Библиотека    Новые поступления    Словарь    Карта сайтов    Ссылки






назад содержание далее

Часть 4.

Однако признавая существование этих непознаваемых предпосылок человеческого существования, он отказывается от каких-либо попыток познания тех способов или путей, какими свобода реализуется во всей культурной деятельности человечества. Он отрицает возможность найти или построить некие универсальные методы или алгоритмы, с помощью которых можно было бы осуществлять открытия, решать вновь возникающие проблемы, предсказывать будущие и неизведанные пути развития познания и преобразования природы, да и человеческой истории и цивилизации вообще.

Об этом Кант прямо говорит в своем учении о гении как способности или таланте свободно создавать произведения искусства без принудительных правил или формул и как бы непреднамеренно: о том, как осуществляется процесс творчества не знает не только сам художник, но его и вообще нельзя сделать понятным, выразить в языке или описать словами и т.п. (т.5, с. 321-336). Правда, он противопоставляет процесс создания художественных произведений процессу изобретения или открытия в научной области, считая что для последних нужен не гений, но всего лишь "великий ум" (т. 5, с. 324-325). Но при этом он исходит из действительных отличий, которые существуют между конечными продуктами их творчества: произведений искусства и результатами научных открытий или изобретений. Последние действительно могут и должны быть изложены в строгих и доказательных понятиях, а потому становятся общепонятными и доступными, входя в состав необходимого и общезначимого знания. Однако при этом он ошибочно отождествляет результат научного открытия с открытием как творческим процессом, отнюдь не более понятным и предсказуемым, нежели процесс художественного творчества.

Собственно говоря, именно в этом заключается один из аспектов кантовского агностицизма вообще и именно об этом у него идет речь, когда он говорит о непостижимости и необъяснимости того, каким образом осуществляется переход от свободной причины к необходимому действию, скачок через "глубокую и необозримую пропасть" между сверхчувственным субстратом "в нас" и чувственным миром, каково основание связи и единства между вещью в себе и явлениями опыта, между свободным мотивом и эмпирическим поступком, между должным и сущим и т.д., и т.п.

Однако, отличие позиции Канта от точки зрения аналитиков и других современных философских концепций сознания заключается вовсе не в том, что за всеми формами явления или проявления сознания (языковыми или вербальными, поведенческими или функциональными и т.п.), он допускает существование "таинственной" вещи в себе как сущности сознания или свободы. Это отличие состоит в том, что его трансцендентальная философия или критика разума есть не что иное, как способ рефлексивного анализа способов проявления этой свободы в основных формах культуры - в научном познании, в нравственной и эстетической деятельности человека.

Своеобразие трансцендентально-критического подхода Канта состоит в том, что он исходит из констатации многообразия феноменов культуры как исторически существующих и реально данных в общечеловеческом опыте фактов, пытаясь проанализировать их формы, структуру, конституирующие их условия и предпосылки, а тем самым уяснить их сущность и смысл как продуктов, результатов, предметных проявлений человеческой свободы или того, что он сам называл ноуменальной сущностью или "телеологической каузальностью" человека как разумного существа. С этой точки зрения его критическую философию можно было определить как способ системно-структурного анализа и осмысления всех исторически существующих форм культуры или культурно-исторической феноменологией.

На этом фоне попытки современных аналитиков решить проблему сознания посредством анализа языка, логических структур, вербального или коммуникативного поведения, или языковых игр, определять и объяснять специфику "ментальных состояний" в понятиях биологии, нейрофизиологии и т.п. представляются не вполне компетентными в историко-философском плане и весьма поверхностными с точки зрения проникновения в сущность и смысл самой проблемы, о которой они говорят. Впрочем современным философам сознания нельзя отказать в том, что они все больше начинают признавать существование самой проблемы сознания, громче о ней говорить и лучше понимать трудность, а то и невозможность ее решения с помощью известных им методов анализа.

С этой точки зрения самую честную и, наверное, самую точную и аналитически выверенную позицию занимает С. Прист, который прямо говорит, что "наше собственное существование необъяснимо" и "мы не знаем, кто мы есть"[162]. Особой новизной эта мысль не отличается, но думается, что Сократ и Кант не стали бы ему возражать.

