Библиотека    Новые поступления    Словарь    Карта сайтов    Ссылки





назад содержание далее

Часть 1.

Чжуан-цзы. 2в. до н.э.-9в. н.э.

Перевод В. В. Малявина

"Чжуан-цзы. Ле-цзы" Философское наследие. Том 123,. Москва. Издательство "Мысль", 1995"

ВНУТРЕННИЙ РАЗДЕЛ

Глава I

БЕЗЗАБОТНОЕ СКИТАНИЕ

   В Северном океане обитает рыба, зовут ее Кунь. Рыба эта так велика, что в длину достигает неведомо сколько ли. Она может обернуться птицей, и ту птицу зовут Пэн. А в длину птица Пэн достигает неведомо сколько тысяч ли. Поднатужившись, взмывает она ввысь, и ее огромные крылья застилают небосклон, словно грозовая туча. Раска-чавшись на бурных волнах, птица летит в Южный океан, а Южный океан - это такой же водоем, сотворенный при-родой. В книге “Цисе” рассказывается об удивительных вещах. Там сказано: “Когда птица Пэн летит в Южный океан, вода вокруг бурлит на три тысячи ли в глубину, а волны вздымаются ввысь на девяносто тысяч ли. Отды-хает же та птица один раз в шесть лун”.

   Пыль, взлетающая из-под копыт диких коней, - такова жизнь, наполняющая все твари земные. Голубизна неба - подлинный ли его цвет? Или так получается оттого, что небо недостижимо далеко от нас? А если оттуда посмотреть вниз, то, верно, мы увидим то же самое.

   По мелководью большие корабли не пройдут. Если же вылить чашку воды в ямку на полу, то горчичное зернышко будет плавать там, словно корабль. А если поставить туда чашку, то окажется, что воды слишком мало, а корабль слишком велик. Если ветер слаб, то большие крылья он в полете не удержит. Птица Пэн может пролететь девя-носто тысяч ли только потому, что ее крылья несет могучий вихрь. И она может долететь до Южного океана потому лишь, что взмывает в поднебесье, не ведая преград.

   Цикада весело говорила горлице: “Я могу легко вспорх-нуть на ветку вяза, а иной раз не долетаю до нее и снова падаю на землю. Мыслимое ли дело - лететь на юг целых девяносто тысяч ли?!” Те, кто отправляются на прогулку за город, трижды устраивают привал, чтобы перекусить, и возвращаются домой сытыми. Те, кто уезжают на сто ли от дома, берут с собой еды, сколько могут унести. А кто от-правляется за тысячу ли, берет еды на три месяца. Откуда же знать про это тем двум козявкам?

   С маленьким знанием не уразуметь большое знание. Короткий век не сравнится с долгим веком. Ну, а мы-то сами как знаем про это? Мушки-однодневки не ведают про смену дня и ночи. Цикада, живущая одно лето, не знает, что такое смена времен года. Вот вам “короткий век”. Далеко в южных горах растет дерево минлин. Для него пятьсот лет - все равно что одна весна, а другие пятьсот лет - все равно что одна осень. В глубокой древности росло на земле дерево чунь, и для него восемь тысяч лет были все равно что одна весна, а другие восемь тысяч лет были все равно что одна осень. Вот вам и “долгий век”. А Пэнцзу по сию пору славится своим долголетием - ну не грустно ли?

   Иньский царь Тан как раз об этом спрашивал у совет-ника Цзи. Он спросил: “Есть ли предел у мироздания?” - За беспредельным есть еще беспредельное.

   Далеко на пустынном Севере есть океан, и этот океан - водоем, сотворенный природой. Обитает в нем рыба шири-ной в несколько тысяч ли, длины же она неведомо какой, и зовется она Кунь. Еще есть птица, и зовется она Пэн. Ее спина велика, как гора Тайшань, а ее крылья подобны туче, закрывшей небосклон. Раскачавшись на могучем вих-ре, она взмывает ввысь на девяносто тысяч ли и парит выше облаков в голубых небесах. Потом она летит на юг и опускается в Южный океан. А болотный воробышек смеял-ся над ней, говоря: “Куда только ее несет? Вот я подпрыгну на пару локтей и возвращаюсь на землю. Так я порхаю в кустах, а большего мне и не надо. И куда только несет эту птицу?” Такова разница между малым и великим.

   Пожалуй, точно так же думают о себе исправный чинов-ник, управляющий волостью, или добрый государь, вла-деющий целым царством. А Сун Жун-цзы над такими смеялся. Да если бы целый свет его хвалил, он все равно бы не загордился. И если бы весь свет принялся его бра-нить, он бы не счел себя опозоренным. Он понимал, что такое различие между внутренним и внешним, он знал, где слава, а где позор. Вот какой он был человек! Нет, он не старался угодить мирским нравам. И все-таки даже он не утвердился в самом себе так же прочно, как стоит в земле дерево. Ле-цзы был великий мастер ездить верхом на шести ветрах , он проводил в странствиях десять и еще пять дней и совсем не думал о собственном благополучии. Но хотя он умел летать, он все же не мог обойтись без опоры. А вот если бы он мог оседлать истину Неба и Земли, пра-вить всеми переменами мироздания и странствовать в бес-предельном, то не нуждался бы ни в какой опоре. Поэтому говорится: “Мудрый человек не имеет ничего своего. Боже-ственный человек не имеет заслуг. Духовный человек не имеет имени”.

   Когда-то царь Яо , уступая Поднебесный мир Сюй Ю, говорил: “Коль на небе светят солнце и луна, может ли огонь лучины сравниться с их сиянием? И не напрасный ли труд поливать всходы, когда идет дождь? Займите, уважаемый, мое место, и в Поднебесной воцарится покой. Я же, как сам вижу, в государи не гожусь, а потому прошу вас принять от меня во владение сей мир”. Сюй Ю же от-ветил: “При вашем правлении Поднебесная процветает, для чего же мне менять вас на троне? Ради громкого имени? Но имя перед сутью вещей - все равно что гость перед хозяином. Так неужели мне следует занять место гостя? Птица, вьющая гнездо в лесу, довольствуется одной веткой. Полевая мышь, пришедшая на водопой к реке, выпьет воды ровно столько, сколько вместит ее брюхо. Ступайте, ува-жаемый, туда, откуда пришли. Поднебесный мир мне ни к чему! Даже если у повара на кухне нет порядка, хозяин дома и распорядитель жертвоприношений не встанут вме-сто него к кухонному столу”.

   Цзяньу сказал Лян Шу: “Мне доводилось слышать Цзе Юя. Его речи завораживают, но кажутся неразумны-ми. Они увлекают в неведомые дали и заставляют забыть о знакомом и привычном. С изумлением внимал я этим речам, словно перед взором моим открывалась бесконечно убегающая вдаль река. Речи эти исполнены неизъяснимого величия. О, как далеки они от людских путей!”

- Что же это за речи? - спросил Лян Шу.

- Далеко-далеко, на горе Гуишань, - ответил Цзяньу, - живут божественные люди. Кожа их бела и чис-та, как заледенелый снег, телом они нежны, как юные девушки. Они не едят зерна, вдыхают ветер и пьют росу. Они ездят в облачных колесницах, запряженных драконами, и в странствиях своих уносятся за пределы четырех морей. Их дух покоен и холоден как лед, так что ничто живое не терпит урона, и земля родит в изобилии. Я счел эти речи безумными и не поверил им.

- Ну, конечно! - воскликнул Лян Шу. - Со слепым не будешь любоваться красками картин. С глухим не станешь наслаждаться звуками колоколов и барабанов. Но разве слепым и глухим бывает одно лишь тело? Сознание тоже может быть слепым и глухим. Это как раз относится к тебе. В мире все едино, люди же любят вносить в мир путаницу и раздор - как же не погрязнуть им в суете? А тем божественным людям ничто не может причинить вред. Даже если случится мировой потоп, они не утонут. И если нагрянет такая жара, что расплавятся железо и камни и высохнут леса на горных вершинах, им не будет жарко. Да для них сам великий Яо или Шунь - все равно что пыль или мякина. Неужели станут они заниматься ничтожными делишками этого мира?

