Библиотека    Новые поступления    Словарь    Карта сайтов    Ссылки





назад содержание далее

Часть 5.

ГЛАВА 4.

ВЫЗВОЛЕНИЕ

1. Центральный аргумент полной субъективной дедукции.

В этой главе мы уточним содержательные моменты кантовской аргументации в полной субъективной дедукции категорий. Для этого надо будет свести воедино два крупнейших аргументативных блока дедукции, выявленных в предыдущей главе. То, что вопрос о роли "достаточной" дедукции категорий в аргументативной системе полной субъективной дедукции не получил автоматического разрешения при исследовании в предыдущей главе формальной структуры трансцендентальной дедукции категорий, наводит на мысль о возможных трудностях, которые могут препятствовать установлению точного соотношения между полной и "достаточной" дедукциями.

И действительно, для решения этой проблемы придется выйти за рамки дедукции из "Критики" и обратиться к ее более ранним вариантам. Но прежде надо рассмотреть вопрос о соотношении "достаточной" и полной дедукций, а также более общий вопрос о содержательных особенностях кантовской аргументации в дедукции в целом именно на материале "Критики чистого разума" Начать же этот анализ удобно с изложения обобщенной схемы взаимодействия рассудка, воображения и чувственности, опирающейся на результаты, полученные в предыдущей главе при обсуждении различных аспектов кантовской позиции по вопросу о необходимом отношении явлений к категориям.

Итак, Кант рисует следующую картину взаимодействия наших познавательных способностей (19). Чувственность поставляет нам многообразие представлений, но говорить о их реальном существовании можно лишь в том случае, если эти представления могут быть осознаны нами (А 120). Всякий конкретный акт осознания подобных представлений необходимо связан с возможным самосознанием (А 116), т.е. всякое восприятие предполагает возможность присоединения к нему акта "я мыслю" (В 132). Другими словами, все представления чувств связаны с Я, от которого a priori неотделимо численное тождество (А 108, 116; В 133-134).

Таким образом, a priori известно, что все представления должны быть объединены в мыслящем субъекте. Поскольку речь идет о чувственных представлениях, это объединение достигается в результате синтетической деятельности продуктивного воображения (А 118). На эмпирическом уровне эта деятельность получает название синтеза схватывания (А 120-121; XXIII: 18), на априорном - трансцендентального синтеза продуктивного воображения (А 118; В 150, 164) или чистого синтеза схватывания (А 100). Трансцендентальный синтез составляет условие синтеза схватывания (В 164), формы же трансцендентального синтеза задаются категориями (А 119; В 152, 164).

Из всего этого Кант делает вывод, что все чувственные представления, которые могут быть восприняты, т.е. имеют отношение к Я, связаны друг с другом продуктивным синтезом воображения сообразно категориям (В 164-165).

Так выглядят кантовские описания "действия рассудка на чувственность" и "первого применения его к предметам возможного для нас созерцания" (В 152). Именно здесь сосредоточены положения, составляющие ядро трансцендентальной дедукции категорий и позволяющие объяснить возможность априорных синтетических познаний с помощью категорий.

Между тем, картина взаимодействия познавательных способностей оказалась бы неполной без учета других функций воображения и "остальных способов применения" рассудка к предметам чувств (там же). Так, мало собрать представления в душе с помощью синтеза схватывания, и если бы мы не обладали способностью припоминания ранее воспринятого, включающей в себя воспроизведение удержанных синтезом схватывания представлений и идентификацию воспроизведенного с ранее воспринятым (А 99-104, 120-122), то собранные в душе представления не могли бы поставлять материал для целостных образов (А 122), в которых наличные впечатления связываются с представлениями, сопровождавшими их в прошлом. В свою очередь, подобное объединение представлений лишь в том случае может претендовать на соответствие с многообразным эмпирических созерцаний, если мы обладаем способностью ассоциации представлений в воображении, т.е. такого их соединения, которое определяется частотой их совместного появления в восприятии (А 100, 121).

Ассоциативные связи представлений носят, однако, субъективный характер, и для придания им объективного значения мы должны помыслить эти связи в качестве необходимых (А 104), что, как показано в "достаточной" дедукции, может быть осуществлено только с помощью категорий (А 111). Превращение субъективных ассоциаций в объективные суждения опыта есть, по всей видимости, не что иное, как второе (ср. В 152) применение рассудка к предметам чувств. Условием же этого применения, равно как и предшествующего ему ассоциативного соединения представлений, оказывается внутренняя ассоциированность явлений (А 121), возникающая в результате  " 0первого"  применения рассудка к явлениям (ср. В 152; А 113-114, 118, 123).

Что же дают эти кантовские формулировки для прояснения аргументативной структуры дедукции, в частности, для уточнения соотношения "достаточной" и полной субъективных дедукций?

Первое впечатление таково, что "достаточная" дедукция вовсе не включается Кантом в структуру полной субъективной дедукции, доказывающей необходимое отношение явлений к категориям.

В самом деле, "достаточная" дедукция привлекается Кантом для доказательства необходимости категорий при переходе субъективных связей представлений в объективные. Но этот вопрос рассматривается им в рамках обсуждения второго применения рассудка к предметам созерцаний. Поэтому вполне возможно, что "достаточная" дедукция действительно не имеет отношения к анализу особенностей "первого" применения рассудка к явлениям, т.е. к доказательству необходимого отношения последних к категориям, составляющему цель полной субъективной дедукции.

Мы и раньше замечали что-то неладное в связующих звеньях "достаточной" и "полной" дедукций. И все же такой вывод настоящий сюрприз. Но его надо перепроверить.

Ревизия дедукции постепенно приведет нас к диаметрально противоположному результату. Сперва мы увидим "пространственную" близость "достаточной" и полной дедукций, затем обнаружим следы имевшихся некогда соединительных переходов между аргументативными блоками "апперцепции" и "достаточной" дедукции, и, наконец, восстановим изначальную структуру полной субъективной дедукции. "Достаточная" дедукция окажется ее фундаментом.

Для начала надо повнимательнее взглянуть на ход кантовского доказательства. Напомним еще раз его ключевые звенья. Прежде всего, Кант утверждает, что все явления, которые могут быть осознаны, с необходимостью объединены в мыслящем субъекте (А 116; В 132-136). Далее, подобное единство предполагает синтез, который имеет априорный характер (А 118; В 132-136). Наконец, формами этого синтеза Кант считает категории (А 119; В 143). Признание истинности всех трех посылок позволяет заключить, что все возможные предметы восприятия с необходимостью подчинены категориям, и цель трансцендентальной дедукции оказывается достигнута. Но если два первых положения выглядят достаточно правдоподобно, то третье, отождествляющее категории с функциями единства сознания, вызывает некоторые вопросы.

Во-первых, как убедиться в том, что отнесение представлений к Я обязательно должно сопровождаться таким соединением этих представлений, которое было бы сообразно категориям? Во-вторых, как показать, что в отнесении представлений к Я должны быть задействованы все категории? В противном случае может оказаться, что хотя возможные предметы восприятия и соответствуют снеобходимостью некоторым категориям, они могут не соответствовать другим. И если речь идет при этом о "важнейших" категориях (таковыми являются "категории отношения" - ср. XVIII: 369), то дедукция просто не оправдывает себя.

Рассмотрим, какие варианты решения этих проблем предлагаются Кантом в текстах трансцендентальной дедукции. Начать можно с аргументации Канта в дедукции "сверху" из первого издания "Критики". Она имеет следующий вид: поскольку осознанию представлений предшествует априорное объединение их в мыслящем субъекте, а категории суть единственные известные нам априорные формы синтеза представлений, то можно сделать вывод, что все явления, которые могут быть осознаны, с необходимостью должны быть связаны с помощью категорий (А 116-119).

Ясно, однако, что этот аргумент в лучшем случае доказывает, что объединение представлений в сознании не может обойтись без их связывания с помощью некоторых категорий, но не может гарантировать участие в этом всех категорий, что, как отмечалось выше, необходимо для успешного проведения дедукции.