Л. А. Калинников

Трансцендентальный идеализм о системе способностей души, или о функциях сознания

На авансцену философских интересов вновь выходит проблема сознания, проблема субъективной реальности. Это происходит каждый раз, когда научно-философскому сообществу кажется, что причастные к изучению сознания науки: нейрофизиология, компьютерные науки, когнитивная и эмпирическая психология, этология и др. - сделали решающий прыжок в развитии своем, и теперь последний философский бастион падет. Оптимизм физикалистски настроенных ученых поистине неисчерпаем. Ситуация выглядит странно, так как не усваиваются уроки прошлого, а они говорят о том, что вечная философская проблема не может быть сведена к однозначному научному решению; можно попасть в те же силки, в которых уже не раз бились наши предшественники, и реальность показывает, что опасность сия беспамятных подстерегает без снисхождения и жалости.

Одно из, казалось бы, отрезвляющих предостережений прозвучало из уст Вл. Соловьева, который высказался в том духе, что "в после-критический (или после-кантовский)"[163] период уже невозможно не оглядываться на Канта, не учитывать решений, предложенных великим мудрецом из Кенигсберга. Кант же обосновывал ошибочность всех попыток натуралистического обоснования сознания вообще и нравственного сознания в особенности. На мой взгляд, и в проблеме сознания Кантом совершен "коперниканский переворот" в философии: он сумел выделить сознание как совершенно особый, специфический предмет, в понимании которого легко совершить "натуралистическую ошибку", если воспользоваться идеей Дж. Мура. Предшествующая Канту философия, как эмпирическая, так особенно и рационалистическая, даже не осознавала, что опутана паутиной "натуралистических ошибок" и первого, и второго рода, где первый род - это сведение сознания к природе, а второй - к Божьей ипостаси.

Кант решает проблему сущности сознания как "последовательный дуалист" (не могу не отметить здесь, что характеристическая оценка эта принадлежит Т. И. Ойзерману), опираясь на созданную им максимально последовательную форму антропологической философии - трансцендентальную антропологию - из всех тех, что имеют место в истории философии.[164] Сознание рассматривается философом как идеальная субстанция, строго противостоящая субстанции материальной, включающей и наше тело. "Когда я говорю о душе, я говорю о Я в строгом смысле, - пишет Кант в лекциях конца семидесятых годов XVIII века, непосредственно подготовивших "Критику чистого разума" и, несомненно, проливающих свет на многие с трудом осознаваемые идеи этого главного философского текста трех последних столетий, как минимум. И далее он разъясняет смысл этой строгости: понятие души мы получаем только через Я, стало быть, через внутреннее созерцание внутреннего чувства; сознавая все свои мысли, я могу тем самым говорить о себе как о состоянии внутреннего чувства. Этот предмет внутреннего чувства, этот субъект, сознание в строгом смысле есть душа. Я беру себя [Selbst] в строгом смысле, поскольку опускаю все то, что относится к моему субъекту в широком смысле. Я же в широком смысле выражает меня как целого человека с душой и телом"[165]. Такое "Я есть субстанция. Я означает субъект, поскольку он не есть предикат какой-либо другой вещи. То, что не есть предикат другой вещи, есть субстанция"[166].

Но "предмет (курсив тут мой - Л. К.) внутреннего чувства, этот субъект, сознание" как интеллигенция составляет мышление и воление. "Но мышление и воление, - пишет кенигсбергский философ, - не могут быть созерцаемы. Поэтому я и не есть объект внешнего созерцания. Но что не есть объект внешнего созерцания, то нематериально"[167].