  Один человек из царства Сун поехал в Юе торговать шапками, а в тех краях люди бреются наголо, носят татуировку, а шапок им вовсе не нужно.

  Когда Яо был царем Поднебесной, во всех пределах земли царил порядок. А потом Яо встретился с четырьмя мудрыми мужами, побывал на далекой горе Гуишань на север от реки Фэньшуй и позабыл о том, что царствовал в Поднебесной.

   Хуэй-цзы сказал Чжуан-цзы: “Правитель Вэй подарил мне семена большой тыквы. Я посадил их в землю, и у меня выросла тыква весом с пуд. Если налить в нее воду, она треснет под собственной тяжестью. А если разрубить ее и сделать из нее чан, то мне его даже поставить будет некуда. Выходит, тыква моя слишком велика и нет от нее никакого проку”.

Чжуан-цзы сказал: “Да ты, я вижу, не знаешь, как об-ращаться с великим! Один человек из Сун знал секрет приготовления мази, от которой в холодной воде не трескаются руки. А знал он это потому, что в его семье из поко-ления в поколение занимались вымачиванием пряжи. Ка-кой-то чужеземный купец прослышал про эту мазь и пред-ложил тому человеку продать ее за сотню золотых. Сунец собрал родню и так рассудил: “Вот уже много поколений подряд мы вымачиваем пряжу, а скопили всего-навсего несколько золотых, давайте продадим нашу мазь”. Купец, получив мазь, преподнес ее правителю царства У. Тут как раз в земли У вторглись войска Юе, и уский царь пос-лал свою армию воевать с вражеской ратью. Дело было зимой, сражались воины на воде. И вышло так, что воины У наголову разбили юэсцев, и уский царь в награду за мазь пожаловал тому купцу целый удел. Вот так благодаря од-ной и той же мази, смягчавшей кожу, один приобрел целый удел, а другой всю жизнь вымачивал пряжу. Получилось же так оттого, что эти люди по-разному использовали то, чем обладали”.

   Хуэй-цзы сказал Чжуан-цзы: “У меня во дворе есть большое дерево, люди зовут его Деревом Небес. Его ствол такой кривой, что к нему не приставишь отвес. Его ветви так извилисты, что к ним не приладишь угольник. Поставь его у дороги - и ни один плотник даже не взглянет на него. Так и слова твои: велики они, да нет от них проку, оттого люди не прислушиваются к ним”.

Чжуан-цзы сказал: “Не доводилось ли тебе видеть, как выслеживает добычу дикая кошка? Она ползет, готовая каждый миг броситься направо и налево, вверх и вниз, но вдруг попадает в ловушку и гибнет в силках. А вот як: огромен, как заволокшая небо туча, но при своих размерах не может поймать даже мыши. Ты говоришь, что от твоего дерева пользы нет. Ну так посади его в Деревне, Которой нет нигде, водрузи его в Пустыне Беспредельного Просто-ра и гуляй вокруг него, не думая о делах, отдыхай под ним, предаваясь приятным мечтаниям. Там не срубит его топор и ничто не причинит ему урона. Когда не находят пользы, откуда взяться заботам?”

Глава II

О ТОМ КАК ВЕЩИ ДРУГ ДРУГА УРАВНОВЕШИВАЮТ

   Цзы-Ци из Наньго сидел, облокотившись на столик, и дышал, внимая небесам, словно и не помнил себя. Прислу-живавший ему Яньчэн Янь почтительно стоял рядом.

- Что я вижу! - воскликнул Яньчэн Янь. - Как же такое может быть?

Тело - как высохшее дерево,

Сердце - как остывший пепел.

Ведь вы, сидящий ныне передо мной,

Не тот, кто сидел здесь прежде!

- Ты хорошо сказал, Янь! - ответил Цзы-Ци. - Ныне я похоронил себя. Понимаешь ли ты, что это такое? Ты, верно, слышал флейту человека, но не слыхал еще флейты земли. И даже если ты внимал флейте земли, ты не слыхал еще флейты Неба.

- Позволь спросить об этом, - сказал Яньчэн Янь. - Великий Ком  выдыхает воздух, зовущийся ветром. В по-кое пребывает он. Иной же раз он приходит в движение, и тогда вся тьма отверстий откликается ему. Разве не слышал ты его громоподобного пения? Вздымающие гребни гор, дупла исполинских деревьев в сотню обхватов - как нос, рот и уши, как горлышко сосуда, как винная чаша, как ступка, как омут, как лужа. Наполнит их ветер - и они завоют, закричат, заплачут, застонут, залают. Могучие деревья завывают грозно: у-у-у! А молодые деревца стонут им вслед: а-а-а! При слабом ветре - гармония малая, при сильном ветре - гармония великая. Но стихнет вихрь, и все отверстия замолкают. Не так ли раскачиваются и шу-мят под ветром деревья?

- Значит, флейта земли - вся тьма земных отвер-стий. Флейта человека - полая бамбуковая трубка с ды-рочками. Но что же такое флейта Неба?

- Десять тысяч разных голосов! Кто же это такой, кто позволяет им быть такими, какие они есть, и петь так, как им поется?

Большое знание безмятежно-покойно.

Малое знание ищет, к чему приложить себя.

Великая речь неприметно тиха,

Малая речь гремит над ухом.

Когда мы спим, душа отправляется в странствие.

Пробудившись от сна, мы открываемся миру.

Всякая привязанность - обуза и путы,

И сознание вечно бьется в тенетах.

Одни в мыслях раскованны,

другие проникновенны,

третьи тщательны.

Малый страх делает нас осторожными.

Большой страх делает нас раскованными.

Мысли устремляются вперед,

как стрела, пущенная из лука:

так стараются люди определить,

где истина и где ложь.

Словно связанные торжественной клятвой:

так судят неуступчивые спорщики.

Увядает, словно сад поздней осенью:

такова судьба истины, за которую держатся упрямо.

Остановилось движение, словно закупорен исток:

так дряхлеет все живое.

И в час неминуемой смерти

Ничто не может снова вернуть нас

к жизни.

    Веселье и гнев, печаль и радость, надежды и раскаяние, перемены и неизменность, благородные замыслы и низкие поступки - как музыка, исторгаемая из пустоты, как гри-бы, возникающие из испарений, как день и ночь, сменяю-щие друг друга перед нашим взором. И неведомо, откуда все это? Но да будет так! Не от него ли то, что и днем, и ночью с нами? Как будто бы есть подлинный господин, но нельзя различить его примет. Деяниям его нельзя не довериться, но невозможно узреть его образ!

    Не будь “другого”, не было бы и моего “я” , а не будь моего “я”, не было бы необходимости делать выбор. Ка-жется, тут мы недалеки от истины, но все еще не знаем, откуда приходят наши мысли.

Сотня костей, девять отверстий и шесть внутренних органов  - все они присутствуют во мне, что же из них мне ближе всего? Нравятся ли они мне все одинаково, или какому-то органу я отдаю предпочтение? Управляет ли этот орган всеми прочими, как если бы они были его под-данными? А может, органы нашего тела не могут друг другом управлять и сменяют друг друга в роли правителя и подданного? Или все-таки у них есть один подлинный го-сударь? Но даже если мы опознаем этого государя, мы ни-чего не сможем ни прибавить к его подлинности, ни отнять от нее.

Однажды получив свое тело, мы обладаем им до самой смерти и не можем взять себе другое. Не зная покоя, мы плывем по бурным водам жизни, неудержимо стремясь, словно скачущий конь, к общему для всех концу. Как это печально! Мы изнемогаем всю жизнь в бесплодных уси-лиях, в трудах и заботах проводим дни и даже не ведаем, за что нам выпал такой удел. Как это горько! Для чего говорить о бессмертии, коли тело наше рано или поздно обратится в прах, а вместе с ним исчезнет и сознание? Вот поистине величайшая из людских печалей! Неужто жизнь человека и впрямь так неразумна? Или я один такой неразумный, а другие умнее меня? Если вы следуете за своими сложившимися взглядами, как за наставником, то кто среди людей не будет иметь наставника? Почему таким наставником может быть только тот, кто умеет делать вы-бор в соответствии со своими убеждениями? Ведь и невеж-да способен поступать так же. Рассуждать об истине и лжи, прежде чем появится ясное понимание их природы, - все равно что “отправляться в Юе сегодня, а приехать туда вчера” . Это значит объявлять существующим то, чего нет. А как несуществующее сделать существующим, не знал даже великий Юй. Я же и подавно знать о том не могу.