Но, может быть, только соединение представлений с помощью всех категорий обеспечивает "полное" (durchgaengige)   и "всеобщее" (allgemeine) единство сознания (А 112; ср. XVIII: 391)? Для того, чтобы ответить на этот вопрос, еще раз уточним задачи трансцендентальной дедукции. Канту нужно показать, что явления подчинены категориям, и если он связывает категории с функциями единства представлений в сознании, то, в таком контексте, "полное" и "всеобщее" единство сознания будет обеспечено теми категориями, которых окажется достаточно для восприятия явлений сообразно всем имеющимся в наличии модусам чувственного созерцания. Оставшиеся же категории, если таковые окажутся, не будут иметь необходимого отношения к явлениям.

Применим эти выводы к всеохватывающей форме нашего чувственного созерцания - времени. Кант выделяет три модуса времени, "постоянность, последовательность и одновременное существование" (А 177 / В 219), и связывает функции единства сознания сообразно этим модусам с категориями отношения субстанцией, причиной и взаимодействием. Проблема, однако, в том, что, к примеру, за последовательный синтез представлений, по Канту, отвечает не только априорное понятие причины, но и категории количества. В "схемах" того и другого представляется последовательность, правда в первом случае еще и упорядоченная (А 142, 144 / В 182, 183). Но может быть для восприятия длительности достаточно категорий количества, и именно они обеспечивают единство сознания в этом временном модусе? В этом случае нельзя исключить возможность восприятия такой последовательности многообразного, которая не будет подчинена правилу необходимого следования одних членов последовательности за другими. Этот вывод означал бы невозможность априорного доказательства объективной значимости важнейшей категории причины. Но ведь сама трансцендентальная дедукция у Канта исторически начиналась с признания необходимости доказательства объективной значимости именно этого понятия!

Итак, аргументов, представленных в дедукции "сверху" из "систематической" части трансцендентальной дедукции первого издания "Критики", недостаточно для доказательства необходимого отношения к явлениям всех категорий. Не достигает цели и аргументация Канта в предварительном разделе дедукции. Здесь Кант утверждает, что тождество Я возможно лишь при тождестве функций связи представлений. Последнее же эквивалентно признанию единообразной, т.е. законосообразной, связи восприятий (А 108). Эти тезисы Канта важны для понимания его теории "личного тождества", но они не могут быть опорой дедукции, так как сначала надо было бы показать, какие именно функции сущностно связаны с обеспечением тождества Я в восприятии многообразного (скажем, нужна ли для этого категория причины).

Так обстоит дело с первым изданием. Посмотрим теперь, не присущи ли подобные недостатки аргументации Канта во втором издании "Критики". Начало доказательства во втором издании напоминает дедукцию "сверху": Кант утверждает, что условием возможности эмпирического сознания представлений является опирающееся на априорные принципы объединение этих представлений в апперцепции (В 132-136), обеспечивающее тождество Я относительно многообразного возможных эмпирических созерцаний (В 132-133). Это тождество, или необходимое единство самосознания в осознании многообразия представлений, Кант называет "трансцендентальным единством апперцепции" (В 132, 139).

Но если эта часть дедукции из второго издания "Критики" мало отличается от дедукции "сверху", то последующий ход кантовской аргументации выявляет существенные различия. Вместо простого отождествления категорий с априорными функциями единства представлений в сознании, как в дедукции "сверху" из первого издания, Кант приступает к дальнейшим исследованиям, вводя в оборот проблематику "достаточной" дедукции. Утверждая, что только благодаря трансцендентальному единству апперцепции "все данное в созерцании многообразное объединяется в понятие об объекте" (В 139), Кант называет это единство "объективным" (там же). Далее Кант показывает с помощью "достаточной" дедукции, что отнесение представлений к объективному единству апперцепции может быть осуществлено только посредством категорий (В 140-143), что позволяет ему заключить, что многообразное единых (т.е. имеющих отношение к возможному сознанию) чувственных созерцаний необходимо подчинено категориям (В: 143).

Прежде чем выяснить, может ли это доказательство способствовать устранению недостатков, обнаруженных в дедукции "сверху", уточним его структуру. Первым существенным моментом является утверждение необходимого единства многообразного чувственных созерцаний в первоначальной апперцепции (В 132-133). Вторым - установление того обстоятельства, что объективное единство представлений осуществляется только при помощи связывания их посредством категорий (В 140-143). Наконец, третьим важнейшим моментом доказательства является отождествление первого единства со вторым, трансцендентального единства апперцепции с объективным единством апперцепции (В 137-140). Смысл этого отождествления в том, что те же самые функции, которые требуются для отнесения представлений к объектам, признаются необходимыми и для объединения представлений в первоначальной апперцепции, т.е. для отнесения их к тождественному Я. Показывая в "достаточной" дедукции совпадение упомянутых функций с категориями, Кант делает вывод, что все относящиеся к Я представления необходимо подчинены категориям.

Но что дает включение "достаточной" дедукции в структуру кантовского доказательства, каковы преимущества нового аргумента в сравнении с тем, который представлен в дедукции "сверху" и был рассмотрен ранее? Вспомним, что главной проблемой аргументации в дедукции "сверху" была недоказанность необходимого отношения явлений ко всем категориям. В частности, было неясно, отвечает ли категория причины за единство сознания при восприятии последовательной смены представлений. Сейчас этот вопрос может быть решен: из "доказательства основоположения о причинности", которое, как мы знаем, является одним из ответвлений "достаточной" дедукции, следует, что смена представлений лишь в том случае мыслится объективной, когда мы утверждаем, что в предшествующих содержится основание для последующих (см. А 189-202 / В 232-247). И так как теперь получается, что функция, единственно с помощью которой можно помыслить объективную последовательность представлений, необходима для обеспечения единства сознания в восприятии последовательности, то сменяющие друг друга представления лишь тогда могут быть осознаны нами, если они действительно подчинены закону причинности, что и нужно было доказать.

Сходным образом можно показать, что все сосуществующие и сознаваемые нами явления находятся в состоянии взаимодействия (А 211-215 / В 256-262), и что в явлениях должно быть нечто субстанциальное (А 182-189 / В 224-232). А что касается доказательства необходимого отношения явлений к другим категориям, то оно не составляет особой проблемы и может быть даже проведено вне рамок полной трансцендентальной дедукции. Скажем, для обоснования необходимого отношения явлений к категориям количества и качества достаточно просто подвергнуть анализу формальные особенности восприятия предметов во времени (А 162-176 / В 202-218). Категории модальности вообще не имеют непосредственного отношения к предметам (А 219 / В 266), так что и специального доказательства их объективной значимости не требуется. Таким образом, за полной трансцендентальной дедукцией остается главным образом доказательство объективной значимости категорий отношения, и введение в ее структуру "достаточной" дедукции позволяет, на первый взгляд, приблизить решение этой задачи.

Однако более внимательное рассмотрение кантовской аргументации в дедукции второго издания "Критики" показывает, что ей присущи, по сути, те же недостатки, которые были обнаружены в дедукции "сверху" из первого издания.

Новый вариант дедукции опирается на отождествление трансцендентального и объективного единства апперцепции. Иначе говоря, Кант признает, что отнесение представлений к Я и отнесение их к объекту (т.е. осознание их связи в качестве объективной в рамках "второго" применения рассудка к предметам) осуществляется с помощью одних и тех же функций - категорий.

На этом отождествлении построена дедукция во втором издании, но каким же образом Кант обосновывает его правомерность? Подобное обоснование необходимо, ибо это тождество не самоочевидно, и его постулирование без каких-либо подкрепляющих аргументов приводит к логическому кругу в доказательстве, так как получается, что то, что должно быть доказано в дедукции - совпадение всех категорий с необходимыми функциями единства многообразного в апперцепции - заранее принимается в качестве истинного. Между тем, кантовские пояснения на этот счет вызывают немало вопросов. Кант начинает их с определения объекта как того, "в понятии чего объединено многообразное, охватываемое данным созерцанием" (В 137). Но поскольку "всякое объединение представлений требует единства сознания в их синтезе" (там же), то Кант приходит к выводу, что единство сознания и составляет "отношение представлений к предмету, стало быть, их объективную значимость" (В 137). Это и позволяет ему впоследствии отождествить трансцендентальное и объективное единство апперцепции (В 139).

