеческих действий, которые ведут к счастью, а также [найти] способы их применения. Цель здесь не чистое умозрение и не познание истины, но справедливость и соответствующее ей поведение.

4. В-третьих, узмйщфйкЮ. В-третьих, следующий раздел можно назвать узмйщфйкЮ, или «учение о знаках». И так как наиболее обычные знаки — это слова, то семиотику довольно удачно называют также лпгйкЮ — «логика». Задача логики — рассмотреть природу знаков, которыми ум пользуется для уразумения вещей или для передачи своего знания другим. Так как рассматриваемые умом вещи, за исключением его самого, не присутствуют в разуме, то ему непременно должно быть представлено что-нибудь другое в качестве знака или в качестве того, что служит представителем рассматриваемой вещи,— это и есть идеи. А так как совокупность идей, составляющих мысли какого-то человека, не может быть открыта непосредственному взору

 

К оглавлению

==200

другого человека и так как копить их нельзя нигде, кроме памяти, хранилища не очень надежного, то поэтому, чтобы сообщать наши мысли друг другу, а также запоминать их для собственного употребления, необходимы также знаки для наших идей. В качестве таковых всего удобнее оказались и потому всего употребительнее членораздельные звуки. Вот почему рассмотрение идей и слов как великих орудий познания составляет не подлежащую пренебрежению часть в рассуждениях того, кто обозревает человеческое познание во всем его объеме. И если бы они были взвешены отдельно и рассмотрены как следует, они, быть может, дали бы нам логику и критику, отличную от той, с которой мы были знакомы до сих пор.

5. Это есть первичное разделение предметов познания 93. Это есть, на мой взгляд, первичное и наиболее общее, а также естественное деление предметов нашего знания. Ибо человек может направлять свои мысли только либо на рассмотрение самих вещей — для открытия истины; либо на вещи, которые находятся в его собственной власти, т. е. на свои собственные действия,— для достижения собственных целей; либо на знаки, которыми ум пользуется в том и другом случае, и на упорядоченное их расположение — для более ясного познавания (informatin) . Так как все эти три области, а именно вещи, поскольку познаваемы сами по себе, действия, поскольку они зависят от нас, способствуя достижению счастья, и правильное употребление знаков в интересах познания, различны tot coelo M, то я и счел их тремя великими областями интеллектуального мира, совершенно раздельными и отличными друг от друга.

 

==201

00.htm - glava23

ОБ УПРАВЛЕНИИ РАЗУМОМ

Quid tarn temerarium, tamque indignum sapientis gravitate atque constantia, quani aut falsum sentire, aut quod non satis explorate perceptum sit, et cognitum, sine ulla dubitatione defendere? Cicero. De Natura Deorum, lit). I 1

1. Введение. Последняя инстанция, к которой человек прибегает, определяя свое поведение, есть его разум, ибо хотя мы различаем способности души и признаем верховенство за волей как действующим началом, однако истина в том, что человек, как деятельное существо, решается на то или другое волевое действие, основываясь на каком-либо предварительном знании, имеющемся в разуме, или на его видимости. Ни один человек не принимается за что бы то ни было, не опираясь на то или иное мнение, которое служит для него мотивом действия; какими бы способностями он ни пользовался, им постоянно руководит разум, хорошо или плохо осведомленный, проливая свет, которым он обладает: этим светом, истинным или ложным, управляются все деятельные силы человека. Сама воля, какой бы абсолютной и бесконтрольной люди ее ни считали, никогда не выходит из повиновения велениям разума2. Храмы имеют свои священные изображения, и мы видим, какое влияние они всегда имели на значительную часть человечества. Но, поистине, идеи и образы в человеческих душах являются теми невидимыми силами, которые постоянно ими управляют и которым все души без исключения с готовностью подчиняются. Поэтому в высшей степени важно весьма тщательно заботиться о разуме, чтобы правильно вести его в поисках знания и в его актах суждения.

Логика, которой ныне пользуются, так долго господствовала в качестве единственной преподаваемой в университетах науки управления разумом при изучении искусств и наук, что если высказать предположение, что правила, которые служили ученому миру в течение последних двух или трех тысячелетий и на которые ученые уповают, нисколько не жалуясь на их дефекты, недостаточны, чтобы руководить разумом, то это, пожалуй, было бы принято как стремление к новизне. И я не сомневаюсь, что такая попытка была бы осуждена, как проявление

 

==202

тщеславия и самонадеянности, если бы она не была оправдана авторитетом великого лорда Веруламского 3, который, не следуя рабски за мнением, будто наука не может быть подвинута дальше того, чем она была, потому лишь, что фактически она не двигалась в течение многих веков, не успокоился на ленивых похвалах и одобрениях того, что есть, лишь потому, что оно есть, но, расширив свой ум, устремил его на то, чем она может быть. В предисловии к своему «Новому Органону» он говорит о логике следующее: «Qui summas dialecticae partes tribuerunt, atque inde fidissima scientiis praesidia comparai·! putвrunt, verissimи et ptimи viderunt intellectum humanum, sibi permissum, merito suspectum esse debere. Verum infirmior omninф est inal medicina; нес ipsa mali expers. Siquidem dialectica, quae recepta est, licet ad civilia et artes, quae in sermone et opinione positae sunt, rectissime adhibeatur; naturae tarnen subtilitatein longo intervallo non attingit, et prensando quod non capit, ad errores potius stabiliendos, et quasi figendos, quam ad viani veritati aperiendam valuit» 4.

«Te,— говорит он,— кто приписывал столь большое значение логике, вполне справедливо и правильно понимали, что небезопасно предоставлять разум самому себе, не направляя его никакими правилами. Но средство не исправило вреда, а само стало его частью: ибо возникшей таким образом логике, вполне пригодной в гражданских делах и в тех искусствах, предметом которых являются речь и мнение, все же весьма недостает тонкости, свойственной действительным произведениям природы; и, пытаясь схватить то, чего она не может достичь, она служила скорее закреплению и утверждению ошибок, чем открытию пути к истине». И поэтому немного дальше он говорит: «Necessario requiritur ut melor et perfectior mentis et intellectыs humani usus et adoperatio introducatur» («Необходимо ввести лучшее и более совершенное применение и употребление души и разума»).

2. Способности (Parts). У людей существует, и это видно, большое разнообразие умов, и природные конституции людей создают в этом отношении такие различия между ними, что искусство и усердие никогда не бывают в состоянии эти различия преодолеть; по-видимому, в самой природе одних людей не хватает той основы, на которой они могли бы достичь того, чего легко достигают другие. Среди людей одинакового воспитания существует большое неравенство способностей. Американские леса,

==203

как и афинские школы, порождают в среде одного и того же племени (kind) людей с различными способностями. Хотя это так, я все-таки думаю, что большинство людей далеко не достигают того, чего они могли бы достигнуть в иной для них [возможной] мере, вследствие небрежного отношения к своему разуму. [Знание] нескольких правил логики считается в этом случае достаточным для тех, кто претендует на высшую степень совершенства; однако я думаю, что есть много природных дефектов разума, поддающихся исправлению, но они упускаются из виду и совершенно оставляются без внимания. Не трудно заметить, что люди допускают при упражнении и совершенствовании этой способности души очень много ошибок, которые препятствуют их успехам и оставляют их в невежестве и заблуждении на всю жизнь. На некоторых из этих ошибок я остановлюсь в своем дальнейшем изложении и постараюсь указать подходящие средства их исправления.

3. Рассуждение. Помимо отсутствия определенных идей, а также проницательности и навыка в нахождении и приведении в порядок посредствующих идей5 люди допускают по отношению к своему разуму три ошибки, мешающие этой способности оказывать те услуги, которые она может оказывать и для которых она предназначена. И тот, кто размышляет над действиями и рассуждениями людей, обнаруживает, что эти недостатки весьма часты и заметны.

1. Первый недостаток присущ людям, которые вообще редко рассуждают, но поступают и думают так, как им указывает пример других — родителей, соседей, служителей церкви и прочих, кого им угодно избрать предметом своей слепой веры, избавив себя от труда и беспокойства самостоятельного мышления и исследования.

2. Второй недостаток свойствен людям, которые ставят на место разума чувство и, решив, что именно оно должно управлять их поступками и аргументами, пользуются собственным разумом и прислушиваются к разуму других людей лишь в той мере, в какой это соответствует их настроению, интересу или пристрастию. Эти люди, как всякий может заметить, обычно довольствуются словами, для которых нет соответствующих отчетливых идей, хотя в других случаях эти же люди, когда подходят к вопросу беспристрастно, оказываются не лишенными способности разумно рассуждать и слушаться голоса разума, поскольку тогда у них нет тайной наклонности, мешающей подчиняться ему.