    Речь - это не просто выдыхание воздуха. Говорящему есть что сказать, однако то, что говорит он, крайне неопределенно. Говорим ли мы что-нибудь? Или мы на самом деле ничего не говорим? Считают, что человеческая речь отлич-на от щебета птенца. Есть ли тут отличие? Или отличия нет? Отчего так затемнен Путь, что существует истинное и ложное? Почему так невнятна речь, что существует прав-да и обман? Куда бы мы ни направлялись, как можем мы быть без Пути? Как можем мы утверждать существование чего-то такого, чего не может быть? Путь затемняется че-ловеческими пристрастиями, речь становится невнятной из-за цветистости. И вот уже возникает “правильное” и “неправильное”, о которых толкуют последователи Конфу-ция и Мо Ди, и то, что одни объявляют правдой, другие начисто отрицают. Но вместо того чтобы принимать то, что они отрицают, и отрицать то, что они провозглашают, лучше прийти к прозрению.

   Каждая вещь в мире есть “то”, и каждая вещь в мире есть “это”. Каждый знает то, что доступно ему, и не видит того, что доступно другому. Вот почему говорится: “То рождается из этого, а это сообразуется с тем”. Оттого ли утверждают, что “то” и “это” возникают одновременно? Следовательно, “в рождении мы умираем” , возможное невозможно, а невозможное возможно, говоря “да”, мы гово-рим “нет”, а говоря “нет”, говорим “да”. Посему мудрец не делает этих различий, но смотрит на все в свете Небес и лишь следует этому .

Всякое “это” есть также “то”, а всякое “то” есть также “это”. Там говорят “так” и “не так”, имея свою точку зре-ния, и здесь говорят “так” и “не так”, тоже имея свою точку зрения. Но существует ли в действительности “это” и “то”, или такого различия вовсе не существует? Там, где “это” и “то” еще не противостоят друг другу, находится Ось Пути. Постигнув эту ось в центре мирового круговоро-та, обретаем способность бесконечных превращений: и наши “да”, и наши “нет” неисчерпаемы. Вот почему сказано: нет ничего лучше, чем прийти к прозрению.

Вместо того чтобы доказывать, что палец не является пальцем, лучше сразу сказать, что непалец не является пальцем. Вместо того чтобы доказывать, что “лошадь не является лошадью”, лучше сразу сказать, что нелошадь не является лошадью. Небо и Земля - один палец, вся тьма вещей - одна лошадь .

   Возможным называют то, что кажется возможным, а не-возможным - то, что кажется невозможным. Дорога по-является, когда ее протопчут люди. Вещи становятся таки-ми, какие они есть, когда им дают названия. Каковы же они? Они такие, какие есть. Почему они не таковы? Они не таковы потому, что такими не являются. Каждой вещи изначально свойственно особое качество, и каждая вещь изначально имеет свои возможности. Нет вещи, которая была бы лишена присущих ей качеств и возможностей. Посему, если кто-то произвольно противопоставляет про-каженного красавице Сиши, былинку - столбу, а благо-родство - подлости, то пусть собирает все это воедино. Их разделение - это их созидание, их созидание - это их разрушение. Но все вещи - рождающиеся и погибаю-щие - друг друга проницают и сходятся воедино. Только человек, постигший правду до конца, знает, что все прихо-дит к одному. Он не прибегает к частным суждениям, но оставляет все сущее на обычном месте . Обычное определяется полезным, полезное - проникновением в суть вещей, а проникновение - доступным. Как только мы при-ходим к доступному, нам уже нет нужды идти далеко. Тут наши утверждения исчерпывают себя. Остановиться на этом и не знать, почему так происходит, - вот это и значит пребывать в Пути.

   Пытаться уразуметь Единое и не знать, что все едино, называется “три поутру”. Что такое “три поутру”? Жил-был один человек, содержавший в доме обезьян, и вот этот человек как-то сказал своим обезьянам: “Утром дам вам три меры желудей, а вечером - четыре”. Обезьяны рас-сердились. Тогда он сказал: “Ладно, я дам вам утром четыре меры, а вечером - три”. И все обезьяны обрадо-вались. Вот так этот человек по поведению обезьян узнал, как нужно действовать, не поступаясь ни формой, ни существом дела. Он тоже, что называется, “следовал тому, что есть”. Посему мудрый приводит к согласию утвержде-ние и отрицание и пребывает в центре Небесного Круга. Это называется “идти двумя путями сразу” .

   Люди древности в своих знаниях достигли предела. Чего же они достигли? Они знали, что изначально вещи не существуют, - вот предел, вот вся бездна смысла, и добавить к этому нечего. Те, кто шли за ними, считали, что вещи существуют, но нет границ между вещами. Те, кто шли потом, считали, что границы между вещами существуют, но никакая вещь не может быть “этим” или “тем”. Противопоставление “этого” и “того” - вот причина за-темнения Пути. А когда Пути нанесен ущерб, возникает любовная привязанность. Действительно ли в мире Путь понес ущерб и возникла любовная привязанность, или ни-чего этого не было? Когда Чжао Вэнь играл на своей лют-не - вот это было нанесение ущерба Пути и возникновение любовной привязанности. А когда лютня Чжао Вэня мол-чала, Путь не терпел ущерба, и не появлялось любовной привязанности . Чжао Вэнь, играющий на лютне, мастер Куан, отбивающий такт посохом, и Хуэй-цзы, опирающий-ся на столик, - какими познаниями обладали эти трое? Знание каждого из них было совершенным, а потому пре-дания о них дошли и до наших дней. Но каждый из них в своих пристрастиях отличался от других и притом ста-рался разъяснить лишь то, к чему сам питал пристрастие, а потому умалчивал о других точках зрения. Вот почему они кончили никчемными спорами о “твердости” и “белиз-не”, а сын Чжао Вэня остался всего лишь обладателем лют-ни отца, так и не сумев достичь высот в музыке. Если о таких людях можно сказать, что они добились успеха, то в таком случае и я небезуспешно прожил свою жизнь. А может, следует сказать, что эти люди не добились успе-ха? В таком случае ни я, ни кто-нибудь другой не изведал в жизни успеха. Вот почему истинно мудрый презирает блеск изощренных речей. Он не придумывает истины, а оставляет все вещи на их обычном месте. Вот это и назы-вается “осветить вещи светочем разума”. Предположим, я высказываю суждение о чем-то и не знаю, следует ли его определять как “истинное” или как “неистинное”. Но ка-ким бы оно ни было, если мы объединим “истинное” и “неистинное” в одну категорию, то исчезнет всякое отли-чие от иного суждения. Воспользуюсь одним примером. Положим, есть “начало” и есть “то, что еще не начало быть началом”. Тогда есть “то, что еще не начало быть тем, что еще не начало быть началом”. Положим, есть “бытие” и есть “небытие”. Тогда есть “то, что еще не есть бытие” и есть “то, что еще не есть то, что еще не есть бытие”. Внезап-но мы приходим к “небытию” и не знаем, что же на самом деле существует: “бытие” или “небытие”? А что до меня, то я, несомненно, что-то сказал, но так и не знаю, сказал ли я в конце концов что-нибудь, или же я на самом деле ни-чего не сказал?

    В целом мире нет ничего больше кончика осенней пау-тинки, а великая гора Тайшань мала. Никто не прожил больше умершего младенца, а Пэнцзу умер в юном воз-расте. Небо и Земля живут вместе со мной, вся тьма вещей составляет со мной одно.

Коль скоро мы составляем одно - что еще тут можно сказать? Но уж коли мы заговорили об одном, то можно ли обойтись без слов? Единое и слова о нем составляют два, а два и одно составляют три. Начиная отсюда, даже искус-нейший математик не доберется до конца чисел, что уж говорить об обыкновенном человеке! Даже идя от несуществующего к существующему, мы должны считать до трех. Что уж говорить, когда мы пойдем от существующего к существующему! Но не будем делать этого. Будем следо-вать данному, и не более того .