Конечно, такое понятие сознания как нематериальной простой субстанции представляет собой результат абстракции, мысленного выделения этого предмета из обладающего сознанием существа. Однако это только одна сторона дела, необходимая для определенных теоретических целей. Душу можно рассматривать и не просто как интеллигенцию, но как человеческую душу, когда она состоит в такой связи с телом, которое представляет собой взаимодействие. А последнее "есть такая связь, где душа составляет единство с телом, где изменения тела одновременно являются изменениями души, а изменения души - изменениями тела. В душе не происходит никаких изменений, которые не соответствовали бы изменениям тела. Более того, не только изменение, но и состояние души соответствует состоянию тела. Что касается соответствия изменений, то в душе ничего не может происходить без участия тела"[168]. "Душа ничего не мыслила бы, - пишет Кант, - если бы тело не должно было также аффицироваться мышлением. … Чем более деятельна душа, тем сильнее используется тело"[169]. Стало быть, "мозг есть условие мышления"[170], мы можем фиксировать физическими средствами материальные изменения работающего мозга, но, конечно, не идеальное содержание мышления. Кант специально предупреждает вульгарно материалистическое понимание работы души, отмечая, что "мозг не вырабатывает мысли"[171] в качестве особого вещества. Душа как идеальная субстанция не может изучаться естественнонаучными средствами.

Именно трансцендентальная антропология есть такая философская система, в границах которой появляется строгое понятие субъекта, равно как и объекта. Предшествующая философия, не вводя дистинкции вещь для нас - вещь в себе, или явление и вещь в себе, не имела возможности строгого отделения субъекта от объекта; особенно настоятельно обнаруживал себя этот недостаток в лейбнице-вольфовой философии. Субъект - это онтологический базис сознания; не имея возможности точно определить первый, мы не в состоянии достаточно близко к истине ставить вопрос о втором. Философская система Канта обеспечивает нас такою возможностью.

Согласно Канту природа человека как истинного субъекта, в одно и то же время эмпирического, трансцендентального и трансцендентного, т.е. несущего в себе сразу все три эти уровня, определяется тем обстоятельством, что человек - это деятельное существо, творящее мир явлений, или природный мир, из материала, предоставляемого ему миром вещей в себе. Деятельность - принципиально двухуровневый процесс: он протекает сначала идеально, в чистом сознании, а затем - материально, в мире чувственных феноменов. На идеальном уровне строится мысленная модель всего процесса деятельности, на уровне материализации эта модель опредмечивается, то есть осуществляется деятельность как таковая. Такая двойственность деятельности является условием возможного ее разделения на деятельность духовную, ограничивающуюся процессом моделирования, и деятельность материальную, воплощающую готовые модели.

Докантовская философия рассматривала природный мир как данность, в которой надо только распознать то, что человеку полезно и как оно полезно. Следовательно, успешность бытия в природе связана с познанием. Природа может рассматриваться как дарованная Богом, может существовать сама по себе, но она дана в готовом виде. Надо только уметь присваивать производимый ею продукт. Такое понимание мира приводило к тому, что сознание человека сводилось к познанию. Знание рассматривалось в качестве панацеи от всех бед, преследующих человека, источником которых является его невежество. Единственной задачей, стоящей перед человеком, была задача познавать, а потому и человеком-то в подлинном смысле этого слова можно было считать только ученого и достойным человека занятием - науку. Идеальный мир - это мир, организованный учеными. Да, человек располагал чувствами, волей и разумом, но все это рассматривалось в качестве познавательных сил, служащих получению знания. Они могли помогать познанию, могли препятствовать ему, но в любом случае накрепко были привязаны в одном и том же поле, - поле знаний, которого не могли покинуть. Можно было заняться изящными искусствами, однако и искусство считалось формой познания, цель его виделась общею с наукой. Несколько по-иному эти способности действуют в искусстве и в науке, но результат в обоих случаях один - знание.