 

==204

3. Третий сорт людей состоит из тех, которые охотно и искренне следуют разуму; но за недостатком того, что можно назвать широким, здоровым и разносторонним умом, они не охватывают всего, что относится к вопросу и что может иметь значение для его решения. Мы все близоруки и очень часто видим только одну сторону дела; паше поле зрения не охватывает всего, что имеет связь с целым. От этого недостатка, я думаю, никто не свободен. Мы видим только частично, и знание наше только частично; поэтому нет ничего удивительного в том, что мы делаем неправильные выводы из наших неполных посылок. Это могло бы научить самого чванливого почитателя собственных талантов, что [очень] полезно беседовать и советоваться с другими, даже с теми, которые уступают ему в способностях, сообразительности и проницательности: ведь поскольку нет человека, который бы видел все, и поскольку мы вообще смотрим на одну и ту же вещь различно — соответственно, если можно так выразиться, различными позициями по отношению к ней,— то нет ничего нелепого в мысли и ничего унизительного в попытке узнать, не обладает ли другой такими понятиями о вещах, которые от нас ускользнули и которые наш разум, познакомившись с ними, использовал бы. Способность рассуждать редко или никогда не обманывает тех, кто полагается на нее; ее выводы, на чем бы они ни строились, очевидны и определенны. Но нас чаще всего, если не исключительно, сбивает с верного пути то обстоятельство, что принципы, из которых мы выводим заключение, и основания, на которых мы строим наше рассуждение, неполны: упущено что-то такое, что следовало принять в расчет, чтобы сделать рассуждение правильным и точным. В связи с этим нетрудно себе представить, каким большим и почти бесконечным преимуществом пользуются перед нами ангелы и отдельные духи 6, которые, в различной степени возвышаясь над нами, могут обладать более обширными способностями. Может быть, некоторые из них, имея точное и совершенное представление о всех конечных вещах, попадающих в сферу их рассмотрения, способны во мгновение ока свести воедино все рассеянные и почти бесконечные отношения этих вещей. Душа, таким образом вооруженная, имеет основание быть спокойной за достоверность своих выводов!

Указанным выше дефектом мы можем объяснить и тот факт, что иные мыслящие и занимающиеся наукой люди, которые правильно рассуждают и любят истину, не имеют

 

==205

больших достижений в своих изысканиях ее. Заблуждение и истина перемешаны в их умах; их заключения необоснованны и дефектны, и они весьма часто ошибаются в своих суждениях. Причина в том, что они общаются с людьми одного сорта, читают книги одного сорта и склонны выслушивать мнения только одного сорта: истина в том, что они отгораживают себе в интеллектуальном мире маленький Гесем 7, где, по их мнению, только и светит свет и день несет им свое благословение, в то время как остальная часть этого огромного пространства для них закрыта ночным мраком и они избегают близко подходить к ней. Они ведут в некоем маленьком заливчике оживленные сношения с знакомыми им корреспондентами; замыкаясь в эти границы, они с достаточной ловкостью оперируют товарами и продуктами того уголка, которым довольствуются, но не отваживаются пуститься в великий океан знания, чтобы ознакомиться с богатствами, накопленными природой в других местах, не менее подлинными, не менее солидными и не менее полезными, чем те, которые достались на их долю; они в полном восторге от изобилия и довольства своего маленького уголка, в котором для них сосредоточилось все, что есть хорошего в мире. Те, которые живут замкнувшись таким образом на своей тесной территории, не желая выглянуть за пределы, отведенные для их исследований случаем, самомнением или ленью, и отгораживаясь от понятий, рассуждений и достижений остального человечества, во многом похожи на обитателей Марианских островов, которые, будучи отрезаны обширным пространством моря от всякого общения с обитаемыми частями земного шара, считали себя единственным народом в мире. И хотя их скудные жизненные удобства не дошли до применения огня, с которым их не так давно познакомили испанцы при своих плаваниях из Акапулько в Манилу 8, они, несмотря на нужду и невежество почти во всем, считали себя счастливейшим и мудрейшим народом вселенной даже после того, как узнали от испанцев о существовании многих народов, богатых знаниями, искусствами и удобствами жизни, о которых они не имели никакого понятия. Тем не менее, я думаю, никто не станет считать их глубокими натуралистами или основательными метафизиками; никто не подумает, что даже самый сообразительный из них обладает широкими взглядами в этике или политике; и никто не предположит, что даже самый способный из них ушел в своем разумении дальше знания немногих предметов его острова и тех соседних островов, которые образуют

 

==206

район его сношений (commerce). Ведь отсюда еще достаточно далеко до той широты ума, которая украшает душу, отдающуюся исканию истины и пользующуюся для этого науками, и до свободного возникновения мнений и взглядов мыслящих людей всяких направлений. Пусть поэтому люди, действительно желающие постичь то, что каждый на словах желает постичь, а именно истину во всем ее объеме, не суживают своего поля зрения и не закрывают его мраком. Пусть люди не думают, что вся истина содержится только в тех науках, которые [именно] они изучают, и в тех книгах, которые [только] они читают. Отвергать заранее мнения других людей, не ознакомившись с ними,— это значит не доказывать темноту последних, а только самому впадать в слепоту.

«Все испытывайте, хорошего держитесь» 9 — таково божественное правило, указанное отцом света и истины, и трудно понять, каким иным путем можно прийти к истине и овладеть ею, если не копать и не разыскивать ее, как золото и скрытый клад. Но тот, кто делает это, должен выкопать много земли и мусора, прежде чем добудет чистый металл, который обычно бывает перемешан с песком, галькой и грязью; но золото тем не менее есть золото, и оно обогатит человека, который тратит усилия на то, чтобы найти и выделить его. Нет также никакой опасности, что он будет обманут этой смесью: у каждого человека есть пробный камень, если только он хочет пользоваться им, для отличения настоящего золота от того, что лишь блестит, истины — от ее видимости. И действительно, полезное применение этого пробного камня — нашего природного разума нарушается и вовсе оказывается бесплодным только из-за горделивой предвзятости, надменной самонадеянности и сужения умственного кругозора. Отсутствие упражнения, которое было бы обращено на весь объем постигаемых вещей, ослабляет и угашает в нас эту благородную способность. Проследите и посмотрите сами, не так ли обстоит дело. Деревенский поденщик обладает обыкновенно лишь незначительными крупицами знаний, потому что его идеи и понятия ограничены тесными рамками его убогого общения и труда; ремесленник провинциального городка стоит несколько выше его; носильщики и мастеровые больших городов превосходят обоих. Деревенский джентльмен, оставив латынь и ученость в университете, уезжает в свою родную усадьбу и приобщается к кругу своих соседей, людей одного с ним типа, которые находят удовольствие лишь в охоте и попойках; только в их кругу он

 

==207

и вращается, только с ними он и ведет беседы, и он не выносит общества, в котором говорят о чем-либо другом, кроме того, что подскажут вино и разгул. Подобный патриот, сформировавшийся столь счастливым способом совершенствования, не преминет, как мы видим, проявить себя выдающимися решениями в качестве судьи квартальных

"10 ^

сессии , а также даст блестящие доказательства своего политического искусства, если сила его кошелька и партии выдвинет его на более заметное место. Для такого джентльмена, конечно, ординарный завсегдатай столичной кофейной — настоящий государственный человек, настолько же превосходящий его, насколько человек, бывающий в Уайтхолле п и при дворе, стоит выше обыкновенного лавочника.

Пойдем немного дальше. Вот человек, весь ушедший в скорлупу сектантского рвения и веры в непогрешимость своей секты и не желающий притронуться к книге или вступить в спор с кем-либо, склонным усомниться кое в чем из того, что для этого человека является священным. Другой смотрит на религиозные расхождения с беспристрастным и справедливым равнодушием и, вероятно, находит, что ни одна из [сект] не является во всем безупречной. Эти различные течения и системы созданы людьми и поэтому содержат в себе ошибки, так как людям свойственно ошибаться: и у тех людей, с которыми он расходится во взглядах и против которых он, пока у него не открылись глаза, питал общее предубеждение, он встречает теперь намного больше, чем он раньше знал или мог себе представить, такого, что говорит в их пользу. Кто же из этих двух будет с большей вероятностью судить правильно о наших религиозных разногласиях и окажется ближе к истине, к которой стремятся будто бы все? Все эти люди, которых я привел в виде примера и которые так неодинаково вооружены истиной и столь неодинаковы по уровню знания, обладают, как я думаю, одинаковыми природными способностями. Все различие между ними сводится к тому, что были различны по объему поля деятельности их разума, использовавшиеся для собирания сведений и насыщения мозга идеями, понятиями и наблюдениями, которыми занимался бы их ум и с помощью которых формировался бы их разум.