   Путь изначально не имеет пределов, слова изначально не имеют установленного смысла. Только когда мы дер-жимся за свои придуманные истины, появляются разграничения. Попробую сказать об этих разграничениях: су-ществует левое и существует правое, существуют приличия и существует долг, существует определение и существует толкование, существует спор и борьба. Все это называют восьмью достоинствами. То, что пребывает за пределами мироздания, мудрый принимает, а о том не ведет речей. О том, что пребывает в пределах мироздания, мудрый гово-рит, но не выносит суждений. Касательно деяний прежних царей, о которых поминают в летописи, мудрый выносит суждения, но не ищет им объяснений.

   Воистину, в каждом определении есть нечто неопреде-лимое, в каждом доказательстве есть нечто недоказуемое. Почему это так? Мудрый хранит правду в себе, а обыкно-венные люди ведут споры, чтобы похвастаться своими зна-ниями. Вот почему говорится: “В споре есть нечто не заме-чаемое спорщиками”.

Великий Путь не называем.

Великое доказательство бессловесно.

Великая человечность нечеловечна.

Великая честность не блюдет приличий.

Великая храбрость не горит отвагой.

  Путь, проявивший себя, перестает быть Путем. Речь, ставшая словом, не выражает правды. Человечность, кото-рая всегда добра, не свершит добро. Показная честность не внушает доверия. Храбрость, не знающая удержу, не приносит победы. Все эти пять вещей закруглены и обте-каемы, как шар, но могут вдруг обрести острые углы.

Знать, как остановиться на незнаемом, - это есть совер-шенство. Кто же знает бессловесное доказательство и неизъяснимый Путь? Вот что такое, если кто-нибудь спосо-бен это знать, Небесная Кладовая. Добавляй в нее - и она не переполнится. Черпай из нее - и она не оскудеет, и неведомо, почему это так. Сие зовется потаенным светом .

  Беззубый спросил у Ван Ни: “Знаете ли вы, в чем вещи подобны друг другу?”

- Как я могу это знать? - ответил Ван Ни.

- Знаете ли вы то, что вы не знаете?

- Как я могу это знать?

- Стало быть, никто ничего не знает?

- Как я могу это знать? Однако же попробую объясниться: откуда вы знаете, что то, что я называю знанием, не является незнанием? И откуда вы знаете, что то, что я называю незнанием, не является на самом деле знанием? Позвольте теперь спросить: если человек переночует на сы-рой земле, у него заболит поясница и отнимется полтела. А вот случится ли такое с лосем? Если человек поселится на дереве, он будет дрожать от страха, а вот так ли будет чувствовать себя обезьяна? Кто же из этих троих знает, где лучше жить? Люди едят мясо домашних животных, олени едят траву, сороконожки лакомятся червячками, а совы охотятся за мышами. Кому из этих четырех ведом истинный вкус пищи? Обезьяны брачуются с обезьянами, олени дружат с лосями, угри играют с рыбками. Маоцзян и Сиши слыли первыми красавицами среди людей, но рыбы, завидев их, тотчас уплыли бы в глубину, а птицы, завидев их, взметнулись бы в небеса. И если бы их увидели олени, они бы с испугу убежали в лес. Кто же среди них знает, что такое истинная красота? По моему разумению, правила доброго поведения, суждения об истине и лжи запутанны и невнятны. Мне в них не разобраться!

   Беззубый спросил: “Если вы не можете отличить поль-зу от вреда, то уж совершенный человек, несомненно, знает это различие, правда?”

Ван Ни ответил: “Совершенный человек живет духов-ным! Даже если загорятся великие болота, он не почувст-вует жары. Даже если замерзнут великие реки, ему не будет холодно. Даже если молнии расколют великие горы, а ураганы поднимут на море волны до самого неба, он не поддастся страху. Такой человек странствует с облаками и туманами, ездит верхом на солнце и луне и уносится в сво-их скитаниях за пределы четырех морей. Ни жизнь, ни смерть ничего в нем не меняют, тем паче мысли о пользе и вреде!”

   Цюйцяо-цзы спросил у Чанъу-цзы: “Я слышал от Кон-фуция, что мудрый не обременяет себя мирскими делами, не ищет выгоды, не старается избегнуть лишений, ни к чему не стремится и даже не держится за Путь. Порой он молчит - и все выскажет, порой говорит - и ничего не скажет. Так он странствует душой за пределами мира пыли и грязи. Конфуций считал, что это все сумасбродные речи, а я думаю, что так ведут себя те, кто постигли сокровенный Путь. А что вы думаете?”

   Чанъу-цзы ответил: “Эти речи смутили бы даже Желто-го Владыку, разве мог уразуметь их Конфуций? К тому же ты слишком скор в суждениях. Видишь яйцо - и уже хочешь слышать петушиный крик, видишь лук - и хо-чешь, чтобы тебе подали жаркое из дичи. Я расскажу тебе, как придется, а ты уж, как придется, послушай, хорошо?

   Может ли кто-нибудь встать рядом с солнцем и луной, заключить в свои объятия вселенную, жить заодно со всем сущим, принимать все, что случается в мире, и не видеть различия между людьми низкими и возвышенными? Обыкновенные люди трудятся не покладая рук. Мудрый дейст-вует не умствуя, и для него десять тысяч лет - как одно мгновение. Для него все вещи в мире существуют сами по себе и друг друга в себя вмещают. Откуда мне знать, что привязанность к жизни не есть обман? Могу ли я быть уве-ренным в том, что человек, страшащийся смерти, не похож на того, кто покинул свой дом и боится вернуться? Краса-вица Ли была дочерью пограничного стражника во владении Ай. Когда правитель Цзинь забрал ее к себе, она рыда-ла так, что рукава ее платья стали мокрыми от слез. Но когда она поселилась во дворце правителя, разделила с ним ложе и вкусила дорогие яства, она пожалела о том, что плакала. Так откуда мне знать, не раскаивается ли мерт-вый в том, что прежде молил о продлении жизни? Кто во сне пьет вино, проснувшись, льет слезы. Кто во сне льет слезы, проснувшись, отправляется на охоту. Когда нам что-нибудь снится, мы не знаем, что видим сон. Во сне мы мо-жем даже гадать по своему сну и, лишь проснувшись, знаем, что то был сон. Но есть еще великое пробуждение, после которого узнаешь, что есть великий сон. А глупцы думают, что они бодрствуют и доподлинно знают, кто в мире царь, а кто пастух. До чего же они тупы! И вы, и Кон-фуций - это только сон, и то, что я называю вас сном, тоже сон. Речи эти кажутся загадочными, но, если после многих тысяч поколений в мире появится великий мудрец, пони-мающий их смысл, вся вечность времен покажется одним быстротечным днем!”

   Положим, мы затеяли с тобой спор, и ты победил меня, а я не смог переспорить тебя, значит ли это, что ты и в са-мом деле прав, а я на самом деле не прав? А если я победил тебя, а ты не смог переспорить меня, значит ли это, что прав именно я, а ты не прав? Обязательно ли кто-то из нас должен быть прав, а кто-то не прав? Или мы можем быть оба правы и оба не правы? И если мы сами не можем ре-шить, кто из нас прав, а кто нет, то другие люди тем более не сделают этого за нас. Кто же рассудит нас? Если придет кто-нибудь, кто согласится с тобой, то как ему рассудить нас? А если кто-то третий будет согласен со мной, то и ему не удастся нас рассудить. Если же, наконец, позвать того, кто не согласен ни со мной, ни с тобой, то такой чело-век тем более не поможет нам установить истину. А если позвать того, кто согласится со мной и с тобой, то мы опять-таки не доберемся до истины. Выходит, ни я, ни ты, ни кто-либо другой не можем установить общую для всех истину. На кого же нам надеяться?