Кантовское обоснование выглядит спорным из-за двусмысленности данной им дефиниции объекта и объективного единства представлений. Хочет ли Кант сказать, что всякое объективное единство представлений невозможно без единства сознания, или он также утверждает, что всякое единство представлений по определению является объективным? В первом случае, однако, единство сознания оказалось бы лишь необходимым условием объективного единства, и возможность обратного заключения от функций объективного единства представлений к функциям единства многообразного в сознании осталась бы проблематичной. Во втором случае, даже если уточнить, что объективное единство обеспечивается только априорными функциями (см. В 140), т.е. категориями, все равно получается, что объективное единство представлений и, стало быть, тождественное ему по определению (в данной интерпретации) трансцендентальное единство апперцепции в осознании многообразного представлений может бытьосуществлено и без категорий причины и взаимодействия. Ведь объективным и, следовательно, могущим быть воспринятым окажется, к примеру, и такой реализуемый с помощью категорий количества синтез сменяющих друг друга представлений, в котором не будет подчинения этих представлений закону причинности. Полная субъективная дедукция не достигнет цели.

Если же, в соответствии с положениями "достаточной" дедукции, принимать, что объективной последовательностью мы считаем лишь такую последовательность, члены которой подчинены не только предписаниям категорий количества, но и основоположению о причинности, то мы вновь возвращаемся к первому случаю. Опять возникает вопрос, на каком основании мы отождествляем функцию объективного единства представлений в мысли о последовательности с функцией, выражающей условия возможности восприятия последовательности, т.е. осознания смены представлений: хотя и ясно, что без последней функции первая была бы невозможна, но нас интересует доказательство как раз обратного соотношения, которое здесь отсутствует.

Напомним, что мы рассмотрели особенности кантовской аргументации в полной дедукции второго издания "Критики". Важно, однако, отметить, что основные черты этого варианта дедукции доказательство необходимого отношения явлений к категориям через "достаточную" дедукцию и отождествление объективного единства представлений с необходимым единством осознания многообразного чувственных созерцаний - отчетливо просматриваются и в предварительном разделе "полной" дедукции из первого издания "Критики", а также в первых черновых набросках полной субъективной дедукции 1775 года.

Так, во втором разделе дедукции первого издания (предварительном разделе субъективной дедукции), задаваясь вопросом об условиях отнесения представлений к предметам, которые мыслятся независимыми от нашего познания (А 104), Кант, с одной стороны, сводит эти условия к категориям (ср. А 104, 111-112), с другой - отождествляет единство относящихся к предмету представлений с трансцендентальным единством апперцепции (А 106-109), причем и здесь основания для идентификации остаются неясными.

Та же линия аргументации прослеживается и в черновых набросках дедукции 1775 года. Утверждая, что  "Я  0есть прообраз (Original)   0всех объектов" (XVII: 646), и что предмет "параллелен моему Я" (XVII: 648), Кант приходит к выводу о принципиальном тождестве "объективных" и "субъективных функций души". Установив с помощью исследований, которые являются прототипами "достаточной" дедукции, что отнесение представлений к объекту осуществляется главным образом посредством категорий субстанции, причины и взаимодействия (XVII: 648-649), он получает возможность прямо связать указанные категории с функциями единства осознания многообразного явлений, или актами полагания представлений в душе (см. XVII: 646-647, 660, 668).

Вот один из фрагментов "Дуйсбургского наследия", где наглядно иллюстрируется этот вывод. По поводу опыта, который "объективен" и есть представление чего-то "в качестве внешнего мне" (XVII: 648), Кант отмечает: "Опыт возможен только благодаря предположению, что все явления подпадают под рубрики рассудка, т.е. что во всяком созерцании как таковом есть величина, во всяком явлении - субстанция и акциденция. В изменении явления причина и действие, в его целом - взаимодействие. Эти положения, следовательно, значимы для всех предметов опыта. Те же самые положения значимы и для души относительно порождения ее собственных представлений и суть моменты [их] возникновения" (XVII: 664).

Таким образом, уже в первом варианте полной субъективной дедукции отчетливо прослеживается тенденция к включению в ее состав положений "достаточной" дедукции, а также к соотнесению Я и объектов, или отождествлению единства в осознании многообразного и объективного единства представлений. Но как по отношению к более поздним вариантам дедукции возникал вопрос о правомерности отождествления объективного и трансцендентального единства апперцепции, точно также этот вопрос встает и относительно кантовских черновиков 1775 года. Речь вновь идет о законности установления корреляции между Я  и объектами. И опять может показаться, что Кант не дает ответа, а лишь постулирует подобное отношение.

Если это действительно так, придется признать наличие лакуны в кантовской аргументации, составляющей полную субъективную дедукцию категорий, которая не заполняется и присутствием в системе ее аргументов блока "достаточной"дедукции.

Пробел в дедукции состоит в недоказанности тождества всех категорий с необходимыми функциями единства апперцепции. Между тем, отказ от этого положения или его простое декларирование приводят к разрушению всей трансцендентальной дедукции.

Мнение о существенном пробеле в кантовской аргументации давно получило широкое распространение в кантоведческой литературе(20).

2.Первоначальная дедукция.

Имеется, однако, и другой аспект проблемы, представляющий немалый интерес. Неужели сам Кант не видел этого пробела? С одной стороны, ответ кажется очевидным: конечно Кант его не видел, иначе данного пробела просто не было бы. С другой стороны, Кант ведь не пересказывает чей-то аргумент - в этом случае вполне можно не заметить наличие скрытых допущений - но Кант должен был сначала изобрести этот аргумент и лишь затем изложить его. Мыслимо ли, чтобы ему вообще мог прийти в голову аргумент со столь серьезным изъяном?

Не может ли быть так, что звено, отсутствующее в вариантах дедукции из "Критики чистого разума", все же было чем-то заполнено в 1775 году? Но чем?

Долгое время не удавалось найти подходов к решению этого вопроса, и лишь недавнее историко-философское открытие, одновременно сделанное в 1989 году В.Карлом и Х.Шмитцем, создало предпосылки для реконструкции первоначального варианта дедукции (21).

Открытие, о котором идет речь, не имеет, на первый взгляд, прямого отношения к дедукции категорий. На основе тщательного анализа черновых набросков и лекций Канта было установлено, что еще за несколько лет до выхода "Критики чистого разума" Кант считал, что тождественное во всяком восприятии Я не сводится к единству мышления, или сознания, но дано как предмет в особом созерцании. Кант писал: "Я - есть некоторое элементарное представление. Оно созерцание, не подверженное изменению" (XVII: 465). В лекциях о "философской энциклопеции" 1775 года Кант называет это созерцание "первоначальным". Он указывает здесь, что "я ничего не могу созерцать originaliter (за исключением себя самого), а лишь производно, когда меня что-то аффицирует" (XXIX: 15). Тем самым Кант подчеркивает нечувственный характер самосозерцания. Данная позиция была сформулирована Кантом еще в период диссертации 1770 года (см. XVII: 345-346, 467), но оставалась неизменной вплоть до второй половины семидесятых годов (см. XVIII: 146; XXVIII: 225-226; 22). В 1775 году это "созерцание себя самого" отождествляется Кантом с апперцепцией (XVII: 651, 668; XVIII: 72), а само Я - с субстанцией (XVIII: 146, 150). "Это единственный случай - говорил Кант студентам в лекциях по психологии конца семидесятых годов - когда субстанция может непосредственно созерцаться нами. Ни в одной вещи мы не можем созерцать субстрат и первый субъект, но в себе я непосредственно созерцаю субстанцию" (XXVIII: 226).