Мне могут возразить: «Кого же хватит на все это?» Я отвечу: таких людей больше, чем можно себе представить. Всякий знает, каково его настоящее дело и чего люди могут с основанием ожидать от него в связи с тем направлением, которое он дает своей личности. Он обнаружит, что

 

==208

у него/будет достаточно времени и возможностей, чтобы запастись всем необходимым для соответствия этим ожиданиям, если только не захочет вследствие узости духа лишить себя тех вспомогательных средств, которые имеются под руками. Я не говорю, что, для того чтобы быть хорошим географом, нужно посетить каждую гору, каждую реку и каждый мыс и залив на всем пространстве земли, осмотреть здания и измерить земли, как будто собираясь сделать покупку. Однако всякий должен признать, что тот, кто часто путешествует по какой-либо стране и пересекает ее по всем направлениям, будет знать ее лучше, чем тот, кто, подобно лошади, вертящей жернова на мельнице, беспрестанно ходит по кругу или не покидает тесных пределов одного-двух полей, радующих его. Тот, кто запросит лучшие книги по каждой науке и познакомится с важнейшими авторами различных философских и религиозных направлений, убедится, что ознакомление с воззрениями человечества по самым важным и сложным вопросам вовсе не требует бесконечных трудов. Пусть он свободно упражняет свой разум и интеллект в таких широких границах, и его дух окрепнет, его восприимчивость расширится, способности усовершенствуются; и свет, который отдаленные и рассеянные части истины будут бросать одна на другую, настолько поможет его суждению, что он редко будет делать значительные ошибки и не упустит случая предъявить доказательство ясности мысли и обширности познаний. По крайней мере это единственный известный мне способ надлежащим образом усовершенствовать разум в полную меру его способностей и единственный способ отличить друг от друга две вещи (более разных вещей в мире я не знаю) : логика крючкотвора и разумного человека. Необходимо лишь, чтобы тот, кто желает дать такой размах своему уму и направить свои поиски истины во все стороны, непременно установил в своем уме определенные идеи всего, что занимает его мысль, и обо всем, что он получает от других — будь то из сочинений или бесед, судил самостоятельно и непредубежденно: не следует допускать, чтобы о красоте или безобразии чужого мнения мы судили, исходя из нашего уважения или предубеждения в отношении данного человека.

4. О практике и привычках. Мы рождаемся на свет со способностями и силами, позволяющими делать почти все,— во всяком случае, [эти способности] таковы, что могут повести нас дальше, чем можно себе легко представить; но только упражнение этих сил может сообщить нам

 

==209

умение и искусство в чем-либо и вести нас к совершенству. В хлебопашце средних лет едва ли возможно воспитать манеры и речь джентльмена, хотя его тело так же пропорционально сложено, его члены так же гибки и его природные способности нисколько не ниже. Ноги танцмейстера и пальцы музыканта производят правильные и восхищающие нас движения как бы естественно, без помощи мысли и без усилий. Предложите им поменяться ролями, и они тщетно будут стараться производить подобные же движения не приученными к ним членами, и потребуется продолжительное время и длительная практика, чтобы они смогли достигнуть хоть в некоторой степени должной ловкости. Какие невероятные, поразительные, на наш взгляд, телодвижения проделывают канатные плясуны и акробаты! Не только в этих, но почти во всех видах физического (manual) искусства разнообразные движения столь же удивительны: я называю здесь лишь такие случаи, которые люди отмечают как удивительные, ибо на этом основании они платят деньги за зрелище. Все эти движения, вызывающие удивление и недоступные, почти непостижимые для зрителей, в них не практиковавшихся, являются лишь простым результатом упражнения, усердия людей, чьи тела ничем особенным не отличаются от тел изумленных зрителей.

С душой (mind) дело обстоит так же, как с телом: практика делает ее тем, что она есть; и даже в отношении таких преимуществ, которые рассматриваются как природные дарования, мы при внимательном исследовании убедимся, что они в большой своей части являются продуктом упражнения и доведены до высокой степени развития только путем повторных действий. Одни люди отличаются способностью к веселой шутке, другие умением кстати рассказать анекдот или забавную историю. Люди склонны считать это чисто природным дарованием, тем более что это не приобретается посредством правил, и те, которые выделяются подобным даром, никогда не занимаются специальным изучением этого предмета как какого-то искусства, которому можно научиться. Но вместе с тем верно и то, что первая какая-нибудь удачная острота, кому-либо понравившаяся и доставившая ее автору похвалу, поощряет его к повторению, направляет его мысли и старания в эту сторону, так что в конце концов он незаметно приобретает в этом навык, сам не зная как; и то, что всецело приписывается природе, в гораздо большей мере оказывается результатом упражнения и практики. Я не отрицаю,

К оглавлению

==210

что часто природные задатки дают первый толчок к этому, но без их применения и упражнения никогда далеко не уйдешь; только практика доводит духовные силы, как и физические, до совершенства. Немало подлинных поэтических дарований погребается под деловыми занятиями и никогда не приносит плодов, ибо не усовершенствуется. Мы видим, что манера разговаривать и рассуждать даже об одном и том же предмете неодинакова при дворе и в университете, и тот, кто пройдется только от Вестминстерхолла 12 до Биржи, найдет разницу в характере и манере разговора; между тем нельзя же думать, что все, кому выпала судьба работать в Сити, родились с одними способностями, а те, которые воспитывались в университете или юридических корпорациях, с другими.

Все это я говорю лишь с той целью, чтобы показать, что различия, которые можно наблюдать в разуме и способностях людей, обусловливаются не столько природными задатками, сколько приобретенными привычками. Смешон был бы тот человек, который задумал бы сделать хорошего танцора из деревенского работника, перевалившего за пятидесятилетний возраст; не больший успех будет иметь и тот, кто попытается заставить правильно рассуждать или красиво говорить человека того же возраста, никогда в этом не практиковавшегося, хотя бы перед ним выложили свод самых лучших правил логики и ораторского искусства. Никто еще ничему не научился, слушая или запоминая правила; практика должна укоренить привычку действовать, не думая о правилах; и вы так же мало можете надеяться с помощью лекции и инструкции по живописи и музыке экспромтом создать хорошего живописца и музыканта, как и создать последовательного мыслителя или строгого логика при помощи набора правил, показывающих ему, в чем заключается правильное рассуждение.

Так как дефекты и слабость человеческого разума, как и других способностей, проистекают от недостатка правильного использования наших духовных сил, то я склонен думать, что обычно неправильно вину приписывают природе и что часто, когда люди жалуются на недостаток способностей, причина между тем состоит в недостаточном их совершенствовании. Мы очень часто видим людей достаточно умелых и сообразительных в торговых делах, а если вы начнете рассуждать с ними о религии, они оказываются полными тупицами.

5. Идеи. Я не буду здесь, в рассуждении, посвященном правильному руководству разумом и его у совершенство ва-

 

==211

нию, повторять о необходимости иметь ясные и определенные идеи и именно их делать объектом мышления, а не поставленные вместо них звуки, а также о необходимости точно фиксировать значение слов, которыми мы пользуемся или для себя самих при наших изысканиях истины, или в рассуждениях о ней с другими. Об этих помехах нашему разуму при поисках знания я уже достаточно распространялся в другом месте 13, так что здесь нет надобности что-либо еще говорить об этом предмете.

6. Принципы. Есть другая ошибка, которая останавливает или сбивает с пути людей при усвоении знаний. О ней я также говорил 14; однако здесь необходимо еще раз на ней остановиться, с тем чтобы исследовать эту ошибку до конца и обнаружить ее источник. Ошибка эта заключается в привычке удовлетворяться принципами, которые не являются самоочевидными, а очень часто даже и верными. Встречаются нередко люди, которые в своих мнениях опираются на основания не более достоверные и не более прочные, чем те выводы, которые на них построены и приняты ради [оправдания] самих посылок. Вот примеры подобных оснований: основатели и руководители моей партии — хорошие люди, следовательно, доктрина их правильна; это мнение секты, которая заблуждается, следовательно, оно ложно; это давно принято людьми, следовательно, это правильно; или — это ново и, следовательно, ложно.

Эти и многие другие подобные положения, которые ни в коей мере не являются мерилами истины и лжи, большинство людей делает своими образцами, приучая свой разум судить на их основании. Не удивительно поэтому, что, привыкши определять истину или ложь с помощью таких неправильных мерил, они принимают заблуждение за достоверность и весьма категоричны в вещах, для суждения о которых у них нет никакого основания.