   Противоречивые суждения о вещах друг друга поддерживают, а если они перестают поддерживать друг друга, следует привести их к равновесию на весах Небес . Бу-дем же следовать вольному потоку жизни и исчерпаем до конца свой земной срок! Но что значит “привести к равно-весию на весах Небес”? Отвечу: “истинное” есть также “неистинное”, “правильное” - это также “неправиль-ное”. Если истина и в самом деле является истиной, то она отличается от неистинного, и тут не о чем спорить. Если правильное и в самом деле является правильным, то оно отличается от неправильного, и тут тоже не о чем спорить. Забудем о наших летах, забудем о наших обязанностях, достигнем беспредельного и будем пребывать в нем без конца.

   Полутень спросила у Тени: “Раньше ты двигалась, те-перь ты стоишь на месте, раньше ты сидела, теперь стоишь. Почему ты так непостоянна в своих поступках?”

Тень ответила: “А не потому ли я такая, что я от чего-то завишу? А может, то, от чего я завишу, тоже от чего-то зависит? Может быть, я завишу от чешуйки на хребте змеи или от крылышек цикады? Откуда я могу знать, почему я такая или другая?”

   Однажды я, Чжуан Чжоу, увидел себя во сне бабочкой - счастливой бабочкой, которая порхала среди цветков в свое удовольствие и вовсе не знала, что она - Чжуан Чжоу. Внезапно я проснулся и увидел, что я - Чжуан Чжоу. И я не знал, то ли я Чжуан Чжоу, которому приснилось, что он - бабочка, то ли бабочка, которой приснилось, что она - Чжуан Чжоу. А ведь между Чжуан Чжоу и бабочкой, несомненно, есть различие. Вот что такое превращение вещей!

Глава II

ГЛАВНОЕ ВО ВСКАРМЛИВАНИИ ЖИЗНИ

   Наша жизнь имеет предел, а знанию предела нет. Имея предел, гнаться за беспредельным гибельно. А пы-таться употребить в таких обстоятельствах знание - верная гибель.

   Делая добро, избегай славы; делая зло, избегай нака-зания. Идя срединным путем, можно себя уберечь, благо-получно прожить свои годы, вскормить родных людей, исчерпать свой земной срок.

   Повар Дин разделывал бычьи туши для царя Вэнь-хоя. Взмахнет рукой, навалится плечом, подопрет коленом, притопнет ногой, и вот: вжик! бах! Сверкающий нож словно пляшет в воздухе - то в такт мелодии “Тутовая роща”, то в ритме песен Цзиншоу .

- Прекрасно! - воскликнул царь Вэнь-хой. - Сколь высоко твое искусство, повар!

Отложив нож, повар Дин сказал в ответ: “Ваш слуга любит Путь, а он выше обыкновенного мастерства. Понача-лу, когда я занялся разделкой туш, я видел перед собой только туши быков, но минуло три года - и я уже не видел их перед собой! Теперь я не смотрю глазами, а полагаюсь на осязание духа, я перестал воспринимать органами чувств и даю претвориться во мне духовному желанию. Вверяясь Небесному порядку, я веду нож через главные сочленения, непроизвольно проникаю во внутренние пусто-ты, следуя лишь непреложному, и потому никогда не наталкиваюсь на мышцы или сухожилия, не говоря уже о костях. Хороший повар меняет свой нож раз в год - потому что он режет. Обыкновенный повар меняет свой нож раз в месяц - потому что он рубит. А я пользуюсь своим ножом уже девятнадцать лет, разделал им несколько тысяч туш, а нож все еще выглядит таким, словно он только что сошел с точильного камня. Ведь в сочленениях туши всегда есть промежуток, а лезвие моего ножа не имеет толщины. Когда же не имеющее толщины вводишь в пус-тоту, ножу всегда найдется предостаточно места, где погу-лять. Вот почему даже спустя девятнадцать лет мой нож выглядит так, словно он только что сошел с точильного камня. Однако же всякий раз, когда я подхожу к трудному месту, я вижу, где мне придется нелегко, и собираю воеди-но мое внимание. Я пристально вглядываюсь в это место, двигаюсь медленно и плавно, веду нож старательно, и вдруг туша распадается, словно ком земли рушится на землю. Тогда я поднимаю вверх руку, с довольным видом огляды-ваюсь по сторонам, а потом вытираю нож и кладу его на место”.

- Превосходно! - воскликнул царь Вэнь-хой. - По-слушав повара Дина, я понял, как нужно вскармливать жизнь.

   Когда Гунвэнь Сюань повстречал Полководца правой руки, он спросил в изумлении: “Что это за человек? По-чему одноногий?  Это от Неба или от человека?”

- От Неба, а не от человека. От Неба дается нам то, что отличает нас от других. Человеческий облик для всех одинаков. Вот почему мы знаем, что это идет от Неба, а не от человека.

Фазану, живущему в камышах, нужно пройти десяток шагов, чтобы склюнуть зернышко, и сотню шагов, чтобы выпить глоток воды, но он не хочет жить в клетке, где ему будет вдоволь еды и питья. Одухотворенный человек не соблазнится даже царским чином.

   Когда умер Лао Дань, Цинь И пришел в его дом, чтобы выразить соболезнования, трижды громко возопил и вышел вон. Ученик спросил его: “Разве покойный был вашим другом?”

- Да, был, - ответил Цинь И.

- Тогда прилично ли вот так выражать свою скорбь о нем?

- Конечно! Поначалу я думал, что покойный был просто человеком, но теперь знаю, что ошибался. Я пришел выразить соболезнования, и что же? Вокруг старики, плачущие так, словно они скорбят о своих детях, и юноши, ры-дающие, точно они потеряли матерей. Сойдясь вместе, они говорят, когда не нужно слов, и плачут, когда не нужно слез. Поистине они отворачиваются от Небесного закона и забывают о том, что им врождено. Древние называли это “бегством от кары Небес”. Когда настал срок, учитель пришел. Срок истек - и учитель покорился. Когда жи-вешь, повинуясь велениям времени, печаль и радость не завладевают тобой. Древние называли это “царственным освобождением ”.

   Сколько бы хвороста ни принести руками человечески-ми, он все равно прогорит. Но огонь перекидывается даль-ше, и никто не знает, где ему конец.

Глава IV

СРЕДИ ЛЮДЕЙ

   Янь Хой пришел к Конфуцию и попросил разрешения уехать.

- Куда же ты направляешься? - спросил Конфуций.

- Я еду в царство Вэй, - ответил Янь Хой.

- А что ты будешь там делать?

- Я слышал, что правитель Вэй молод летами и без-рассуден в поступках. Он не заботится о благе государства и не замечает своих промахов. Столь низко ценит он человеческую жизнь, что в его владениях громоздятся горы трупов, а люди доведены до отчаяния. Я помню, учитель, ваши слова: “Не беспокойтесь о тех царствах, где есть порядок. Идите туда, где порядка нет. У ворот дома, где живет доктор, много больных”. Я хочу как-нибудь приме-нить на деле то, чему вы меня учили, и навести порядок в том несчастном царстве.

- Ах, вот как! - отозвался Конфуций. - Боюсь, ты спешишь навстречу собственной гибели. Великий Путь не терпит смятения, ибо, когда умы наши охвачены смяте-нием, истина дробится, а когда истина раздроблена, люди охвачены тревогой, если же ты не можешь одолеть тревогу в своей душе, ты никогда не станешь свободным. Совер-шенные люди древности учили других лишь тому, в чем сами находили прочную опору.

И пока ты сам не нашел такую опору в себе, как мо-жешь ты браться за воспитание надменного владыки? Да и понимаешь ли ты, что источник нашей власти над людьми есть также подлинный исток нашего знания? Власть над людьми находит выражение в славе, знание же рождается из соперничества. “Приобрести имя” - значит победить в борьбе, и знание есть орудие этой борьбы. И то и другое - вредоносные орудия, никак не способствующие нашему совершенствованию. Еще нужно сказать тебе, что обладать выдающимися способностями, безупречной честностью, но не видеть, что таится в душе другого, не стремиться к сла-ве, не понимать человеческого сердца и проповедовать добро, справедливость и благородные деяния перед жестоко-сердным государем - значит показать свою красоту, обна-жая уродство другого. Поистине такого человека следовало бы назвать “ходячим несчастьем”. А тому, кто доставляет неудовольствие другим, люди конечно же тоже будут ста-раться навредить. Боюсь, не избежать тебе гонений света! И еще: если уж правитель Вэй так любит умных и до-стойных мужей и ненавидит людей ничтожных, то какой смысл тебе доказывать, что ты человек незаурядный? Уж лучше тебе не вступать в спор с державным владыкой, ведь государь наверняка станет придираться к твоим недо-статкам и расписывать собственные достоинства.