Философия Нового времени, занятая поисками метода познания, совместными усилиями как эмпиризма, так и рационализма разработала эффективную методологию механицизма. Разум начал отождествляться с механицизмом: разумны те действия, где мы строго придерживаемся механистической методологии. Только тут обеспечен успех. На протяжении XVII - XVIII веков механицизм и разум срослись друг с другом в нерасторжимое целое. Но именно такое положение порождало главные противоречия, с которыми в итоге неизбежно встречалось сознание. В области гносеологии это было столкновение эмпиризма и рационализма; в сфере онтологии механицизм приводил к тому, что от познания ускользали биологические и социальные системы. Мир разделился на две сферы: познаваемую, подвластную разуму, и непознаваемую, разуму недоступную. Неорганические макросистемы (правда, качественно специфичных микро- и макросистем наука Просвещения не знала) раскрывали свои тайны познающему разуму все больше и полнее, однако попытки использовать эту же успешную методологию для познания жизни или разумной жизни неизменно оканчивались полным конфузом разума.

Именно с этой ситуацией встретился Кант еще на студенческой скамье, и она мало изменилась к концу его жизни, хотя, конечно, именно им созданы условия для выхода из этого парадоксального положения разработкой так называемого телеологического метода, предназначенного для познания систем с целями, а именно такими и являются биологические и социальные системы. Противоречие, о котором идет речь афористически выражено Кантом уже в первой его значительной работе "Всеобщая естественная история и теория неба" (1755), где он писал: "Мне думается, здесь можно было бы в некотором смысле сказать без всякой кичливости: дайте мне материю, и построю из нее мир, т.е. дайте мне материю, и я покажу вам, как из нее должен возникнуть мир. - И продолжал: … А можно ли похвастаться подобным успехом, когда речь идет о ничтожнейших растениях или о насекомых? Можно ли сказать: дайте мне материю, и я покажу вам, как можно создать гусеницу? Не споткнемся ли мы здесь с первого же шага, поскольку неизвестны истинные внутренние свойства объекта и поскольку заключающееся в нем многообразие столь сложно? Поэтому пусть не покажется странным, если я позволю себе сказать, что легче понять образование всех небесных тел и причину их движений, короче говоря, происхождение всего современного устройства мироздания, чем точно выяснить на основании механики возникновение одной только былинки или гусеницы" (I 124)[172]. Кант неслучайно оговаривает условие: "на основании механики", т.е. весь логический механизм ситуации ему ясен безусловно. И через 35 лет, в знаменитой "Критике способности суждения", в той самой, где он предложил выход из данного положения, он констатировал, что воз остается на том же самом месте: "Вполне достоверно то, что мы не можем в достаточной степени узнать и тем более объяснить организмы и их внутреннюю возможность, исходя только из механистических принципов природы; и это так достоверно, что можно смело сказать: для людей было бы нелепо даже только думать об этом или надеяться, что когда-нибудь появится новый Ньютон, который сумеет сделать понятным возникновение хотя бы травинки, исходя лишь из законов природы, не подчиненных никакой цели (keine Absicht geordnet hat). Напротив, такую проницательность следует безусловно отрицать у людей" (5, 428)[173].

Первая попытка разрешить эту проблему, предпринятая еще в студенческой работе, Канту явно не удалось, однако она, как заноза, не давала философу покоя. Решение оказалось кардинальным, с далеко уводящими следствиями. Оно было связано с осознанием деятельностной природы человека, пришедшее к Канту не без помощи Руссо. Он выразил эти свои размышления в знаменитом пассаже из черновых набросков к "Наблюдению над чувством прекрасного и возвышенного", не вошедших в основной текст: "Сам я по своей склонности исследователь. Я испытываю огромную жажду познания, неутолимое беспокойное стремление двигаться вперед или удовлетворение от каждого достигнутого успеха. Было время, когда я думал, что все это может сделать честь человечеству, и я презирал чернь, ничего не знающую. Руссо исправил меня. Указанное ослепляющее превосходство исчезает; я учусь уважать людей и чувствовал бы себя гораздо менее полезным, чем обыкновенный рабочий, если бы не думал, что данное рассуждение может придать ценность всем остальным, устанавливая права человечества". (II 372-373). Осознание, что деятельность ученого - это только средство для совершенствования жизни рабочих людей (для Руссо, как известно, люди науки паразитируют на труде простого народа), повлекло за собою переоценку практического сознания - умений и норм, того, что Кант назвал практическим разумом, состоящим из двух частей: из морально-практического и технически-практического разума. Практический разум представляет собою не способность познания, а способность желания, в основе которой лежит воля. Он также установил, что чувство, традиционно рассматриваемое как низшее средство познания, может выступать как самостоятельная способность сознания - чувство удовольствия и неудовольствия, задача которого - оценивать человеком свое положение в мире, осуществлять ценностное ориентирование.