Всякий, кто претендует на обладание хотя бы крупицей разума, должен будет при проверке любой из этих ложных максим признать их несостоятельность. Да он бы и не принял их, если бы они были высказаны людьми, с которыми он расходится в образе мыслей. И тем не менее вы можете увидеть, что, даже убедившись в их несостоятельности, ими продолжают пользоваться и при ближайшем же случае снова строят свои рассуждения на тех же основаниях. Разве не возникает при этом мысль, что люди, которые руководствуются такими неправильными мерилами даже после того, как они убедились, что на них нельзя положиться, добровольно обманывают самих себя и вводят в за-

 

==212

блуждение свой собственный разум? Однако эти люди не так уж заслуживают порицания, как можно подумать с первого взгляда, ибо я думаю, что весьма многие рассуждают подобным образом вполне искренне и вовсе не с целью обманывать себя и других. Они убеждены в том, что говорят; они думают, что их мнение содержит истину, хотя в другом подобном же случае они убедились в обратном. Но люди были бы сами себе противны и их презирали бы другие, если бы они принимали мнения без всякого основания и держались таких мнений, в пользу которых они не могли бы привести никаких доводов. Наш ум должен иметь какое-либо основание — правильное или ложное, твердое или зыбкое, чтобы на него опираться; и, как я уже заметил в другом месте 15, он принимает какое-либо положение только после того, как тут же как можно скорее подыщет гипотезу, на которой можно было бы его обосновать: до тех пор он остается беспокойным и неуверенным. Так наши свойства располагают нас к тому, чтобы правильно пользоваться нашим разумом, если бы мы только хотели следовать склонностям нашей природы должным образом.

В некоторых важных вопросах, особенно религиозных, не позволительно всегда колебаться и сомневаться; люди должны принять и исповедовать те или другие догматы. И было бы постыдно, и, более того, было бы противоречием (слишком тягостным, чтобы чья-либо душа могла постоянно нести его бремя), если бы человек, искренне заявляющий о своей убежденности в истинности какой-либо религии, в то же время не умел бы привести никакого довода в пользу своей веры или высказать что-либо в доказательство преимущества данного мнения перед любым другим. Поэтому люди должны пользоваться теми или иными принципами; а такими принципами могут быть лишь те, которые они имеют и с которыми они умеют обращаться. Утверждать же, что у них нет искреннего убеждения в этих принципах, что они не опираются на принципы, которыми пользуются, значило бы вступать в противоречие с опытом и утверждать, что люди не заблуждаются, в то время как мы сами на это жалуемся.

Если так, возразят мне, то почему же люди не пользуются надежными и неоспоримыми принципами вместо того, чтобы опираться на такие основания, которые могут обмануть их и которые очевидным образом служат для подтверждения заблуждения в такой же мере, как и истины? На это я отвечу, что причина, по которой люди не пользуются лучшими и более надежными принципами,

==213

заключается в том, что они не умеют ими пользоваться. Но это неумение проистекает не от недостатка природных способностей (ибо тех немногих людей, которые страдают этим дефектом, следует оправдать), а от недостаточного их употребления и упражнения. Немного найдется людей, которые с юности приучились к строгому рассуждению, к тому, чтобы через длинную цепь выводов прослеживать зависимость истины от ее отдаленнейших принципов и придерживаться этой связи. И в том, что человек, не приученный частой практикой к такому применению своего разума, оказывается неспособным обратить свой ум на это в зрелом возрасте, так же мало удивительного, как и в том, что человек, никогда в том не практиковавшийся, не может сразу начать гравировать или рисовать, плясать на канате или писать красивым почерком.

Мало того, большинству людей это настолько чуждо, что они даже не замечают в себе этого недостатка; они выполняют обычное дело своей профессии, так сказать, механически, как они его заучили; а если они терпят когда-нибудь неудачу, то приписывают ее чему угодно, только не недостатку понимания или умения, так как в этом отношении они (не зная лучше ничего другого) считают себя безупречными. Если же интерес или прихоть привлекают их мысль к какой-либо теме, то и о ней они всегда рассуждают на свой лад; лучше или хуже, но это соответствует их привычкам, и это есть лучшее из того, что они знают. Поэтому, когда их манера рассуждать вводит их в ошибку, которая соответственным образом отражается на их делах, они приписывают это несчастному случаю или чужой ошибке, но отнюдь не тому, что у них самих не хватило понимания: этого никто в себе не замечает и на это никто не жалуется. [Считается], что неудачи в делах могут быть вызваны чем угодно, только не недостатком правильного мышления и суждения. Человек не видит в себе таких дефектов и уверен, что достаточно хорошо осуществляет свои планы по собственному разумению или по крайней мере осуществил бы их, если бы не возникшие на его несчастье препятствия, над которыми он не властен. Таким образом, удовлетворяясь этим неполным и весьма несовершенным применением своего разума, он никогда не затрудняет себя поисками методов усовершенствования своего ума и живет всю свою жизнь, не имея никакого представления о строгом рассуждении, построенном на непрерывной связи длинной цепи выводов из надежных исходных оснований — таких, которые необходимы для того, чтобы разобраться и уяснить

 

==214

большую часть тех спекулятивных истин, в которые большинство людей, как они сами признают, верят и в которых они в высшей степени заинтересованы. Я не буду здесь останавливаться на том, о чем я вскоре буду иметь повод поговорить со всей настойчивостью и обстоятельностью, а именно на том, что во многих случаях один ряд выводов не может привести к удовлетворительному результату, а приходится исследовать и сопоставлять много различных и противоположных дедукций, прежде чем удается составить правильное суждение по существу вопроса 16. Чего же можно ожидать от людей, которые никогда не видят надобности в такого рода рассуждениях, а если и видят, то не знают, как приступить к ним и как их выполнить? С таким же успехом вы можете предложить земледельцу, который еле знаком с цифрами и никогда не подсчитывал суммы из трехзначных чисел, чтобы он представил длинный коммерческий счет и подвел правильный итог.

Что же делать в таком случае? Я отвечаю: мы должны всегда помнить, что, как я уже говорил выше, наши душевные способности совершенствуются и делаются полезными для нас таким же способом, как и наши тела. Вы хотите, чтобы человек хорошо писал или рисовал, танцевал или фехтовал или выполнял искусно и легко какую-нибудь другую ручную работу? Какой бы силой и подвижностью, какой бы гибкостью и ловкостью он ни обладал от природы, никто не будет ожидать от него умения, если он не упражнялся в соответствующей работе и не затратил времени и труда на подготовку и приспособление своей руки или другого телесного органа к этим движениям. Так же обстоит и с душой: если вы хотите, чтобы человек хорошо рассуждал, вы должны приучать его с ранних лет упражнять свой ум в изучении связи идей и в прослеживании их последовательности. Ничто не способствует этому в большей степени, чем математика, которую поэтому должны, по моему мнению, изучать все, кто имеет время и возможность,— не столько для того, чтобы сделаться математиками, сколько для того, чтобы стать разумными существами, ибо хотя мы все называем себя разумными существами, потому что рождаемся способными стать таковыми, если захотим, однако мы можем по справедливости сказать, что природа закладывает в нас только задатки к этому. Мы родимся, с тем чтобы стать, если мы захотим, разумными существами, но только практика и упражнения делают нас таковыми, и мы действительно являемся таковыми лишь постольку, поскольку к этому привели усердие и прилежа-

 

==215

ние. И потому всякий, кто присмотрится к тому, какие заключения делают люди в непривычных для них областях мышления, должен будет убедиться, что не все они разумны.

Но это нелегко заметить, поскольку в своих частных делах каждый так или иначе мыслит, что достаточно для того, чтрбы назвать его разумным человеком. Но ошибка заключается в том, что тот, кто оказывается рассудительным в одном, признается таковым и во всем остальном, и думать или говорить иначе считается столь несправедливой обидой и столь бессмысленным осуждением, что никто не решается на это. Это похоже на унижение человека, умаление достоинства его природы. Правда, человек, который хорошо рассуждает о чем-либо одном, обладает умом, способным от природы и в других областях рассуждать хорошо с той же или, может быть, даже большей силой и ясностью, если бы только он соответственным образом применял свой разум. Но верно также и то, что, кто сегодня умеет хорошо рассуждать об одних предметах, тот вообще не в состоянии сегодня же рассуждать о других, хотя через год он, может быть, будет в состоянии это сделать. Однако в тех случаях, когда мыслительная способность изменяет человеку и не служит ему орудием рассуждения, мы не можем сказать о человеке, что он разумен, как бы он ни был способен стать таковым со временем и благодаря упражнению.

Попробуйте поговорить с людьми, получившими скудное и плохое образование, мысли которых никогда не шли дальше лопаты и плуга и которые не знали ничего, кроме обычной нудной работы поденщика. Попробуйте вывести мысли такого человека, привыкшего много лет двигаться по одной тропинке, из той узкой сферы, в которую они были заключены в течение всей его жизни, и вы убедитесь, что он не более способен рассуждать, чем почти полный кретин. В отношении большинства людей вы можете убедиться, что всеми их мыслями управляют одно-два правила, на которых непосредственно основываются их выводы, этими правилами, верными или ложными, они до сих пор руководствовались. Отнимите у них эти правила, и они совершенно растеряются: привычные компас и путеводная звезда потеряны, и разум их окажется в полном тупике. Поэтому такие люди или сейчас же возвращаются к своим старым максимам, которые для них являются основаниями всей истины, и не считаются ни с какими доводами, обнаруживающими их слабость; или же, если они отказываются от

 

==216

этих максим и изгоняют их из своего разума, они вместе с ними отказываются от всякой истины и дальнейшего исследования и решают, что такой вещи, как достоверность, вообще] не существует. Если же вы попытаетесь расширить их мысли и направить их на более отдаленные и надежные принципы, то они или затрудняются в усвоении этих принципов, или, если оказываются в состоянии их понять, не знают, как ими пользоваться; ибо они не имеют навыка [в построении] длинных дедукций из отдаленных принципов и не в состоянии с ними справиться.