Твой взор он помутит.

Твою гордость он смирит.

Твои уста он замкнет.

Твою гордость убьет.

И даст тебе другое сердце.

   Тогда придется тебе “огнем тушить огонь, водой зали-вать воду”. Вот что называется “и было плохо, а стало хуже некуда!”. Если ты уступишь ему с самого начала, будешь угождать ему потом до конца своих дней. А тогда он едва ли будет прислушиваться к твоим восторженным ре-чам, и, значит, рано или поздно не миновать тебе плахи.

    Еще хочу тебе сказать вот что. В старину царь Цзе казнил Гуань Лунфэна, а царь Чжоу казнил Биганя. Оба казненных были людьми безупречного поведения, пекши-мися о благе народа. А вышло так, что из-за их добронрав-ного поведения их повелители решили избавиться от них. И кроме того, это были люди, мечтавшие о славе. Когда-то Яо пошел войной на владения Цзун, Чжи и Сюао, а Юй напал на удел Юху, и эти царства были обращены в пусты-ню, их правители сложили головы на плахе. Не было конца грабежам и казням, нет предела и жажде побед. А все потому, что люди эти искали славы. Не говори мне, что ты никогда не слышал о них! Даже мудрейший может соблаз-ниться славой, что же говорить о таких, как ты? Однако же, думаю, тебе есть что сказать в ответ - так говори же!

    Янь Хой сказал: “Хорошо ли быть внимательным и всеобъятным в устремлениях, прилежным и целеустрем-ленным?”

Конфуций отвечал: “О нет, это никуда не годится! Правитель Вэй не умеет сдерживать свои страсти, и в душе у него нет равновесия. Обыкновенные люди, конечно, не смеют уклониться от встречи с ним и стараются спрятать свое беспокойство и страх под покровом спокойствия. В них не родится даже то, что называют “благотворным влиянием, растущим день ото дня”, - что же говорить о великой силе?! А он будет стоять на своем и не захочет меняться. По видимости он может соглашаться с тобой, но в душе он с тобой не будет считаться. Что же тут хоро-шего?”

- Коли так, - сказал Янь Хой, - я буду прям внутри и податлив снаружи, я буду верен своим убеждениям, но уступать царской воле. Как человек “прямой внутри”, я буду послушником Неба. Тот, кто становится послушником Неба, знает, что и Сын Неба, и он сам - дети Неба и что он один умеет говорить от себя как бы без умысла - так, что иной раз людям его речи нравятся, а иной раз не нравятся. В мире к таким людям относятся как к детям. Вот что я называю “быть послушником Неба”. Тот же, кто “податлив снаружи”, будет послушником человека. Держать в ру-ках ритуальную табличку, падать на колени и прости-раться ниц - так ведет себя подданный. Все люди так поступают, отчего и мне не поступать так же? Делая то, что и другие делают, я никому не дам повода быть недру-желюбным ко мне. Вот что я называю “быть послушником человека”. Будучи верным своим убеждениям и послуш-ным царской воле, я буду послушником древних. Правди-вые слова, будь то распоряжения или назидания, восходят к древним, и сам я за них не в ответе. В таком случае я могу быть прям, не рискуя собой. Вот что я называю “быть послушником древних”. Годится ли такое поведение?

- Никуда не годится! - отвечал Конфуций. - Планы хитроумные, да осуществить их трудно. Будь проще, и тогда, даже не выделяясь большим умом, ты избежишь беды. Однако же на этом следует остановиться. Своего по-велителя тебе все равно не переделать. Ты со своими пла-нами слишком полагаешься на свой ум.

- Мне больше нечего сказать, - промолвил Янь Хой. - Прошу вас, учитель, дать мне совет.

- Постись, и я скажу тебе, - отвечал Конфуций. - Действовать по собственному разумению - не слишком ли это легко? А тот, кто предпочитает легкие пути, не узреет Небесного сияния.

- Я из бедной семьи и вот уже несколько месяцев не пил вина и не ел мяса. Можно ли считать, что я постился?

- Так постятся перед торжественным жертвоприно-шением, я же говорю о посте сердца.

- Осмелюсь спросить, что такое пост сердца?

- Сделай единой свою волю: не слушай ушами, а слу-шай сердцем, не слушай сердцем, а слушай духовными токами . В слухе остановись на том, что слышишь, в созна-нии остановись на том, о чем думается. Пусть жизненный дух в тебе пребудет пуст и будет непроизвольно откликать-ся внешним вещам. Путь сходится в пустоте. Пустота и есть пост сердца.

- Пока я, Хой, еще не постиг своего истинного бытия, я и в самом деле буду Хоем, - сказал Янь Хой. - Когда же я постигну свое истинное бытие, я еще не буду Хоем. Вот это и значит “сделать себя пустым”?

- Именно так! - отвечал Конфуций. - Вот что я тебе скажу: войди в его ограду  и гуляй в ней свободно, но не забивай себе голову мыслями о славе. Когда тебя слушают, пой свою песню, когда тебя не слушают, умолкни. Для тебя не должно быть внутренних покоев и простора вовне. Оста-новись на неизбежном и в этом обрети свой единый дом. Тогда ты будешь близок к правде. Легко ходить, не остав-ляя следов. Трудно ходить, не касаясь земли. Деяниям людей легко подражать, свершениям Неба подражать труд-но. Ты знаешь, что такое летать с помощью крыльев. Ты еще не знаешь, что такое летать без крыльев. Ты зна-ешь, что такое знанием добывать знание, но еще не знаешь, что значит благодаря незнанию обретать знание. Вглядись же в тот сокровенный чертог: из пустой залы исходит осле-пительный свет. Удачу приносит прекращение прекраще-ния. Пока же ты не придешь к этому концу, ты будешь мчаться галопом, даже восседая неподвижно. Если твои уши и глаза будут внимать внутреннему и ты отрешишься от умствования, то к тебе стекутся божества и духи, не говоря уже о людях! Вот что такое превращение всей тьмы вещей. Юй и Шунь здесь обретали тот узел, в котором схо-дятся все нити. На этом Фуси и Цзи Цзюй здесь прекра-тили свои странствия, ну а простым людям и подавно нужно остановиться!

   Правитель удела Шэ Цзыгао, собираясь отправиться в царство Ци, спросил у Конфуция: “Поручение, которое дал мне мой повелитель, чрезвычайно ответственное, а в царстве Ци послов принимают с почетом, но только очень уж медлят с ответом. Даже простолюдина поторапливать - труд неблагодарный, что же говорить о владыке удела! Я очень этим обеспокоен. Вы как-то сказали мне: “Мало сыщется в этой жизни дел, больших и малых, которые не побуждали бы нас добиваться успеха. Если мы не добьемся успеха, нас накажут люди, а если добьемся, нас накажут стихии. Только человек, исполненный силы, способен из-бежать неблагоприятных последствий и в том случае, когда он добивается успеха, и в том случае, когда не добивается”. Что касается меня, то я питаюсь простой пищей и на кухне в моем доме нет недовольных. Но нынче я, получив прика-зания утром, пью ледяную воду вечером, и вот у меня уже поднялся жар. Еще не приступив к делам, я уже страдаю от “наказания стихий”, а если мое предприятие завершится неудачей, мне не избежать “наказания людей”, и это еще хуже. Я, кажется, не в состоянии выпол-нять свои обязанности подданного, молю вас дать мне совет”.

Конфуций ответил: “В мире для каждого из нас есть два великих правила: одно из них - судьба, другое - долг. Любовь детей к родителям - это судьба, ее невозможно вырвать из сердца. Служение подданного правителю - это долг, и, что бы ни случилось с подданным, он не может без государя. Правила, которые невозможно обойти в этом мире, я называю великими. Вот почему в служении роди-телям извечная вершина сыновней любви - покойно жить с отцом-матерью. В служении государю вершина предан-ности - хладнокровно выполнять поручения. А в служе-нии собственному сердцу вершина добродетели - покойно принимать судьбу, не давая волю огорчениям и радостям и зная, что иного пути нет. В нашем служении как сына или подданного есть нечто такое, чего нельзя избежать. Если делать лишь то, что требуют обстоятельства, забывая о себе, то разве станете вы себя убеждать, что вам лучше сохра-нить свою жизнь, чем умереть? Вот как вы должны по-ступать.