В результате складывается ситуация, демонстрирующая, что если познавательная способность - теоретический разум - с его механицизмом служит средством познания природы, то две дополнительные способности - способность желания и чувство удовольствия и неудовольствия - обеспечивают нас возможностями понять сущность человека и, благодаря ему, - сущность жизни вообще, специфику поведения биологических систем. Применительно к этим двум дополнительным открытым им способностям сознания Кант разработал особый метод - телеологический, которому оказалось по силам объяснить поведение живых и разумных существ, что для теоретического разума было камнем преткновения.

Рассматривая этот вопрос еще в лекциях конца семидесятых годов XVIII в., Кант сам себя спрашивал, "объединены ли все силы души и могут ли они быть выведены из одной основной силы, или же для объяснения всех действий души должно быть допущено несколько основных сил [?] Вольф допускает одну основную силу и говорит, что сама душа есть основная сила, представляющая себе универсум"[174]. Эта точка зрения Вольфа стара, как сама философия. Она восходит к тезису Сократа о тождестве истины, добра и красоты, поскольку все это есть истина. Кант спорил с этой вековечной традицией, не отвергая того, что душа есть единство, доказываемое тождественностью нашего Я. "Поскольку же мы находим в человеческой душе реальные определения или акциденции существенно различного вида, - пишет он, - то любой философ напрасно пытается вывести их из одной основной силы. Главное правило философа состоит, правда, в том, чтобы он старался, насколько это возможно, свести все к одному принципу, с тем, чтобы избежать излишнего умножения познавательных принципов, но из этого не следует, что и в человеческой душе у нас имеется основание для редуцирования различных сил к одной силе"[175]. Итог этого рассуждения: "Итак, познавательная способность, способность удовольствия и неудовольствия и способность желания - основные силы. Напрасно стараются вывести все силы души из одной, а уж тем более сделать так, чтобы в качестве основной силы могла быть принята сила представления универсума"[176] - привел к необходимости специального анализа в трех знаменитых главных сочинениях: познавательной способности - в "Критике чистого разума", способности удовольствия и неудовольствия - в "Критике способности суждения" и способности желания в "Критике практического разума". (Я специально обращаю внимание читателя на порядок перечисления Кантом основных способностей, поскольку это красноречиво говорит, что уже изначально система трансцендентального идеализма должна была содержать три части и что каждая из способностей опирается на соответствующие априорные формы. По прошествии более чем десятилетия Кант полагал, что он заново нашел априорный принцип рефлексивной способности суждения - принцип эстетического вкуса, тогда как на деле один раз проблема уже была решена, и Кант обращался к этому решению еще до написания "Критики способности суждения").

Найденная Кантом система основных способностей души строго соответствует структуре деятельности как способа существования человека. Ведь деятельность можно определить как преобразование, трансформацию субъектом предмета (отдельной части объекта, каким в строгом смысле является вещь в себе) в соответствии с наперед заданной целью с помощью адекватного этой цели средства. Сам философ нигде это определение понятия "деятельность" не эксплицирует, но можно показать, что он исходит из него во многих своих рассуждениях. Главное - оно лежит в основе всей системы.

Познавательная способность - это способность конструирования в сознании модели предмета предстоящей деятельности, то есть тех условий, тех объективных обстоятельств, в которых предстоит реализовывать нашу цель. Это гносеологическая функция сознания, которая, ставшая специализированной, превратилась в научную деятельность. Продукт познавательной функции - знания. Чувство удовольствия и неудовольствия - это способность конструировать в сознании цели нашей деятельности как модель желаемого результата, как образ того состояния предмета, которое мы хотим получить. Это ценностно-оценочная, или аксиологическая, функция сознания, продукт которой - ценности и которая, ставшая специализированной, превратилась в художественную деятельность, производящую в этом случае - искусство во всем богатстве его форм. Ну, а способность желания - это способность конструировать модель способа деятельности, того средства, с помощью которого можно предмет уподобить цели, достичь желаемого результата. Это праксеологическая функция сознания, которая производит различного рода нормы. Специализированный вид деятельности, вырастающий из этой функции, - это технологическая деятельность в широком смысле слова, а ее разновидностью можно считать производство, например, норм права, нравственных норм. Итак, поскольку структура деятельности содержит только три момента: предмет, цель и средство, - система сознания содержит три соответствующих элемента: знания, ценности и нормы.