Так что же, значит, разум взрослых людей никогда по может совершенствоваться или расширяться? Я не говорю этого; но вот что, мне думается, можно сказать: это недостижимо без усердия и прилежания, требующих больше времени и труда, чем могут этому уделить взрослые люди с определившимся укладом жизни; поэтому это очень редко делается. А это [положение о] способности достигать указанной цели только путем практики и упражнения возвращает нас к тому, что я установил раньше, а именно что только практика совершенствует наш ум так же, как и тело, и что мы должны ожидать чего-либо от нашего разума только в той мере, в какой он совершенствуется посредством привычки.

Не все жители Америки рождаются с худшими умственными способностями, чем европейцы, хотя мы видим, что никто из первых не достигает таких успехов в искусствах и науках. И среди детей бедного поселянина тот, кто благодаря счастливой случайности получил образование и вышел в люди, бесконечно превосходит способностями остальных, между тем как, если бы он оставался дома, эти способности по-прежнему были бы у него на таком же уровне, как и у его братьев.

Тот, кому приходится иметь дело с юными учащимися, особенно при занятиях математикой, может заметить, как постепенно раскрывается их ум, и именно только благодаря упражнению. Иногда они задерживаются надолго на каком-либо доказательстве, и не потому, что у них нет желания или прилежания, а потому, что они действительно не улавливают связи между двумя идеями, той связи, которая как нельзя более ясна тому, чей разум более изощрен упражнением. То же самое может быть и со взрослым человеком, начинающим изучать математику. Его разум вследствие недостатка упражнения часто становится в тупик перед любым простым вопросом; но он, который сейчас так затрудняется, после того как уяснит себе связь, сам

 

==217

удивляется, что, собственно, могло его остановить в столь простой вещи.

7. Математика. Я упомянул о математике как о способе приучить ум к точному и последовательному мышлению. Я не хотел этим сказать, что, по моему мнению, всем людям необходимо быть глубокими математиками; я лишь считаю, что, усвоив тот способ рассуждения, к которому неизбежно приобщает ум эта наука, люди способны будут переносить его в другие области знания, с которыми им придется иметь дело. Ибо при всякого рода рассуждении с каждым отдельным аргументом следует обращаться как с математическим доказательством: нужно прослеживать связь и зависимость идей, пока ум не доберется до источника, к которому они восходят, и пока он не будет способен обозревать всю цепь связей. Хотя при проверке вероятности одна такая последовательная связь еще недостаточна, чтобы служить для обоснования суждения, как [это было бы] в демонстративном знании.

Там, где истина устанавливается одним доказательством (by one demonstration), дальнейшего исследования не требуется. Но в тех случаях, когда мы имеем дело только с вероятностью и не существует доказательства для установления бесспорной истины, недостаточно проследить лишь один аргумент до его источника и рассмотреть его сильную и слабую стороны, но необходимо, исследовав таким путем все аргументы с обеих сторон, сопоставить их между собой, и, уже подведя итог, разум решит, какой вывод для него приемлем.

Этот способ рассуждения, к которому разум должен приучиться, настолько отличается от того, которым пользуются необразованные люди, что даже ученые иногда, видимо, имеют о нем весьма слабое представление или не имеют никакого. Оно и неудивительно, ибо приемы ведения диспутов в школах совершенно уводят от этого метода, сосредоточивая внимание на каком-нибудь частном аргументе, успехом которого определяется истина или ложь в обсуждаемом вопросе и устанавливается победа за оппонентом или его противником: это то же самое, что подводить баланс счета с помощью одной суммы, приписываемой или списываемой, когда есть сотня других, которые следовало бы принять в расчет.

Поэтому хорошо было бы приучить умы людей к вышеуказанному методу, и притом с ранних пор, для того чтобы они не строили своих мнений на одной какой-либо точке зрения, когда для получения цельной картины требуетс

 

==218

такое множество других, которые должны быть приняты в расчет прежде, чем можно составить правильное суждение. Это расширяло бы их ум и сообщало бы надлежащую свободу их разуму, что в свою очередь не давало бы им впадать в заблуждения, к которым приводят предубеждение, лень или поспешность; ибо никто, мне думается, не одобрит придания разуму такого направления, которое уводит его от истины, хотя бы оно и было самым модным и распространенным.

На это мне, пожалуй, возразят, что для того, чтобы управлять разумом таким образом, как я предлагаю, от каждого человека потребуется быть ученым, вооруженным всем арсеналом знания и изощренным во всех методах рассуждения. На это я отвечу, что людям, располагающим временем и средствами для достижения знания, стыдно не знать о тех вспомогательных средствах и той помощи для усовершенствования разума, которые можно использовать, а к этим именно людям — прошу это заметить — я здесь главным образом и обращаюсь. Мне думается, что те, кого усердие и способности предков избавили от необходимости постоянно гнуть спину, чтобы было чем наполнить желудки, должны отдавать часть своего досуга заботе о голове и расширять ум при помощи опытов и усилий во всех родах и предметах рассуждения. Я уже раньше упоминал о математических науках, из которых алгебра дает разуму новые вспомогательные средства и новые точки зрения. Если я рекомендую эти науки, то, как я уже сказал, не для того, чтобы сделать каждого человека основательным математиком или глубоким знатоком алгебры; я лишь считаю, что изучение их должно принести громадную пользу даже взрослым людям. Во-первых, убеждая людей на опыте, что для того, чтобы кто-либо научился правильно рассуждать, ему недостаточно только обладать способностями, которые его удовлетворяют и которые достаточно хорошо служат ему в обычных делах. Изучая эти науки, всякий увидит, что, какого бы высокого мнения он ни был о своем разуме, последний может изменить ему во многих вещах, и даже в самых простых. Это изучение отучает от того самомнения, которым отличается в этом отношении большинство людей, и люди не будут столь склонны думать, что их умы не нуждаются для своего расширения во вспомогательных средствах и что остроту и проницательность их разума нечем дополнить.

Во-вторых, изучение математики показало бы им необходимость выделять при рассуждении все отчетливые

 

==219

идеи и рассматривать отношения, существующие между теми из них, которые касаются данного вопроса, и отбрасывать и совершенно не принимать в расчет тех идей, которые не относятся к рассматриваемому положению. Это, безусловно, требуется для правильности рассуждения также и в других областях, а не только в тех, которые занимаются количеством, хотя в первом случае это требование не так легко соблюдать и оно не так тщательно выполняется. В тех областях знания, в которых, как полагают, доказательство не играет никакой роли, люди рассуждают как бы с плеча (lump) ; и если им удается на основе наскоро составленного и путаного мнения или частичного рассмотрения создать видимость вероятности, то обыкновенно они этим удовлетворяются, особенно если это происходит на диспуте, где хватаются за каждую соломинку и выставляют напоказ все, что только можно притянуть для придания правдоподобия аргументу. Но только тот ум в состоянии найти истину, который ясно различает все части по отдельности и, опуская то, что вовсе не относится к делу, строит свой вывод на основании совокупности всех данных, могущих каким-либо образом на него повлиять. Другая, не менее полезная привычка, которую можно приобрести, занимаясь математическими доказательствами, заключается в том, что последние приучают ум к длинной цепи выводов; но об этом я уже упоминал и не стану здесь возвращаться к этому предмету.

Что касается людей, средства и время которых более ограниченны, то знания, которые могли бы быть для них достаточны, вовсе не так обширны, как можно бы думать, и поэтому упомянутое выше возражение к ним не относится.

Никто не обязан знать все. Знание и наука — вообще занятие лишь тех, кто пользуется довольством и досугом. Люди, которые имеют определенные занятия, должны понимать их; и не будет ничего неразумного или .невозможного в утверждении, что они должны уметь правильно думать и рассуждать о том, что является их повседневным занятием. Думать, что они к этому неспособны, значило бы ставить их на один уровень с животными и приписывать им тупость, выводящую их из круга разумных созданий.