В "Критике чистого разума", вышедшей в 1781 году, позиция Канта коренным образом изменилась. Теперь он опровергает тезис, что Я есть субстанция (разве что "в идее" - А 351), и утверждает, что с Я "не связано никакое созерцание, которое отличало бы его от других предметов созерцания", и что "хотя мы и воспринимаем, что это представление имеет место во всяком мышлении, мы не замечаем, однако, чтобы оно было устойчивым и постоянным созерцанием" (А 350). Единство апперцепции трактуется Кантом в "Критике" исключительно как единство мышления. Последнее, по определению, не существует независимо от наших познавательных способностей и поэтому совершенно отлично от возможного единства субъекта самого по себе (А 352-354, 398-401), о котором, впрочем, ничего не известно (А 398-403). Заключение от первого ко второму, по Канту, невозможно, и попытки такого заключения опровергаются им в главе о паралогизмах чистого разума. Интересно, что сами попытки такого рода связаны, как полагает Кант, со смешением "единства в синтезе мыслей", т.е. единства апперцепции, с "воспринятым единством в субъекте этих мыслей" (А 402), или просто со смешением мышления и предмета (там же).

Утверждая, что подобное смешение вызывается "естественной" и "в высшей степени соблазнительной" видимостью (там же), Кант словно бы дает понять, что в прошлом он сам не избежал этой "подмены гипостазированного сознания" (там же). И действительно, позиция Канта середины семидесятых годов характеризовалась как раз тем, что единое Я рассматривалось им в качестве предмета особого, нечувственного созерцания - апперцепции, т.е. именно как "воспринятое единство в субъекте мыслей", при том, что паралогизмы трансцендентальной психологии оставались еще не открытыми (первый, второй и третий, касающиеся природы Я; некоторые элементы раздела о четвертом паралогизме уже имелись у Канта - см. XXVIII: 206). О том, что паралогизмы еще не были выявлены Кантом, наглядно свидетельствуют лекции по рациональной психологии, прочитанные им в конце семидесятых годов в рамках общего курса метафизики (так называемая "Метафизика L1" - см. XXVIII: 225-226; первая "критическая" разработка главы о паралогизмах дана Кантом в обширном черновом наброске, созданном, возможно, уже в 1780 году - XVIII: 221-229; 23). Итак, можно зафиксировать существенное изменение кантовских взглядов на природу Я, произошедшее в период между 1775 и 1781 годами. Между тем, понятие единства мыслящего субъекта играет центральную роль как в первоначальном, так и в последующих вариантах дедукции категорий. Нельзя ли предположить в этой связи, что обнаруженные пробелы в аргументации Канта из дедукции первого и второго издания "Критики" возникли вследствие изменения его позиции по вопросу о статусе единства апперцепции, а изначально отсутствовали?

Для проверки этой гипотезы уточним позицию, занимаемую Кантом в 1775 году. Кант полагал, что единое Я дано нам как предмет "первоначального" созерцания - апперцепции. Возникает вопрос, какого рода этот предмет. То, что Я как субстанция не может быть явлением, следует уже из того, что в явлениях, по Канту, не может быть абсолютно простых и неизменных представлений (см. А 523-527 / В 551-555). "В явлениях мы не можем познать что-то как субстанцию (это лишь понятие апперцепции)" (XVIII: 150). В одном из важных набросков второй половины семидесятых годов (R 5109) Кант еще более определенно высказывается на этот счет: "Душа не есть явление. В ней относительным образом находится совокупность реальности всех возможных явлений. Относительно ощущений она проста (Я); относительно действий - свободна; для всякого существования явлений она - необходимый субстрат, который не зависит ни от какого явления" (XVIII: 90-91). Далее Кант находит яркие формулировки. Он говорит о том, что "душа как интеллигенция оказывается субъективным прообразом интеллигибельного мира" и что она "как ноумен в нас" "содержит в себе условие всех возможных явлений" (XVIII: 91). Итак, Я есть "ноумен в нас", т.е. вещь сама по себе.

Зайдем теперь с другой стороны. В "достаточной" дедукции категорий, основные положения которой были разработаны Кантом уже в середине семидесятых годов (см. XVII: 648), доказывается, что необходимым условием отнесения представлений к предметам является связывание их в мышлении с помощью категорий. Настало время более подробно рассмотреть, о каких, собственно, предметах идет тут речь.

Начать можно с "Пролегомен". Ведь здесь изложен самый детальный вариант "достаточной" дедукции. Кант утверждает, что отнесение представлений к объекту возникает в результате придания с помощью чистых понятий рассудка общезначимости нашим суждениям (4: 55). Общезначимость связей представлений трактуется Кантом как их независимость от конкретных состояний субъекта (4: 55-56). В то же время, Кант подчеркивает, что, связывая представления с помощью категорий, мы относим их к объекту самому по себе, при том, что его свойства остаются неизвестными (4: 56). Прежде чем попытаться вскрыть связь между общезначимостью и отношением к вещам самим по себе, отметим, что все перечисленные моменты дедукции из "Пролегомен" обнаруживаются и в набросках дедукции 1775 года. С одной стороны, Кант утверждает, что "в моменте общезначимости и состоит предмет" (XVII: 648), с другой - показывает, что посредством общезначимой и "безразличной к состояниям субъекта" связи представлений мыслится "нечто в объектах самих по себе относительно мышления" (XVII: 649).

Но какая же связь существует между общезначимым соединением представлений и отношением к вещам самим по себе? Ответ на этот вопрос можно получить из "достаточной" дедукции первого издания "Критики". Кант задается вопросом, что "имеют в виду, когда говорят о предмете, который соответствует познанию, стало быть, также и отличается от него" и приходит к выводу, что "этот предмет должно мыслить только как нечто вообще = х, так как вне нашего знания мы ведь не имеем ничего, что мы могли бы противопоставить этому знанию как соответствующее ему" (А 104). Подобная ситуация вызвана тем, что явления как единственно доступные нам предметы познания не существуют вне нашей "способности представления" (Vorstellungskraft) и поэтому не соответствуют понятию предмета, отличающегося от нашего познания, или независимого от нас (там же). Если же заходит речь о таком неопределенном предмете, то он мыслится вне возможных данных эмпирических созерцаний, т.е. как трансцендентальный предмет (см. А 109).

Между тем, общезначимая связь представлений в мышлении с помощью категорий указываетна то, что определения соответствующих этим представлениям эмпирических созерцаний мыслятся существующими независимо от состояний субъекта (4: 56).

Но как согласовать это положение с тезисом, что многообразное эмпирических созерцаний, как явление, не существует независимо от состояний субъекта (А 104)?

Выход, судя по всему, видится Канту именно в том, что многообразное чувственных созерцаний, связанное с помощью категорий, мыслится нами в качестве определения трансцендентального предмета, или объекта самого по себе (А 109-110; 4: 56). Заметим, что приписывание чувственных данных трансцендентальному объекту (см. А 494-495 / В 522-523) не означает, что сам этот предмет обладает характеристиками эмпирических созерцаний, или что благодаря подобному отнесению представлений мы познаем свойства самого трансцендентального объекта (см. 4: 56). Отнесение эмпирических созерцаний к объектам самим по себе есть признание, что многообразное этих созерцаний имеет нечувственные корреляты в объектах.

Для иллюстрации этого кантовского тезиса можно взять следующий пример. Предположим, что мы смотрим на какой-нибудь предмет, который мыслится нами в контексте опыта подчиненным категориям. Отвернемся теперь от этого предмета. На примере других людей, отворачивающихся от такого предмета, мы знаем, что подобное действие не приводит к уничтожению предмета. Допуская к тому же, что предмет не может исчезнуть без причины, мы полагаем, что он продолжает существовать и тогда, когда не воспринимается нами. Вместе с тем, говоря в такой ситуации о существовании данного предмета, мы не можем больше использовать по отношению к нему значимые только для актуального восприятия пространственно-временные характеристики (ср. А 494-495 / В 523-524; от этой кантовской предпосылки зависит корректность всего рассуждения, однако мы не будем ее оценивать), но должны рассматривать его в качестве неизвестного нам определения трансцендентального объекта. Таким образом, любой воспринимаемый нами в контексте опыта предмет должен истолковываться не только как определение внешнего или внутреннего чувства, но и как определение трансцендентального предмета.