Когда пришло время работать над "Критикой способности суждения", где Канту постоянно приходилось иметь в виду все три основные и качественно не сводимые друг к другу способности души, без каждой из которых была бы невозможна деятельность, он свел их в свою знаменитую таблицу высших способностей души:

Способности души в совокупности Познавательные силы Априорные принципы Применение их к

Познавательная способность Рассудок Закономерность Природе

Чувство удовольствия и неудовольствия Способность суждения Целесообразность Искусству

Способность желания Разум Конечная цель Свободе

(5, 199)

Она представлена здесь в более обобщенном виде, нежели в так называемом "Первом введении в "Критику способности суждения", и сравнение двух таблиц сделает предмет более понятным.

Способности души Высшие способности познания Априорные принципы Продукты

Познавательная способность Рассудок Закономерность Природа

Чувство удовольствия и неудовольствия Способность суждения Целесообразность Искусство

Способность желания Разум Целесообразность, которая в то же время есть закон (обязательность) Нравственность

(5, 153)

Относительно второй колонки "Познавательные силы", или "Высшие способности познания" следует отметить, что здесь речь идет о рассудке, чувственности (поскольку в основе рефлексивной способности суждения лежит чувственность) и разуме как тех механизмах психики, которые представляют три ее уровня и которые участвуют, согласно Канту, в любой из функций сознания, внутренне перестраиваясь. Для каждой функции нужны все три уровня, но в познавательной способности на первое место выделяется рассудок, а чувственность и разум помогают ему находить законы природы, познавать мир. В работе чувства удовольствия и неудовольствия на ведущее место выделяется чувство, а рассудок и разум его обслуживают, когда определяется целесообразность и формируется цель. Применительно к способности желания определяющую роль играет разум, которому и чувство, и рассудок помогают.

Кант, если бы он последовательно реализовал свои интенции, должен был бы в последнюю графу - "Продукты" - внести соответственно: знания (у него - природа), ценности (у него - искусство) и нормы (у него - свобода или нравственность), однако только понятие знание играет у него роль терминологическую, другие же два понятия, хотя изредка и используются, но еще не как термины. К тому же об идее определяющей роли субъекта в конституировании мира природы, явлений, тем более в конституировании искусства или нравственного поведения не следовало забывать, напротив, - это должно было быть подчеркнуто, и Кант это делает. О том, что указанные интенции не удалось провести более точно и строго, можно судить по тому, как в двух вариантах таблицы представлена способность желания, или праксеологическая функция. "Целесообразность, которая в то же время есть закон (обязательность)", явно шире, чем "конечная цель", поскольку свобода в своем идеальном виде - это мораль, или полностью подчиненное морали царство целей, тогда как нравственность содержит в себе и нормы права, не соответствующие конечной цели, но соответствующие целесообразным законам обязательности. Вместе с тем, надо учитывать, что способность желания, или практический разум, содержит, согласно Канту, не только моральнопрактические законы, но и техническипрактические правила, т.е. нормы технологии различного рода, которые выступают у Канта еще под именем "культуры умения". Мыслитель, правда, говорит, что их можно рассмотреть как знание, разделяя последнее на чистое и техническое. Это значит, что в Кантовых схемах, вместо того чтобы входить в число норм и быть добавленными в графу "Свобода", или "Нравственность", технически практические правила входят в графу "Природа", которой соответствует знание.