8. Религия. Кроме своих определенных занятий, необходимых для поддержания жизни, каждый заинтересован в будущей жизни, о которой он обязан заботиться. Это направляет мысли каждого человека к религии, и здесь для него особенно важно понимать и рассуждать правильно: люди не могут быть освобождены от обязанности правильно

 

К оглавлению

==220

понимать термины и создавать общие понятия, относящиеся к религии. У христиан один день в неделю помимо других дней отдыха дает для этого достаточно времени (даже при отсутствии других часов досуга), лишь бы только они пожелали воспользоваться этим временем, свободным от повседневного труда, и заняться усовершенствованием в этом знании с таким же усердием, какое они часто проявляют в очень многих других, бесполезных вещах, и лишь бы нашелся кто-либо, кто, приноравливаясь к их различным способностям, поставил их на правильный путь к приобретению этого знания. Природный склад ума христиан такой же, как и у других людей, и если бы их хоть немного поощряли и должным образом помогли им, то было бы обнаружено, что их разум нельзя считать не приспособленным для восприятия религиозного знания. Ведь имеются примеры очень простых людей, которые возвысили свой ум до большой восприимчивости и понимания религии. Хотя этих примеров не так уж много, как можно было бы пожелать, однако они в достаточной мере свидетельствуют, что и этот общественный слой вовсе не должен непременно отличаться грубым невежеством, и вместе с тем показывают, что если проявить должную заботу о них, то можно гораздо большее количество людей сделать разумными существами и христианами (ибо вряд ли можно считать действительными христианами тех, которые, нося это имя, не знают даже основных принципов этой религии). И если я не ошибаюсь, принадлежащие к реформированной религии французские крестьяне (класс людей, несущих гораздо более тяжелое бремя нужды и бедности, чем поденщики в Англии) 17 в последнее время поняли ее гораздо лучше и умеют свидетельствовать в ее пользу лучше, чем люди более высокого положения у нас.

Но даже если решить, что низший класс людей должен оставаться обреченным на животную тупость в вещах, которые ближайшим образом касаются их (для чего я не вижу никакого основания), то людям с более свободными средствами и более широкого образования непростительно с пренебрежением относиться к своему разуму и не стараться пользоваться им как следует, правильно направляя его в познании тех вещей, ради которых разум главным образом дан им. Во всяком случае, людей, которым значительные состояния предоставляют возможность и вспомогательные средства для усовершенствования, не так уже мало, и, если бы люди правильно использовали свои способности и изучали собственный разум, можно было бы

 

==221

рассчитывать на мощное развитие знаний всякого рода, и в особенности того знания, которое наиболее важно и раскрывает широчайшую перспективу.

9. Идеи. Внешние материальные предметы, которые постоянно навязываются нашим чувствам и овладевают нашими влечениями, не могут не наполнять наши головы живыми и прочными идеями этого рода. Здесь наш ум не нуждается в том, чтобы его побуждали к накоплению большого запаса: предметы сами навязываются достаточно настойчиво и обыкновенно воспринимаются в таком изобилии и удерживаются так тщательно, что в душе не хватает места и внимания для других идей, более полезных и нужных для нее. Поэтому, чтобы сделать разум способным к такому рассуждению, о котором я говорил выше, необходимо позаботиться о том, чтобы наполнить его нравственными и более отвлеченными идеями, ибо последние сами не навязываются чувствам, а должны быть созданы для разума. Однако люди обыкновенно настолько нерадиво относятся к своему интеллекту, ни в чем, как они склонны думать, не нуждающемуся, что я боюсь, умы большинства людей менее снабжены такими идеями, чем принято думать. Люди часто пользуются словами; как же можно заподозрить, что у них нот идей? То, что я сказал в третьей книге моего «Опыта» 18, избавляет меня от необходимости отвечать на данный вопрос. Но чтобы убедить людей в том, насколько важно, чтобы их умы были снабжены прочно заложенными в них абстрактными идеями, разрешите мне задать вопрос: каким образом человек в состоянии будет узнать, обязан ли он быть справедливым, если он но утвердил в своем уме идеи обязанности и справедливости, поскольку знание [здесь] состоит лишь в восприятии соответствия или несоответствия указанных идей? То же самое можно сказать обо всем остальном, что касается нашей жизни и нравов. И если люди затрудняются усмотреть совпадение или несовпадение двух углов, которые, не претерпевая изменения, находятся перед их глазами на чертеже, то им почти невозможно будет воспринять это в идеях, не получающих других чувственных воплощений, в которых бы они фигурировали перед умом, помимо звуков. А ведь с последними идеи не имеют никакого сходства и .поэтому должны быть сами по себе ясно фиксированы в душе, если мы хотим составить о них ясное суждение. Это, следовательно, одна из первых вещей, которыми должна заняться душа для правильного управления разумом, без чего он не может быть способен правильно рассуждать

 

==222

об этих предметах. Но как в отношении этих, так и в отношении всех других идей следует заботиться о том, чтобы они не таили в себе никакой непоследовательности, чтобы они обладали реальным существованием, когда реальное существование предполагается, и чтобы они не были простыми химерами, существование которых является плодом одной лишь фантазии.

10. Предрассудок. Каждый готов жаловаться на предрассудки, сбивающие с правильного пути других людей и другие партии, как будто он сам совершенно свободен от них. В этом все упрекают друг друга; следовательно, все согласны, что это недостаток и помеха знанию. В чем же в таком случае заключается лекарство? Единственно в том, чтобы каждый оставил в покое чужие предрассудки, а изучил бы свои собственные. Обвиняя других, никто не признается в собственном недостатке. Каждый на один и тот же манер отбрасывает обвинение обратно и этим очищается. Единственный способ устранить из мира эту важную причину невежества и заблуждения заключается в том, чтобы каждый беспристрастно разобрался в себе самом. Если другие не обращаются как следует со своим умом, то разве это превращает наши заблуждения в истину? И разве это обстоятельство должно заставить меня полюбить мои заблуждения и заниматься самообманом? Если кому-нибудь нравится иметь бельма на глазах, то разве это должно удерживать меня от того, чтобы снять их со своих глаз как можно скорее? Каждый высказывается против слепоты, а между тем люди почти влюблены в то, что помрачает их зрение и не допускает в их ум тот ясный свет, который должен вести его к истине и знанию. Ложные или спорные положения, принимаемые в качестве бесспорных максим, затемняют истину для тех, кто на них опирается. Таковы обычно предрассудки, внушенные воспитанием, партией, почтением, модой, интересом и др. Это тот сучок, который всякий видит в глазу ближнего своего, не замечая бревна в своем собственном. Ибо где тот человек, который был бы всегда готов добросовестно исследовать свои собственные принципы и посмотреть, таковы ли они, чтобы выдержать испытание? А между тем это одна из первых задач, которой должен был бы заняться и добросовестно отдаться всякий, кто желает правильно вести свой разум в поисках истины и знания.

Тем, кто пожелал бы отделаться от этой великой помехи знанию (ибо для них только я и пишу), сбросить с себя власть предрассудка, этого великого и опасного обманщи-

 

==223

ка, облекающего ложь видимостью истины и так ловко ослепляющего людские умы, чтобы держать их в темноте, внушая им веру, будто они больше видят, чем те, кто не смотрит их глазами,— тем я укажу следующий признак, по которому можно распознать предрассудок. Кто крепко держится какого-либо мнения, тот должен предполагать (если он не желает осудить самого себя), что его убеждение построено на хороших основаниях, что он принимает его лишь в той мере, в какой его принуждает к этому очевидность истины, которой он держится, и что только аргументы, а не предрасположенность или прихоть делают его столь уверенным и определенным в своих взглядах. И вот, если он после всех этих заверений не выносит никакого противоречия своему мнению, если он не в состоянии даже терпеливо выслушать, а еще менее изучить и взвесить аргументы другой стороны, то разве этим самым он не признает открыто, что им владеет предрассудок и что он желает не очевидной истины, а безмятежного обладания каким-то ленивым предубеждением и дорогим его сердцу предвзятым мнением? Ибо если его утверждение хорошо защищено, как он заявляет, очевидностью, и он видит, что оно истинно, то почему ему бояться проверки? Если бы его мнение покоилось на крепком основании, если бы аргументы, которые подтверждают его и которые сделали это мнение приемлемым для него, были ясны, хороши и убедительны, то зачем было бы бояться ему проверки их доказательности? Тот, чье согласие определяется чем-то выходящим за пределы доказуемости, проявляет эту неумеренность в своей приверженности только в силу предрассудка и фактически признает это, когда отказывается выслушать возражения. Тем самым он заявляет, что ищет не доказательности, а спокойного наслаждения своим мнением, в которое он влюблен, заранее осуждая, не выслушав и не разобравшись, все, что ему противоречит. Что это такое, как не предрассудок? «Qui aeqnum statuent, parte inaudita altйra, etiamsi aequum statuent, haud aequus f lient»

Кто желает в этом случае реабилитировать себя как приверженца истины, не допускающего предубеждения или пристрастия, которые могли бы свести его с правильного пути, тот должен делать две вещи, не совсем обычные и не совсем легкие.