Дальнейшая конкретизация отношения между предметом, данным в актуальном восприятии, и тем же предметом, но вне субъективных форм чувственности, осуществляется Кантом с помощью схемы, объясняющей наличие многообразного содержания эмпирических созерцаний воздействием трансцендентального объекта на нашу чувственность (А 494-495 / В 522-524; 4: 55-56). Именно в качестве нечувственной причины эмпирических представлений Кант называет трансцендентальный предмет "субстратом чувственности" (А 251).

Итак, связывая представления с помощью категорий, мы мыслим их относящимися к независимому от нас предмету, который лежит в основании явлений и служит источником многообразия чувственных созерцаний (см. А 109; А 494 / В 522), т.е. к трансцендентальному объекту.

Из рассмотренных выше положений как будто следует вывод о тождестве подобного объекта как "субстрата чувственности" и ноумена как вещи самой по себе (А 252; В 306-309). В первом издании "Критики" Кант, однако, разводит эти понятия. Он пишет, что трансцендентальный предмет как субстрат чувственности (А 251, 253) "не может называться ноуменом, так как я не знаю, что он есть сам по себе" (А 253). В другом месте Кант поясняет, что он имеет в виду: "Об этом объекте совершенно неизвестно, имеется ли он в нас или вне нас и был бы он уничтожен вместе с чувственностью, или он остался бы и после ее устранения" (А 288 / В 344).

В самом деле, трансцендентальный объект лишь в том случае мог быть назван ноуменом в строгом смысле слова, если было бы достоверно известно, что он останется при уничтожении нашей чувственности, так как именно в этом и состоит определение ноумена (А 252). Но почему у Канта возникают сомнения относительно независимости трансцендентального объекта от форм нашей чувственности?

В первом издании "Критики" истоки этого сомнения могут быть обнаружены в разделе, посвященном критике четвертого паралогизма трансцендентальной психологии. Здесь Кант отмечает, что "заключение от данного действия к определенной причине никогда не бывает достоверным, так как одно действие может быть вызвано различными причинами. Поэтому в вопросе об отношении восприятия к его причине всегда остается сомнительным, внутренняя ли это причина или внешняя, т.е. представляют ли собой все так называемые внешние восприятия только игру нашего внутреннего чувства или они имеют отношение к внешним действительным предметам как своей причине" (А 368). И хотя Кант отмечает, что данный аргумент не может служить основанием для сомнения в существовании предметов опыта, поскольку они, как явления, даны нам не опосредованно, через их восприятия, а непосредственно, т.е. тождественны восприятиям (А 374-377; 24), он в то же время, упоминая в контексте этого аргумента о неизвестности для нас трансцендентального предмета как возможной причины "наших внешних созерцаний" (А 372), дает понять, что такой довод вполне может иметь силу, если на основании многообразного явлений попытаться заключить к лежащему в их основе трансцендентальному объекту (там же). Эта мысль еще более определенно высказана Кантом в лекциях по космологии конца семидесятых годов. Он говорит здесь о "невозможности демонстративного опровержения эгоиста" (т.е. человека, который утверждает, что кроме него самого и его перцепций ничего не существует) - именно потому, что "в основании данных явлений <помимо "сущностей вне меня"> может быть много других причин, производящих точно такие же действия" (XXVIII: 206; 25). Правда, в этих лекциях Кант не называет субстрат чувственности трансцендентальным объектом. Привязка данного понятия к тематике четвертого паралогизма происходит только в первом издании "Критики" (в дедукцию же термин "трансцендентальный объект" был интегрирован и раньше, о чем свидетельствует один из набросков Канта конца семидесятых годов - R 5554; см. XVIII: 230).

Итак, Кант приходит к понятию субстрата чувственности как бы двумя путями. Первый идет от дедукции и связывает само это понятие с вещью самой по себе, или ноуменом. Второй проходит через главу о паралогизмах и заставляет усомниться в независимой реальности субстрата чувственности. Из-за того, что в первом издании "Критики" Кант обозначает конечные пункты этих маршрутов одним термином "трансцендентальный объект", может создаться впечатление, что в дедукции не идет речь об отнесении представлений к вещам самим по себе.

В действительности же аргумент из раздела о четвертом паралогизме трансцендентальной психологии никак не может помешать утверждению, что определение многообразного чувственности посредством категорий представляет это многообразное существующим независимо от состояний субъекта и, следовательно, относящимся к вещам самим по себе. В самом деле, связывая представления с помощью категорий, мы тем самым мыслим их существующими независимо от нас, хотя и не в виде определений чувственности. Это и значит, что многообразное чувственности рассматривается нами в качестве определения объектов самих по себе, при том что интеллигибельные характеристики этих объектов остаются неизвестными (см. 4: 55-56).

Эти положения, эксплицируемые Кантом в рамках "достаточной" дедукции, сохраняют свою силу вне зависимости от возможных сомнений в независимом существовании нечувственной причины наших восприятий, отталкивающихся от недостоверности заключения от действий к определенной причине (а эти сомнения, в свою очередь, не прекращаются выводами "достаточной" дедукции, хотя успешное проведение "полной" дедукции могло бы их устранить).

Неудивительно поэтому, что уже в "Пролегоменах" Кант проясняет ситуацию, прямо говоря об отнесении представлений с помощью чистых понятий рассудка именно к объектам самим по себе (там же), а ставшее двусмысленным понятие трансцендентального объекта после первого издания "Критики" выводится Кантом из употребления. Два этих обстоятельства подтверждают, что "отход" Канта от положения, согласно которому связанные посредством категорий представления получают отношение к вещам самим по себе, носил чисто терминологический характер и был вызван во многом случайными причинами.

Итак, нет никаких оснований сомневаться в том, что в момент создания первого варианта полной субъективной дедукции в 1775 году (да и впоследствии тоже) Кант полагал, что мысля объективную связь представлений с помощью категорий, мы ставим эти представления в отношение к вещам самим по себе.

Подготовительная работа завершена. Можно непосредственно переходить к реконструкции первоначального варианта дедукции категорий. Наступает кульминационный момент всех наших изысканий. Мы знаем, что в 1775 году Кант трактовал Я, присутствующее в любом акте восприятия, как вещь в себе. С другой стороны, в "достаточной" дедукции Кант показывал, что необходимым условием отнесения представлений к вещам самим по себе как нечувственным субстратам феноменов является их связывание с помощью категорий. Но Я 2  0есть одна из вещей самих по себе и тоже - нечувственный субстрат представлений (вещи сами по себе могут быть обозначены переменной z, одно из значений которой (а) есть не что иное, как Я). Следовательно, все представления, которые имеют отношение к Я, связаны в соответствии с правилами, вытекающими из категорий. Поскольку же воспринимать можно только то, что имеет отношение к Я, то все возможные предметы восприятия подчинены категориям - что и требовалось доказать в трансцендентальной дедукции категорий.

Важно отметить, что в отличие от более поздних вариантов дедукции, данный аргумент позволяет решить задачу доказательства необходимого отношения явлений к категориям субстанции, причины и взаимодействия. В самом деле, Кант показывает, что, к примеру, последовательность представлений мыслится объективной лишь в том случае, если мы предполагаем, что она подчинена закону причинности (XVII: 648). Поскольку Я есть одна из вещей в себе, и так как представление последовательности в качестве объективной означает отнесение многообразного к вещам самим по себе, то всякая смена представлений лишь тогда может иметь отношение к нашему Я, т.е. быть воспринята, когда она подчинена закону причинности. От чего зависит действенность этого и подобных ему аргументов?

Она связана с анализом конкретной формы чувственного созерцания - времени. Если же говорить о других возможных формах чувственных созерцаний, то вновь может возникнуть вопрос, не окажется ли достаточно для отнесения представлений к объектам не всех, а лишь некоторых категорий, и не останутся ли какие-то категории вообще без соответствующих модусов чувственности. Вопрос этот выглядит неразрешимым, из чего можно сделать два вывода.

Во-первых, первоначальный вариант дедукции сущностно связан с доказательством объективной значимости категорий по отношению к многообразному наших 2  0форм чувственного созерцания, а не к многообразному чувственных созерцаний вообще, и это обстоятельство еще более подчеркивает неизбежность отождествления Кантом во второй половине семидесятых годов категорий с модусами чувственности.