Позвольте мне напомнить вам кое-что из слышанного мною. В общении с ближними мы должны доверять им и сами внушать доверие. В общении же с дальними мы долж-ны убеждать в своей преданности при помощи слов и кто-то должен эти слова передавать. А на свете нет ничего труд-нее, чем передавать речи сторон, которые друг другом до-вольны или, наоборот, недовольны. В первом случае непре-менно будет слишком много восторгов, а во втором - слишком много упреков. Но всякое преувеличение есть пустословие, а пустословие не породит доверия. Если же нет доверия, то и человек, доносящий эти речи до государя, вовек не добьется успеха. А потому существует правило, гласящее: “Если ты сообщаешь только то, что есть в дейст-вительности, и не говоришь ничего лишнего, тогда ты едва ли подвергнешь себя опасности”. И заметь еще: те, кто состязаются в каком-нибудь искусстве, сначала стараются как можно лучше показать себя, потом становятся скрыт-ными, в самый разгар состязания пускаются на разные хитрости. Участники торжественного пира поначалу дер-жатся очень церемонно, потом забывают о приличиях, а в разгар пиршества веселятся без удержу. То же самое случается во всех делах: начинают сдержанно, а заканчи-вают развязно. И то, что поначалу кажется нам делом про-стым, под конец уже неподвластно нам. Речи наши - как ветер и волны. Дела наши их подтверждают или опровер-гают. Ветру и волнам легко прийти в движение. И так же легко поступки наши могут навлечь на нас беду. Следова-тельно, гнев, угрожающий нам, порождается не иначе как лукавыми речами и пристрастными суждениями. Когда зверь чует свою смерть, он исступленно кричит, напрягая все свои силы, так что крик его проникает прямо в сердце охотника и наполняет его неистовой страстью. Если черес-чур настаивать на своей правоте, собеседник обязательно будет спорить с вами и даже сам не будет знать почему. Если он не понимает даже того, что побудило его поступить так, то как он может знать, чем закончится беседа? Вот почему существует правило, гласящее: “Не пренебрегай указаниями, не домогайся успеха, во всем блюди меру”. Пренебрегать указаниями и домогаться успеха - значит подвергать себя опасности. Блестящий успех требует вре-мени, а дело, закончившееся плачевно, уже невозможно поправить. Так можете ли вы позволить себе быть неосмот-рительными? И последнее: привольно странствовать серд-цем, пользуясь вещами как колесницей, и взращивать в себе Срединное, доверяясь неизбежному, - вот предел нашего совершенства. Как же можно ожидать вознаграж-дения за совершенное нами? В жизни нет ничего важнее, чем исполнить то, что предначертано вам. И ничего более трудного”.

    Когда Янь Хэ назначили воспитателем наследника престола при дворе вэйского царя Лин-гуна, он спросил у Цюй Боюя: “Представим себе, что рядом с нами живет человек, которого Небо наделило страстью к убийству. Если я в его присутствии буду вести себя несдержанно, я подвергну опасности мое царство, а если я буду сдержан, то подвергну опасности самого себя. Ума у него хватает лишь на то, чтобы знать промахи других, но он не догады-вается о настоящих причинах этих промахов. Как мне быть с таким человеком?”

Цюй Боюй ответил: “Как хорошо ты спросил! Будь всегда осторожен, будь внимателен! Будь безупречен в сво-ем поведении. В поступках наших главное - быть свое-временным, в чувствах наших главное - пребывать в со-гласии. Правда, и то и другое создает свои трудности. Когда ты действуешь своевременно, ты все же не хочешь оказаться втянутым в мирские дела, а когда ты пребываешь в согласии, ты не хочешь, чтобы мир в твоем сердце вы-скользнул наружу. Если ты окажешься втянутым в мир-ские дела, тебя захлестнут раздоры и гибельные страсти. Если ты позволишь душевной гармонии выскользнуть на-ружу, она обернется пошлой славой и лукавством. Если он хочет поиграть с ребенком, играй вместе с ним. Если он хочет скакать по полям, скачи вместе с ним. Если он хочет плавать по глади вод, плыви вместе с ним. Постигай досконально его нрав и следуй в нем тому, что не несет в себе порчи. Разве не приходилось тебе видеть богомола? Яростно стучит он лапками перед приближающейся повоз-кой, не ведая о том, что не выдержать ему тяжести колес. А все потому, что у него слишком благородный характер. Будь же осторожен, будь внимателен! Если ты обнажишь перед ним те свои качества, которыми любой мог бы гор-диться, ты не продержишься долго. Разве не знаешь ты, как поступают люди, укрощающие тигров? Они не дают тиграм живых животных, ибо тигры рассвирепеют, убивая их. Не дают тиграм и целые туши животных, ибо тигры рассвирепеют, раздирая эти туши на части. Зная, когда тигры голодны, а когда сыты, они умеют укрощать их ярость. Тигры - существа другого рода, нежели люди, но если они ласкаются к тому, кто кормит их, так получается потому, что человек следует их природным наклонностям. Если же они свирепы, то потому, что человек идет против их природы. Наездник, души не чающий в своем коне, будет смиренно собирать навоз и мочу своего любимца. Но если на коня усядется комар и хозяин невзначай при-хлопнет его, конь взбрыкнет копытами и, глядишь, проло-мит своему хозяину голову. Намерения у хозяина коня были самые добрые, а исход этого происшествия был бы самый плачевный. Так можно ли не быть осторожным в этой жизни?”

    Когда плотник Ши направлялся в царство Ца и прохо-дил мимо деревушки Цюйсюань, он увидел у алтаря духов земли огромный дуб. Крона этого дуба была так широка, что в тени ее могли бы укрыться несколько тысяч быков. Его ствол был шириной, наверное, в сотню обхватов, высо-тою он превосходил окрестные холмы. А самые нижние его ветви начинались саженей за десять от земли. Ветви, из которых можно было бы выдолбить лодку, исчислялись десятками. На дерево глазела толпа зевак, как на рынке, но плотник даже не удостоил его взглядом и пошел дальше, не останавливаясь. Когда его ученик вдоволь нагляделся на это диковинное дерево, он догнал плотника Ши и спро-сил его: “Учитель, с тех пор как я взял в руки топор и по-шел за вами, мне не доводилось видеть такой превосходный материал. Почему же вы даже не взглянули на то дерево, не придержали шага, проходя мимо?”

- Довольно, не напоминай мне больше об этом, - от-ветил плотник Ши. - Дерево это ни на что не годное. Сде-лаешь из него лодку - и она потонет, сделаешь гроб - и он быстро сгниет, сделаешь чашку - и она тут же растрес-кается, сделаешь двери и ворота - и они вскоре рассох-нутся, сделаешь столб - и его источат жуки. Это дерево никчемное, нет от него никакой пользы - вот почему оно смогло прожить так долго.

   Когда плотник Ши вернулся домой, священный дуб явился ему во сне и сказал: “С чем ты хочешь сравнить меня? С какими-нибудь изящными, годными для обработ-ки деревьями? Или с деревьями, приносящими плоды, как вишня, груша или мандариновое дерево? Когда плоды на них созревают, их безжалостно обдирают, ломая ветви, от-рывая маленькие побеги. Деревья эти терпят урон из-за своих способностей и умирают, не исчерпав своего жизнен-ного срока, уготованного им природой. Они страдают из-за пошлых мирских нужд. И такое случается с каждой вещью, которая полезна для людей. Я же давно стремлюсь к тому, чтобы стать совсем бесполезным, и сейчас, на склоне лет, добился своего. Моя бесполезность для других очень по-лезна для меня самого! Ну, а если бы я оказался полезным для других, разве смог бы я вырасти таким огромным? Такова участь всех вещей в этом мире. Какая глупость - думать, как вещи относятся друг к другу! Разве станет никому не нужный человек, который вот-вот умрет, инте-ресоваться никому не нужным деревом?”