11. Беспристрастие. Во-первых, он не должен быть привержен к какому-либо [одному] мнению, т. е. не должен желать, чтобы оно было правильным, раньше, чем убедится, что это так. Тогда ему и не нужно будет желать

 

==224

этого, ибо то, что ложно, не может заслуживать нашего расположения, и нам не следует желать, чтобы оно стало на место истины и получило силу истины (что, однако, бывает чаще всего). Люди привязываются к известным взглядам только из почтения и привычки; они думают, что должны их поддерживать, что иначе все погибнет, хотя никогда не исследовали оснований, на которых эти взгляды покоятся, сами не разобрались в них и не в состоянии разъяснить их другим. Мы должны ревностно бороться за истину, но раньше должны удостовериться, что это — истина; в противном случае мы боремся против бога, который является богом истины, и творим дело дьявола, который является отцом и распространителем лжи; и как бы ни было горячо наше рвение, оно не может служить для нас извинением, так как здесь перед нами очевидная предвзятость (prejudice).

12. Проверка. Во-вторых, он должен делать то, что ему может показаться очень мало привлекательным, [что он, может быть], считает делом ненужным или непосильным для себя: он должен проверять, действительно ли истинны его принципы или нет и насколько уверенно он может опереться на них. Я не берусь определить, какие люди реже встречаются — те, у которых есть решимость, или те, у которых есть умение это делать; но я уверен, что именно это должен делать каждый, кто заявляет, что любит истину и не желает себя обманывать. Такой самообман — более верный путь к тому, чтобы остаться в дураках, чем воздействие софистики других. Мы всегда расположены (и даже находим в том удовольствие) дурачить самих себя, но бываем недовольны, когда другие потешаются над нами или сбивают нас с толку. Неумение, о котором я здесь говорю,— это не природный недостаток, который делает людей неспособными к проверке своих принципов. Для неспособных правила о том, как управлять своим разумом, бесполезны; но такие случаи очень редки. Большинство людей — те, кто пострадал вследствие плохой привычки никогда не упражнять своих мыслей. Их умственные способности из-за отсутствия деятельности почти отмерли и потеряли тот размах и силу, которые природа сделала для них достижимыми путем упражнения. К этому способны все те, кто в состоянии усвоить первые правила простой арифметики и кого можно научить подсчитывать обыкновенную сумму, если только они приучили свой ум рассуждать. Но тот, кто совершенно пренебрег таким упражнением своего разума, будет вначале очень далек от этого

8 Джон Лвкк, т. 2

==225

умения и так же мало подготовлен к этому, как мало подготовлен человек, не практиковавшийся в счете, к ведению торговой книги; а может быть, он найдет даже странным и то, что от него этого требуют. Тем не менее надо признать неправильным применение нашего разума, когда мы строим наши воззрения (в тех вещах, относительно которых нам важно знать истину) на принципах, могущих вводить нас в заблуждение. Мы принимаем наши принципы случайно, на веру, никогда не исследовав их; а вслед за этим, основываясь на предположении, что принципы истинны и убедительны, проникаемся верой в целую систему. На деле же что это такое, если не детская постыдная бессмысленная доверчивость?

В указанных двух вещах и заключается та свобода разума, которая необходима разумному созданию и без которой разум перестает быть подлинным разумом, а именно: 1) в беспристрастном отношении ко всякой истине, под чем я понимаю приятие истины и любовь к ней как к истине, а не любовь, подсказываемую какими-либо другими соображениями и проявляемую раньше, чем мы узнали, что это истина; 2) в проверке наших принципов и в отказе принимать в качестве таковых какие-либо положения и строить что-либо на них раньше, чем мы полностью не убедились, как разумные создания, в их основательности, правильности и достоверности. Мы имеем перед собой самомнение, фантазию, сумасбродство, что угодно, только не разум, если последний принуждается принимать и разделять такие мнения, авторитетность которых определяется не их собственной убедительностью, причем воспринятой, а не воображаемой, а чем-то другим. Это справедливо называется обманом, и из всех обманов это худший и опаснейший, ибо здесь мы обманываем самих себя, что является более сильным обманом, чем любой иной; притом мы обманываем себя в той области, из которой следует с величайшей тщательностью устранить всякий обман. Люди склонны сильно осуждать того, кто беспристрастен в своих мнениях, особенно в области религии. Я боюсь, что в этом корень большого заблуждения и еще худших последствий. Быть беспристрастным в вопросе о том, какое из двух мнений правильно,— это значит обладать правильным складом ума, предохраняющим последний от самообмана и располагающим его к беспристрастному исследованию в указанном смысле, пока он не сделает все, что в его силах, для нахождения истины; а это — единственно прямой и надежный путь к ней. Но безразличное отношение к тому,

==226

усваиваем ли мы истину или ложь, открывает широкую дорогу к заблуждению. В этом повинны именно те, кто не подходит беспристрастно к вопросу о том, какое мнение истинно; они без всякой проверки полагают, что мнение, которого они держатся, есть истина, и ввиду этого считают, что должны ревностно стоять за него. Эти люди, как это ясно выражается в их горячности и страстности, неравнодушны к собственным мнениям, но они, мне думается, очень равнодушны к тому, правильны ли их мнения или ложны, так как они не в состоянии перенести какие бы то ни было сомнения или возражения, сделанные против их мнения. У них самих, очевидно, такие сомнения или возражения никогда не возникали, и, ни разу не проверив своих мнений, они не знают и не заинтересованы (хотя должны быть) знать, истинны они или ложны.

Таковы обычные и наиболее распространенные ошибки, которых люди при правильном управлении своим разумом должны, по моему мнению, избегать или исправлять и которые особенно должны учитываться при обучении. Поскольку дело касается знания, задача обучения заключается, по моему мнению, не в том, чтобы довести учащегося до полного усвоения всех наук или даже одной из них, а в том, чтобы сообщить уму ту свободу, то предрасположение и те привычки, которые бы сделали его способным в ходе дальнейшей жизни овладеть любой областью знания, которой он займется или которая ему понадобится.

В этом, и только в этом, состоит сообщение правильных принципов, а не в том, чтобы внушать почтение и благоговение к определенным догмам, которые носят благозвучное название принципов, но часто так далеки от истинности и очевидности, присущих принципам, что должны быть отброшены как ложные и ошибочные. А нередко бывает так, что люди, получившие подобное образование, вступив в свет и убедившись, что они не могут придерживаться принципов, принятых и усвоенных таким образом, отказываются от всяких принципов и становятся полными скептиками, равнодушными к знанию и добродетели.

Бывают разные изъяны и слабости разума, проистекающие либо от природного склада души, либо от усвоенных дурных привычек и препятствующие его успехам в познании. При обстоятельном изучении души их нашлось бы, пожалуй, столько же, сколько телесных болезней; каждая из [слабостей] в известной степени парализует и ослабляет разум и поэтому требует внимания и лечения. На некоторых из них я здесь остановлюсь, чтобы побудить людей,

 

==227

особенно тех, которые додают знание своим главным занятием, заглянуть в самих себя и проверить, не относятся ли они терпимо к некоторым своим недостаткам и не допускают ли они некоторых неправильностей при пользовании своей интеллектуальной способностью, что вредит им в поисках истины.

13. Обобщения. Частные факты, несомненно, служат теми основаниями, на которых строятся наши гуманитарные и естественные науки (our civil and natural knowledge). Польза, которую разум получает от них, заключается в том, чтобы извлекать из них выводы, которые могли бы служить постоянными правилами познания, а следовательно, и практики. Ум часто не извлекает той пользы, которую он должен был бы извлекать из сведений, содержащихся в трудах авторов по гражданской или естественной истории, вследствие того, что он слишком поспешно или слишком медлительно формулирует свои выводы из тех частных фактов, которые содержатся в указанных сообщениях.

Есть люди, которые очень усердно занимаются чтением, но это мало способствует их успехам в знании. Они находят удовольствие в читаемых рассказах и, возможно, способны их пересказывать, но во всем, что читают, они не видят ничего, кроме занятных рассказов; не размышляя над тем, что они читают, не делая для себя выводов из того, они очень мало обогащаются всей этой массой частных фактов, которые или проходят через их разум, или накапливаются в нем. При этом процессе постоянного чтения и набивания головы фактами мысль их дремлет; так как они ничего не переваривают, это ничего в результате не дает им, кроме груды сырых материалов.

Если их память хорошо удерживает воспринятое, можно сказать, что они обладают материалом для знания; но последний, подобно строительному материалу, не приносит никакой пользы, если ему не находят применения, а оставляют лежать в виде беспорядочной груды.

Противоположность им представляет другая категория людей, которые не получают пользы от фактического материала вследствие совершенно противоложного способа обращения с ним. Они склонны делать общие выводы и строить аксиомы на основании каждого частного факта, с которым сталкиваются. Они извлекают так же мало истинной пользы из истории, как и первые. Мало того, отличаясь торопливым и деятельным духом, они получают от нее больше вреда, [чем первое], ибо, когда мышление

 

==228

человека управляется неверным правилом, это хуже, чем если оно обходится без всяких правил; заблуждение приносит деятельному человеку гораздо больше вреда, чем невежество — медлительному и вялому. Лучше, кажется, поступают те, кто, не примыкая к этим двум крайностям и иногда воспринимая материал и полезные указания из единичных фактов, удерживают их в своем уме, чтобы судить о них на основании того, что они найдут в истории в подтверждение или опровержение своих несовершенных выводов. Будучи же оправданы достаточной и осторожной индукцией от частных фактов, эти выводы могут быть установлены в качестве правил, пригодных для того, чтобы на них опереться. Тот, кто не продумывает таким образом прочитанного, только загружает свой ум сумбурными рассказами, пригодными для того, чтобы развлекать ими других в зимние вечера; тот же, кто возводит каждый факт в принцип, будет страдать от обилия противоречивых выводов, способных лишь смутить и сбить его с толку, когда он станет их сопоставлять между собой, или ввести его в заблуждение, если он поддастся влиянию того из них, который ему больше нравится, в силу новизны или какого-нибудь другого каприза.