Во-вторых, попытка Канта (незадолго до появления "Критики") развести категории и модусы чувственности, доказывая необходимое отношение категорий к предметам чувственного созерцания вообще, была обречена на неудачу, даже если бы в это время он придерживался тех же взглядов на природу Я, что и в 1775 году.

Обсудим теперь некоторые детали первоначального варианта трансцендентальной дедукции категорий. Мы выяснили, что для доказательства необходимого отношения явлений к категориям в 1775 году Канту достаточно было совместить два положения: 1) необходимым условием отнесения представлений к вещам в себе является связывание этих представлений с помощью категорий, и 2) Я есть вещь в себе.

Оба этих тезиса принимались Кантом в 1775 году, и он вполне мог соединить их. Как доказать, что он сделал это? В текстах "Дуйсбургского наследия" мы не найдем доведенных до конца рассуждений. Мы можем опереться на некоторые чуть более поздние формулировки, к примеру, "представления не могут быть связаны в сознании, если они не рассматриваются относящимися к некоторой данности (как объекту)" (XVIII: 9). Но в этом нет особой надобности, ибо теперь, когда нам ясны кантовские мотивы соотнесения Я и объектов, в качестве доказательства может работать неоднократно высказываемая Кантом в рукописях 1775 года мысль об их параллелизме (XVII: 646, 648) - в контексте совмещения категорий (как понятий об объектах) и функций единства многообразного в душе (XVII: 648, 664), т.е. таких функций, которые полагают восприятия во внутреннем чувстве относительно тождественного Я.

Но здесь не все так просто. Кант подчеркивает, что идентификация функций единства представлений в душе с категориями как "функциями апперцепции"  не может быть полной (см. XVII: 646, 648). И вообще, правильнее говорить об имплицировании одних другими. Дело в том, что, связывая представления с помощью категорий, мы относим их в разных случаях к разным трансцендентальным объектам, а в целом - к неопределенной вещи в себе, т.е. к вещи, как она есть, вообще, в то время как наши "субъективные функции души" являются непосредственными формами отнесения представлений к конкретной вещи - Я. Соответственно, эти функции, хотя и параллельны категориям (см. XVII: 649), но отличаются от них степенью общности: "объект может быть представлен только сообразно отношениям субъекта <т.е. посредством "субъективных функций души"> и есть только лишь само это субъективное представление (субъекта), только сделанное всеобщим" (XVII: 646; см. также XVII: 648, 649, 650). Другими словами, категории отличаются от "действий души" "необходимостью отношений, проистекающей из всеобщности" (XVII: 649).

"Действия души" и "отношения субъекта" есть не что иное, как "функции схватывания", обеспечивающие то, что явления "поступают в распоряжение души" (XVII: 658; см. также XVII: 664), т.е. получают отношение к Я. Различение "функций схватывания" и "функций апперцепции", или категорий (XVII: 646; нельзя забывать, что сам термин "категория" встречается в текстах "Дуйсбургского наследия" только однажды), при одновременном признании их параллелизма (XVII: 648, 664), в принципе позволяет объяснить, с одной стороны, почему при восприятии мы сразу не осознаем необходимой связи представлений - явления подчиняются не непосредственно категориям (ср. XVII: 656), но изначально связываются с помощью субъективных функций схватывания. С другой стороны, явления все равно субординированы функциям апперцепции (XVII: 646-647, 656) и могут быть a priori познаны с помощью категорий. В самом деле, поскольку Я 1  0есть вещь в себе, а необходимые условия отнесения представлений к вещам самим по себе суть категории, то субъективные функции схватывания не являются достаточными условиями отнесения представлений к Я и не могут не быть подчинены категориям, и функции апперцепции лежат в основании функций схватывания. Удвоение функций единства представлений означало признание двух уровней Я - поверхностного эмпирического и трансцендентального.

В этой связи хорошо было бы уточнить специфику проникновения Канта на глубинные этажи сознания. Первые шаги прекрасно иллюстрируют кантовские лекции по "эмпирической психологии" конца семидесятых годов. Исходным пунктом для любого исследователя служит "здравое состояние", когда он осознает предметы, а не себя, осознающего предметы. Философствование начинается с "насильственного" переключения внимания на самого себя. Сознание становится интуитивным, превращаясь в "наблюдение" за познавательными способностями (ср. XXVIII: 227). Систематизация этих наблюдений приводит к созданию целой науки "эмпирической психологии". Но это пока не трансцендентальная философия. Нужен еще один, решающий шаг. "Волшебным ключом" Канта, открывающим для "наблюдателя сознания" доступ к трансцендентальной субъективности, является идея параллельности реального Я и мыслимого объекта. Именно благодаря этой идее мы переносим формы мышления о предметах, т.е. способы отнесения представлений к объектам, известные уже "эмпирической психологии", в бессознательные действия души и тем самым постигаем фундированность непосредственной жизни Я, доступной для прямой рефлексии, глубинными трансцендентальными функциями субъекта. Сам же "трансцендентальный объект" оказывается для Канта просто удобной фикцией, позволяющей проникнуть на "подземный" уровень сознания, после чего это понятие становится ненужным и словно растворяется в "трансцендентальном единстве апперцепции".

Как же конкретно происходило "освоение" Кантом новой трансцендентальной области?

В 1775 году Кант ограничивается апперцепцией, категориями и схватыванием представлений во времени. Воображение как способность вообще не упоминается. Решение дается в плоскости "трансцендентальных алгоритмов".

Прозрения 1775 года сменились интенсивными размышлениями Канта над собственной системой, историей ее возникновения и существом критического метода. Эти мысли Канта отображены в большом количестве набросков последующего периода (RR 4849, 4900, 4901, 4912, 4927, 4937, 4940, 4947, 4949, 4950, 4954, 4957, 4959, 4964, 4970, 4984, 4992, 4997, 5013, 5015, 5017, 5019, 5020, 5024, 5025, 5031, 5036, 5037, 5040, 5065, 5066, 5073, 5074, 5112, 5115, 5116). Кант некоторое время словно осматривается по сторонам. Он уже планирует к 1778 году завершить работу над "Критикой" (см. 8: 503). И действительно, многие из перечисленных набросков производят впечатление "последних штрихов". Однако внутренняя логика постулатов "Дуйсбургского наследия" требовала от Канта дальнейших системных трансформаций. Их общая тенденция - поиски своего рода "трансцендентальной семантики", материалом для которой в основном опять-таки послужили разработки современной Канту "эмпирической психологии" (26). Так он пытался дать метафизическую интерпретацию своих трансцендентальных открытий середины семидесятых.

Первая стадия. A. Синтез схватывания (содержащий в себе чувственный, эмпирический и продуктивный компоненты) связывается Кантом со способностью воображения (в дальнейшем этот синтез продуктивного воображения получил название "эмпирического синтеза схватывания"). B. Категории сводятся им к сумме Я (единства апперцепции) и схватывания. Я привносит всеобщность (в силу параллелизма с объектом), схватывание же - временные формы и синтез представлений. Здесь истоки (но не более чем) определения категорий, с одной стороны, через отношение единства апперцепции к воображению (в подготовительном наброске к первому изданию "Критики" LBl B12 и в самом первом издании), с другой через "чистый синтез, представленный в общей форме", при одновременном утверждении, что "синтез ... есть исключительно действие способности воображения" (А 78 / В 103-104 - в первом и во втором изданиях "Критики"). Отсюда же идет различение Кантом субъективного и объективного единства апперцепции и признание им зависимости первого от второго (особенно подчеркнутого во втором издании - см. В 140; А 122-123), а также привязка категорий к соединению представлений в "сознании вообще" в отличие от их субъективного соединения в "сознании моего состояния" (4: 57, 62-63 - в "Пролегоменах"). Временные границы первой стадии распространяются до конца семидесятых годов. Об этом свидетельствуют уже упоминавшиеся выше лекции по психологии. Воображение, или "образная сила" (bildende Kraft), в его трансцендентальной функции здесь еще не структурировано, определение же рассудка через воображение уже присутствует:  2" 0как приходят в голову чистые рассудочные понятия? Мы знаем о предметах созерцания благодаря образной силе, находящейся между рассудком и чувственностью. Если эта образная сила - in abstracto, это рассудок. Условия и действия образной силы, взятые in abstracto, составляют чистые рассудочные понятия и категории рассудка" (XXVIII: 239; ср. XVIII: 26, 70).