Проснувшись, плотник Ши рассказал про свой сон ученику. “Если это дерево хочет быть бесполезным, - сказал ученик, - почему оно растет у алтаря?”

- Молчи! - ответствовал плотник. - Оно стоит у ал-таря только потому, что хочет уберечься от невежд. Ведь деревья, которые не слывут священными, люди калечат куда чаще. А кроме того, дерево оберегает святыню, дале-кую от всего пошлого и обыденного, и разве были бы мы далеки от истины, если бы сказали, что оно выполняет свой высокий долг?

   Когда Цзы-Ци из Наньбо гулял на горе Шан, он увидал огромное дерево, которое уже издали выделялось среди всех прочих. Под его роскошной кроной могла бы найти укрытие целая тысяча экипажей. “Что это за дерево? - сказал Цзы-Ци. - По всему видно, оно не такое, как дру-гие”. Посмотрел он вверх и увидел, что ветви дерева такие кривые, что из них нельзя сделать ни столбов, ни стропил. Взглянул вниз на его могучий корень и увидел, что он так извилист, что из него не выдолбишь гроб. Лизнешь его листок - и рот сводит от горечи! Вдохнешь источаемый им запах - и три дня ходишь одурманенный. Цзы-Ци сказал: “Вот ни на что не годное дерево, потому-то оно и выросло таким огромным. Теперь я понимаю, почему са-мые светлые люди в мире сделаны из материала, в котором никто не нуждается!”

   Есть в царстве Сун местечко - оно зовется Цзинши, - где в изобилии произрастают и катальпа, и кипарис, и тутовое дерево. Но дерево толщиной в обхват или более того обязательно срубит кто-нибудь, кому нужен столб, чтобы привязывать обезьян. Дерево толщиной в три-четыре обхвата срубит тот, кто хочет вытесать колонну для своего дворца, а деревом толщиной в семь-восемь обхватов рано или поздно завладеет какой-нибудь богатый и знатный че-ловек, желающий изготовить себе гроб. Вот так ни одно дерево не имеет возможности прожить сполна срок, даро-ванный ему природой, и безвременно гибнет от топора. Таково несчастье тех, кто представляет собой добротный материал. Недаром запрещается приносить в жертву духу реки быка с белым пятном на лбу, свинью с перекошен-ным пятачком или человека в струпьях. Всех их отвергают колдуны, ибо они считаются предвестниками несчастья. А духовный человек видит в них вестников большой удачи.

   Вот таким был калека Чжи: подбородок врос в пупок, плечи выше головы, шейные позвонки торчат в небеса, пять хрящей позвоночника сгрудились вверху, бедра поднялись к плечам. Кормился он тем, что штопал и стирал одежду, а когда брал в руки палочки, чтобы погадать другим об их судьбе, ему подносили еды на десятерых. Если власти на-бирали войско, калека Чжи, размахивая руками, ходил вразвалку среди рекрутов. Если отбирали людей для обще-ственных работ, его всякий раз освобождали от повин-ностей. Когда же в городе раздавали милостыню больным и немощным, он получал целых три меры зерна и десять свя-зок хвороста. Если даже человек, ущербный телом, спосо-бен уберечь себя и прожить сполна свой срок, установлен-ный для него природой, то тем более способен добиться это-го тот, кто сделал себя ущербным в жизненных свойствах!

   Когда Конфуций странствовал в царстве Чу, тамошний безумец Цзе Юй, проходя мимо него, пропел:

О, Феникс, Феникс!

Как померкла доблесть твоя!

На грядущее нет надежды.

К прошлому нет возврата.

Когда Поднебесная процветает,

Мудрый окружен славой.

Когда Поднебесная в упадке,

Мудрый радуется жизни.

А в наше смутное врем

Он сочтет за благо избежать казни.

Счастье легче пуха.

Нельзя его удержать.

Несчастье тяжелее всей земли,

Нельзя его обойти.

Но довольно, довольно

Править людьми властью добра!

Гибельно, гибельно

Прятаться в круге, начертанном на песке!

Земные тернии - не терзайте скитальца!

Мой путь извилист,

Не раньте мне ноги!

   Деревья в лесу сами привлекают к себе топор. Масло в светильнике само сжигает себя. Коричное дерево источает аромат - и его срубают. Лаковое дерево полезно для людей - и его долбят. Все знают пользу полезного, но никто не знает пользы бесполезного.

Глава V

ЗНАК ПОЛНОТЫ СВОЙСТВ

    В царстве Лу жил человек по имени Ван Тай, у которо-го в наказание отсекли ногу , но учеников у него было не меньше, чем у самого Конфуция. Чан Цзи спросил у Конфуция: “Ван Таю в наказание отсекли ногу, а его ученики не уступают числом людям вашей школы. Встав во весь рост, он не дает наставлений. Сидя на полу, он не ведет бесед, но всякий, кто приходит к нему пустым, уходит от него наполненным. Видно, он и в самом деле несет людям бессловесное учение, и, хотя тело его ущербно, сердце его совершенно. Что же он за человек?”

- Этот человек - настоящий мудрец, - ответил Кон-фуций, - Если бы не разные срочные дела, я бы уже давно пошел к нему за наукой. И уж если мне не зазорно учиться у него, то что же говорить о менее достойных людях? Я не то что наше царство Лу - весь Поднебесный мир приведу к нему в ученики!

- Если даже с одной ногой этот человек превосходит вас, учитель, он в самом деле должен быть мужем редкост-ного величия. А если так, то и сознание у него должно быть какое-то необыкновенное, верно?

- И жизнь, и смерть воистину велики, но череда смер-тей и жизней в этом мире ничего не трогает в нем. Даже если обвалится небо и обрушится земля, он не погибнет. Он постиг Подлинное в жизни и не влечется за другими, позволяет свершиться всем жизненным превращениям и оберегает их исток.

- Что это значит? - спросил Чан Цзи.

- Если смотреть на вещи исходя из различий между ними, то печень и селезенка будут так же отличаться друг от друга, как царство Чу от царства Юе. А если смотреть на вещи исходя из их сходства, то мы увидим, что все в мире едино. Такой человек даже не знает, чем отличают-ся друг от друга глаза и уши, и привольно странствует сердцем в крайнем согласии, проистекающем из полноты жизненных свойств. Он видит, в чем все вещи едины, и не видит, чего лишена каждая из них. Для него лишиться ноги - все равно что стряхнуть с себя комочек грязи.

Чан Цзи сказал: “Он живет сам по себе и знание свое употребляет на постижение собственного сердца, а сердцем своим постигает Неизменное в своем сердце. Отчего же другие люди тянутся к нему?”

- Мы не можем смотреться в текучие воды и видим свой образ лишь в стоячей воде. Только покой может успо-коить все, что способно покоиться. Среди всего, что растет на земле, лишь сосны и кипарисы живут по истине, ибо они не сбрасывают зеленого убора даже в зимнюю пору. Среди тех, кто имел повеление от Неба, только Яо и Шунь жили по истине, ибо тот, кто живет по истине сам, сделает истин-ной жизнь всех людей. А приверженность человека Изна-чальному доказывается отсутствием страха. Храбрый воин выступит в одиночку против целого войска, и если такое может совершить даже человек, мечтающий о мирской славе, то тем более такое под силу тому, кто видит Небо и Землю своим домом, всю тьму вещей - своей кладовой, собственное тело - убежищем, а глаза и уши - вмести-лищем всех образов; кто возводит все, что он знает, к одно-му и обладает вечно живым сердцем! Он сам выберет себе день, когда покинет этот мир. И пусть другие по своей воле идут за ним - он не станет вникать в чужие дела.

назад содержание далее



ПОИСК:




© FILOSOF.HISTORIC.RU 2001–2021
Все права на тексты книг принадлежат их авторам!

При копировании страниц проекта обязательно ставить ссылку:
'Электронная библиотека по философии - http://filosof.historic.ru'
Сайт создан при помощи Богданова В.В. (ТТИ ЮФУ в г.Таганроге)