14. Пристрастие. Рядом с ними можно поставить тех людей, которые позволяют своим природным темпераментам и одолевающим их страстям влиять на их суждения, в особенности на суждения о людях и вещах, которые могут каким-либо образом затрагивать условия их жизни и интересы. Истина насквозь проста, насквозь чиста и не выносит примеси чего бы то ни было постороннего. Она сурова и непреклонна по отношению к любому побочному интересу; и таким должен быть также разум, значение и превосходство которого состоит в том, что он сообразуется с истиной. Думать о каждой вещи именно так, как она есть сама по себе,— в этом настоящее назначение разума, хотя люди не всегда Пользуются им для этого. Все немедленно соглашаются с тем, что именно таков правильный способ использования разума, к которому должен прибегать каждый. Никто не будет бросать прямой вызов здравому смыслу, заявляя, что мы не должны стараться познать вещи и судить о них, как они суть сами по себе (as they are in themselves) · Однако чаще всего делается именно обратное, и люди склонны оправдывать себя в этом, думая, что они имеют основание так поступать, даже если они не находят другого предлога, кроме того, что они будто бы делают это ради бога или правого дела. На деле же они это

 

==229

делают ради самих себя, своего убеждения или своей партии; именно это разные секты людей, особенно в делах религиозных, разумеют под именем бога и правого дела. Но бог не требует от людей неправильно или во зло пользоваться своими способностями ради него и лгать другим и себе ради него. Это делают умышленно те люди, которые но позволяют своему разуму создавать правильные представления о вещах, предлагаемых их вниманию, и намеренно отказываются иметь верные мысли о всех вещах, исследование которых зависит от них самих. Что же касается правого дела, то оно не нуждается в применении подобных дурных средств; если оно правое, то истина явится для него поддержкой, и оно не нуждается ни во лжи, ни в обмане.

15. Аргументы. Весьма сродни этому погоня за аргументами, говорящими в пользу одной стороны вопроса, и полное пренебрежение и отбрасывание тех аргументов, которые благоприятны для другой стороны. Но что это такое, как не добровольное введение разума в заблуждение? И разве принимать мнения, которые бы лучше всего способствовали нашей власти, выгоде или престижу, и затем искать аргументы в их пользу не значит быть не только далекими от должного уважения к истине, но u совершенно унижать ее? Истина, освещенная таким образом, не полезнее для нас, чем заблуждение, ибо то, что нами принято таким путем, может быть как ложным, так и истинным; и тот не исполнил своего долга, кто в своем стремлении к выгоде [только] случайно натолкнулся на истину.

Есть другой, но более невинный способ собирания аргументов, очень распространенный среди книжных людей и заключающийся в том, что последние накапливают у себя запас аргументов pro и con[tra], с которыми они встречаются при изучении тех или иных вопросов. Это не помогает им ни правильно рассуждать, ни выдвигать сильные аргументы, а дает лишь возможность многословно высказываться о любой стороне вопроса, в то время как собственного твердого и определенного мнения они не имеют; ибо подобные аргументы, собранные из мыслей других людей, плавая лишь в памяти, способны, конечно, придать многословному рассуждению некоторое подобие разумности, но далеко не помогают нам правильно судить. Такое разнообразие аргументов лишь сбивает с толку разум, который на них полагается, если он ограничивается таким поверхностным методом исследования; это значит отказываться от истины ради ее видимости и только для удовлетворения своего тщеславия. Надежный и единствен-

 

К оглавлению

==230

ный способ приобрести истинное знание заключается в том, чтобы образовать в нашем уме ясные и определенные понятия о вещах, присоединяя к этим определенным идеям и их обозначения. Мы должны рассматривать эти идеи в их различных отношениях и обычных связях, а не забавляться расплывчатыми названиями и словами неопределенного значения, которые можно употреблять в различных смыслах в зависимости от надобности. Реальное знание заключается в восприятии обычных связей и взаимных отношений наших идей; и если человек однажды уясняет себе, а какой мере идеи согласуются или расходятся между собой, он становится способным судить о том, что говорят другие, и не будет нуждаться в том, чтобы руководствоваться чужими аргументами, которые в значительной части являются лишь правдоподобными софизмами. Это научит его правильно ставить вопрос, видеть стержень вопроса, и, таким образом, он будет стоять на собственных ногах и познавать своим собственным разумом. Между тем, собирая аргументы и заучивая их на память, он будет только пересказывать чужое, и, если кто-либо спросит его об основаниях, на которых построены эти аргументы, он будет поставлен в тупик и готов будет отказаться от своего слепого знания.

16. Торопливость. Труд ради самого труда противен природе. Разум, как и все остальные способности человека, всегда выбирает кратчайший путь к цели, стремится сразу овладеть знанием, которым он в данный момент интересуется, чтобы вслед за тем приняться за какое-либо другое исследование. Но при этом леность или торопливость часто вводят его в заблуждение и заставляют удовлетворяться неподходящими методами исследования, которые не могут привести к цели. Иногда он опирается на свидетельство, когда оно по справедливости не имеет никакого отношения к делу: ведь легче поверить, чем прийти к этому через науку. Иногда разум удовлетворяется одним аргументом, рассматривая его как доказательство, в то время как исследуемая вещь не поддается доказыванию и поэтому должна быть подвергнута испытанию через вероятности, при котором исследуются и сопоставляются между собой все существенные аргументы pro и con [tra]. Иногда вывод делается по методу вероятности в таких исследованиях, в которых может быть применено доказательство. Все эти и разные другие приемы разума, которые [используются] при поисках истины и подсказываются ленью, нетерпением, обычаем и недостатком упражнения и внимания, являютс

 

==231

неправильным его применением. Следует рассмотреть, какой характер и способ доказательства подходит для каждого вопроса, с тем чтобы выполнить наше исследование так, как нужно. Это может сберечь нам значительное количество часто бесполезно затрачиваемого труда и скорее привести нас к носильному для нас раскрытию истины и овладению ею. Умножать разнообразие аргументов, особенно пустых, каковыми бывают все словесные аргументы,— значит не только трудиться попусту, но также бесцельно обременять память и только затруднять обнаружение и удержание ею истины во всех случаях, которые допускают доказательство. При доказательстве истина и достоверность усматриваются, и ум вполне овладевает ими, тогда как при другом методе, методе согласия, разум только блуждает около истины и довольствуется недостоверным. При пользовании этим поверхностным методом ум в действительности располагает разнообразным материалом скорее для правдоподобной болтовни, но не расширяет своих познаний, как следовало бы. Та же торопливость и нетерпение ума приводят к тому, что аргументы не прослеживаются надлежащим образом до их истинного основания; люди видят мало, предполагают много и таким образом делают поспешный вывод. Это краткий путь к выдумке и самомнению, а также, если твердо его держаться, к упрямству, но, без сомнения, самый далекий путь к знанию. Ибо тот, кто желает знать, должен обнаружить истину и основание, на котором она покоится, опираясь на связь доказательств; поэтому, если он из-за торопливости перескочил через то, что должен был исследовать, ему приходится возвращаться обратно к началу и пересматривать все заново, ибо иначе он никогда не придет к знанию.

17. Непостоянство. Другой недостаток, приводящий к таким же дурным последствиям и также проистекающий от лени, к которой присоединяется еще и тщеславие, заключается в перескакивании от одного рода знаний к другому. Есть темпераменты, которым быстро надоедает одно и то же. Постоянство и усидчивость — вещи непереносимые для них; долго заниматься одной наукой для них так же нестерпимо, как для придворной дамы всегда появляться в одном и том же платье или в платье одного покроя.

18. Поверхностность. Другие, чтобы производить впечатление людей с универсальными знаниями, приходят во всем лишь к верхоглядству. Те и другие могут наполнять свои головы поверхностными понятиями о вещах, но очень далеки от пути к истине и знанию.

 

==232

назад содержание далее



ПОИСК:




© FILOSOF.HISTORIC.RU 2001–2021
Все права на тексты книг принадлежат их авторам!

При копировании страниц проекта обязательно ставить ссылку:
'Электронная библиотека по философии - http://filosof.historic.ru'
Сайт создан при помощи Богданова В.В. (ТТИ ЮФУ в г.Таганроге)