Вторая стадия. Кант чувствует необходимость ввести новый компонент в общую схему взаимодействия познавательных способностей. Ведь схватывание (направленное на единичное) подчинено общим функциям синтеза. Как проиллюстрировать это подчинение? В основании эмпирического синтеза схватывания должен быть положен чистый временной синтез воображения, общие формы которого ("трансцендентальные схемы" - А 138-139, 142 / В 177, 181) одно время полностью совпадали у Канта с категориями. Этот синтез протекает за пределами сознания - иначе он целиком растворял бы в себе эмпирический синтез схватывания, и нельзя было бы говорить о субъективном единстве сознания и субъективности вообще. Канту не пришлось бы, уподобляясь Копернику, смело идти "против чувств" (В XXII). Эта стадия гипотетична, ибо в чистом виде не представлена ни в одном из сохранившихся манускриптов. Тем не менее упомянутый синтез встречается нам в более поздних текстах (в наброске LBl B12 1780 года и первом издании "Критики") - под именем "чистого синтеза схватывания" (А 100) или "чистого синтеза воображения" (XXIII: 18). Кант специально подчеркивает его "чистый, но чувственный", т.е. в данном случае временной характер (ibid.).

Третья стадия. Кант замечает, что его понимание категорий приводит к слиянию их с модусами конкретной формы чувственности (времени), что противоречит изначальным целям дедукции (см. 3 главу). Беспокойство Канта по этому поводу ощутимо уже в лекциях по психологии, которые мы отнесли к первой стадии. Оно проявляется в том, что вслед за изложением своей новейшей "темпоральной" теории рассудка Кант неожиданно воспроизводит старую (фундаментальную для критической философии) концепцию, которая предполагает жесткое разграничение чувственных и рассудочных представлений. Он словно пытается сопоставить их и убедиться в отсутствии противоречий (ср. XXVIII: 239, 241). Однако вскоре Кант приходит к выводу о неизбежности пересмотра "темпоральной" теории. Выход из ситуации видится ему в распространении значимости категорий на все возможные (чувственные) созерцания. Расширение области возможного применения категорий по инерции влечет за собой допущение новой разновидности продуктивного воображения - "трансцендентального синтеза воображения", направленного на "многообразное, без различия созерцаний" или на "предметы вообще", а также сохранение тезиса о производной природе категорий: "Трансцендентальный синтез воображения лежит в основании всех наших рассудочных понятий" (XXIII: 18; LBl B12). Это позиция подготовительного наброска дедукции 1780 года и первого издания "Критики". Теперь Кант выстраивает такую иерархию синтезов продутивного воображения: "Продуктивное воображение 1. эмпирично в схватывании, 2. чисто, но чувственно относительно предмета чистого чувственного созерцания, 3. трансцендентально по отношению к предмету вообще. Первое предполагает второе, а второе - третье" (ibid.). Правда, в первом издании "Критики" особая природа "трансцендентального синтеза воображения" акцентируется Кантом только в рамках дедукции "сверху" (А 118), где как раз и решается задача "разрыва" категорий с формами внутреннего чувства, в других же местах термины "чистый" и "трансцендентальный" относительно воображения употребляются как синонимы (А 142, 145 / В 181, 185; А 100, 102).

Четвертая стадия. Это - позиция второго издания "Критики". Кант обнаруживает, что распространение синтеза воображения на предметы созерцания вообще лишает воображение не только временных, но (при широкой трактовке термина "созерцание вообще" в целях практической философии) и чувственных характеристик (ср. XVIII: 220-221). Поэтому Кант ликвидирует этот уровень многоступенчатого синтеза воображения. "Трансцендентальное" воображение полностью перетекает в "чистое" воображение и окончательно сливается с ним. В то же время, и во втором издании "Критики" сохраняется троичная структура высших синтезов познавательной способности. Место "трансцендентального синтеза воображения" из первого издания занимает теперь трансцендентальный "интеллектуальный синтез" через категории, касающийся "многообразного созерцания вообще" (В 151).

Окинув взглядом перечисленные стадии, нельзя не обратить внимание на изменчивость и подвижность кантовской теории познавательных способностей. Это впечатление еще более усилится, если вспомнить, что Кант уточнял ее и в девяностые годы, вплоть до последних разработок в "Opus postumum". Кант настойчиво искал адекватную "психологическую" интерпретацию однажды найденного алгоритма. Сам этот алгоритм всегда оставался неизменным фоном кантовских исследований, невзирая на то, что Кант вскоре отказался от предпосылок, которые привели к его формулировке. Так вернемся же к изначальной редакции этого алгоритма и подведем итоги рассмотрения первого варианта полной субъективной дедукции!

Этот созданный Кантом в 1775 году вариант органично сочетал в себе положения "достаточной" дедукции и тезисы, имеющие отношение к единству апперцепции и его условиям. Основные моменты "первоначальной дедукции" таковы. Базис всего аргумента составляет "достаточная" дедукция, показывающая, что необходимым условием отнесения представлений к вещам самим по себе является их связывание в мышлении с помощью категорий. Важно отметить, что "достаточная" дедукция в 1775 году была ориентирована на "категории отношения" в связи с модусами нашей формы чувственного созерцания, времени, и развивалась в русле будущих "доказательств основоположений чистого рассудка" из "Критики". Другим важнейшим положением дедукции 1775 года было признание Кантом того, что Я как тождественное представление есть вещь в себе, данная нам в особом нечувственном созерцании, апперцепции. На основании этих положений Кант делал вывод, что все, что может дойти до нашего Я, т.е. быть воспринято нами, подчинено категориям и, что особенно важно, в числе этих категорий должны быть и категории отношения. Тем самым Кант достигал целей полной субъективной дедукции, или трансцендентальной дедукции как таковой, состоящих в доказательстве необходимого отношения явлений как предметов возможного опыта к категориям и обосновании посредством этого возможности априорного познания этих предметов с помощью чистых понятий рассудка.

Мы вышли из галерей кантовской дедукции и в рамках данной главы остается обсудить два вопроса. Во-первых, насколько корректен с логической точки зрения аргумент, развивавшийся Кантом в 1775 году, при условии признания истинности его предпосылок? Во-вторых, почему Кант все же отказался от первоначального варианта дедукции к 1781 году? Рассмотрим эти вопросы по порядку.

В тексте данной главы предполагалось: признание того, что только при помощи категорий можно помыслить представления относящимися к объекту самому по себе, логически эквивалентно допущению, что к предмету самому по себе действительно могут относиться только представления, связанные сообразно категориям. Лишь в этом случае можно с полным основанием "перевернуть" данный тезис на Я как вещь в себе и утверждать, что все возможные предметы восприятия должны быть подчинены категориям.

Сам Кант придерживается именно такого мнения (XVII: 648). Однако тождество этих тезисов не самоочевидно. Требуется дополнительное обоснование, оправдывающее возможность перехода от условий мыслимости объективной связи представлений к условиям существования подобных связей и представлений в созерцании. Такое обоснование не выглядит невозможным. Достаточно вспомнить, что в 1775 году для Канта Я как вещь в себе есть именно  "мыслящий субъект" (ср. XVII: 647), и раз так, то небезосновательным выглядит утверждение, что для отнесения представлений к Я  требуются именно те функции, которые необходимы для того, чтобы помыслить представления относящимисяк вещам самим по себе.

Итак, реконструкция трансцендентальной дедукции 1775 года вполне может быть защищена от одного из самых опасных возражений.

Однако это вовсе не означает признания аподиктической истинности кантовской аргументации. Скорее наоборот, только теперь ее можно по-настоящему проблематизировать. Ведь все зависит от корректности принимаемой Кантом онтологической модели "внечувственная вещь - субъективное представление" и трактовки "Я" в качестве парадигмы для этой схематики. Но обсуждение истинности этих предпосылок, конечно же, выходит за рамки нашей темы.

Для нас важнее вопрос, почему Кант к 1781 году отказался от первоначального варианта дедукции, точнее, от его главной предпосылки. Возможно, это произошло благодаря косвенному через И. Тетенса (27) - влиянию Юма. Согласно Юму, у нас нет идеи (в другом смысле, нежели у Канта) и отдельного впечатления Я. Говоря кантовским языком, Я не дано нам в созерцании как отдельный предмет. Мысль эта убедила Канта, и, вероятнее всего, с конца 1779 года он стал рассматривать Я исключительно в качестве единства мышления, а не предмета. О единстве же Я как вещи самой по себе говорить он теперь отказывался (А 400-402). Кант с легкостью пошел на изменение своей позиции, так как оно хорошо вписывалось в общую "ограничительную" логику критицизма.

Тем не менее, Кант и дальше продолжал называть трансцендентальное единство апперцепции коррелятом трансцендентального предмета (А 250, 108-109; см. также В 137-140). Однако теперь это отождествление, являющееся центральной частью дедукции категорий, стало казаться необоснованным читателям кантовской "Критики", а дедукция в целом потеряла очевидность. Сам же Кант, видимо, продолжал считать, что дедукция вполне может быть осуществлена - силами доказательств, используемых им в первом и втором издании "Критики".

И Т О Г И

Мы завершили путешествие к основам кантовской метафизики. Еще раз окинем взглядом "Критику чистого разума" как наиболее совершенное выражение теоретической философии Канта. Основу "Критики" составляет "Учение об элементах", образуемое, в свою очередь, тремя разделами: "Трансцендентальной эстетикой", "Аналитикой" и "Диалектикой". Сравнительная ценность их неодинакова. "Диалектика", раскрывающая тщетность притязаний разума на априорное синтетическое познание, выходящее за пределы опыта, играет, по словам Канта (А 702-704 / В 730-732), иллюстративную и во многом подчиненную роль в системе теоретической философии (если взять кантовскую философию в целом, то "Диалектика" приобретает значительно больший вес). Ведь в общем виде невозможность надопытного познания показывается в "Трансцендентальной аналитике". Именно здесь предопределяется характер выводов, сделанных Кантом в "Трансцендентальной диалектике". Уступает по значимости "Аналитике" в системе критической философии и "Трансцендентальная эстетика" как учение о чувственности. Принципы этого учения были сформулированы Кантом еще до постановки главного вопроса "Критики" о возможности, объеме и границах априорных синтетических познаний вообще. Поэтому, хотя "Эстетика" и составляет необходимую предпосылку философии критицизма, она все же не охватывает ее существо.

Ядром теоретической философии Канта является, таким образом, "Трансцендентальная аналитика". Основные проблемы этого раздела "Критики" сфокусированы в "трансцендентальной дедукции категорий". Концептуальным же фундаментом дедукции является аргумент, в свое время выведший Канта из "догматического сна": если невозможно a priori доказать объективную значимость категорий, они должны быть признаны незаконно возникающими из опыта. Выявление условий требуемого доказательства совпадает с ограничением области возможных априорных познаний, задающим ориентиры для "Диалектики". Тот же аргумент, лежащий в основании трансцендентальной дедукции, предопределяет характер исследований, помогающих ответить на вопрос о возможности априорных синтетических познаний. Их возможность может быть доказана уже через метафизическую дедукцию категорий, раскрывающую априорное происхождение последних. Но этот путь подразумевает обращение к факту широкой применимости категорий в опыте - "регрессивный" метод, нашедший отражение в "Пролегоменах". Или же эта возможность усматривается совершенно a priori. Соответствующее доказательство и есть трансцендентальная дедукция как таковая, а метод, сообразный такой линии аргументации, называется Кантом "прогрессивным" и реализуется им в "Критике чистого разума".

Выявление аргумента, лежащего в основании дедукции и, по существу, в фундаменте всей теоретической философии Канта, а также рассмотрение связанных с ним возможностей реализации целей критической философии, составляло главную задачу настоящей работы. Для того, чтобы закончить эту книгу, осталось сказать всего лишь несколько слов, но я предлагаю на мгновение остановиться. На протяжении всех стадий анализа мы постоянно находились внутри аргументативных коридоров кантовской дедукции. Мы искали выход из них. Но если мы нашли этот выход, то это не означает, что дело сделано. Напротив, теперь слово за нами самими. Всякий имманентный анализ стремится как к своей цели к исходным интуициям того или иного философского дискурса. Здесь источники живой мысли. Другого пути к ним нет. А когда эти интуиции найдены, то следующий шаг выведет нас за пределы разбираемой системы, и этот шаг будет сделан уже не историком философии. В данной работе я предусмотрительно останавливался в этих пограничных точках кантовской метафизики. Мы шли по коридорам дедукции, но опасались по-настоящему осмотреться. Интеллектуальная среда оставалась не до конца проясненной, словно бы бессознательной, и отчасти именно этим обусловлено "мифологическое" оформление всего путешествия.

Но вернемся к центральному персонажу книги - кантовскому пониманию мышления как высшей и наиболее доступной для философской рефлексии познавательной способности.

Мышление как продуктивная способность противостоит пассивной восприимчивости чувственности. В то же время, способность мыслить вызывается к деятельности опытом как совокупным содержанием чувственных созерцаний. Пробужденное опытом мышление действует по определенным законам, и формальные компоненты этих законов, абстрагированные от самой деятельности, Кант называет элементарными понятиями чистого рассудка, или категориями. Все другие понятия чистого мышления "вырастают" из категорий и, будучи вторичными по своей природе, играют менее важную роль в познании. К примеру, трансцендентальные идеи разума проявляются только как регулятивные принципы.

Категории, по Канту, имеют троякую природу. С одной стороны, они принципиально совпадают с логическими функциями суждений, с другой - являются понятиями, позволяющими мыслить предметы, стоящие за субъективными данными чувств. Наконец, категории суть функции единства многообразного в первоначальной апперцепции. Три этих тезиса тесно связаны друг с другом. Третий доказывается Кантом через второй (первоначальная апперцепция параллельна трансцендентальному предмету), второй - через первый (отнесение представлений к предмету осуществляется в суждениях). Есть и обратная связь: первый тезис не может быть истинным при ложности третьего. Троякая природа категорий проявляет себя на разных уровнях функционирования наших познавательных способностей. В связи с логическими функциями и в качестве понятий о предметах категории "работают" в опытном познании, в то время как тождество категорий с функциями единства представлений в сознании составляет трансцендентальное условие самой данности предметов чувств в опыте и последующего "пробуждения" эмпирической составляющей рассудка. На трансцендентальном уровне осуществляется частичное проникновение рассудка в чувственность при помощи воображения, остающееся за пределами непосредственной досягаемости для наблюдения.

Обозначая тот или иной аспект категорий, Кант решает важнейшие проблемы своей теоретической философии. Выведение категорий из логических функций доказывает априорное и нечувственное происхождение этих основных понятий рассудка, позволяет ограничить область их возможного применения для познания явлениями и в то же время оставляет возможность применения категорий к вещам самим по себе в рамках практической философии. Кроме того, привязка категорий к логическим функциям позволяет систематизировать элементарные понятия чистого мышления и набросать план всей системы метафизики.

Доказательство, что предметы могут мыслиться только с помощью категорий, заостряет внимание на функционировании категорий как принципов конституирования объективности в контексте обыденного опытного знания и развивается Кантом в сфере "эмпирической психологии", понимаемой им примерно так, как сейчас нами понимается "феноменология". Наконец, акцентуация того, что категории являются необходимыми функциями единства представлений в самосознании, позволяет Канту положительно ответить на главный вопрос его критической философии о возможности априорных синтетических познаний из чистого рассудка.

назад содержание далее



ПОИСК:




© FILOSOF.HISTORIC.RU 2001–2021
Все права на тексты книг принадлежат их авторам!

При копировании страниц проекта обязательно ставить ссылку:
'Электронная библиотека по философии - http://filosof.historic.ru'
Сайт создан при помощи Богданова В.В. (ТТИ ЮФУ в г.Таганроге)