Графы "целесообразность" и "искусство" также далеко не полностью учитывают мир ценностей, ограничивая его только художественными ценностями, природа которых, правда, универсальна. Ведь чувство удовольствия и неудовольствия является основой выделения чувства приятного и неприятного, понимания полезности и вредности, созерцания прекрасного и безобразного, возвышенного и низменного - ценностей жизни, а не только искусства.

В этом анализе тех упрощений, которые Кант осуществляет своими таблицами, я не прибегаю к цитированию, доказывающему более гибкую и содержательную мысль Канта, направляемую пониманием субъекта как деятеля, а значит и структурой деятельности. В этом легко убедиться, читая тексты Канта. Уточненная таблица, в которой интенции Канта более полно реализуются, выглядела бы так:

Познавательные способности Функции души Априорные принципы Продукты

Чувственность Аксиологическая (чувство удовольствия и неудовольствия) Целесообразность форм (целесообразность без цели) Ценности

Рассудок Гносеологическая (способность познания) а)пространство-время б)категории рассудка в)идеи разума Знания

Разум Праксеологическая (способность желания) Категорические императивы Нормы

Ближайшие последователи Канта не сумели удержать этого результата, полученного Кантом относительно трифункциональности сознания, - результата, который с полным правом можно назвать еще одним "коперниканским переворотом" в философии. Сказывалось стремление философов "свести все к одному принципу" в условиях, когда они не умели строго отделить гносеологической (по существу точнее было бы использовать здесь термин когитологической, поскольку лат. cogitare означает не столько познавать, сколько размышлять, думать, задумывать, представлять себе, воображать, намереваться, то есть выполнять не одну познавательную, а все три функции сознания) и онтологической реальности, не придерживались необходимого дуализма. Фихтевское трансцендентальное Я или абсолютная идея Гегеля - прекрасная тому иллюстрация. Гегель вновь вернул философию к тому докантовскому ее положению, когда и искусство, и религия, и философия рассматривались в качестве форм знания и выполняли единственную функцию - гносеологическую.

К этим идеям Канта вернулась лишь постклассическая философия в виде таких течений, как философия жизни, неокантианство, философская антропология, экзистенциализм, феноменология с ее "региональными онтологиями"… В них идеи Канта прояснялись и развивались, но многое и утрачивали, не достигая необходимой философской целостности.

С.А. Чернов, И.В. Шевченко

"Вне сознания": Кант и Якоби

Фридрих Якоби как-то сам назвал себя "привилегированным еретиком" немецкой философии[177]. Он одним из первых подверг Канта основательной критике, которая позволила ему предвидеть дальнейшее развитие немецкого идеализма. В год выхода второго издания "Критики чистого разума" он предсказал, что вслед за кантовским "философским евангелием"[178], в котором дух и буква находятся в явном противоречии друг с другом, грядёт пришествие последовательного "спекулятивного эгоизма", или "перевёрнутого спинозизма"[179]. И действительно, десять лет спустя он провозгласил пришествие "истинного мессии" философского "эгоизма" в лице Фихте. "От кантовского открытия: что мы только то целиком и полностью усматриваем и определяем, что в состоянии конструировать, - писал Якоби позднее, - был только один шаг до системы тождества. Этот строго и последовательно проведенный кантовский критицизм должен был иметь своим следствием наукоучение, а это последнее, в свою очередь строго проведённое, - учение о всеединстве (Alleinheitslehre), т.е. перевёрнутый или преображённый спинозизм, идеал-материализм"[180].

Критической философии, по Якоби, присущи два главных недостатка: идеализм и непоследовательность. Первый составляет её истинный дух, вторая - букву. Эту мысль Якоби впервые сформулировал в 1787 г., в приложении к работе "Давид Юм о вере, или идеализм и реализм", озаглавленном "О трансцендентальном идеализме"[181]. Здесь он указывает на основное противоречие кантовской философии, связанное с понятием Ding an sich: "на протяжении нескольких лет я должен был снова и снова начинать чтение „Критики чистого разума“ с самого начала, потому что меня постоянно сбивало с толку то, что без упомянутой предпосылки я не мог войти в систему, а с этой предпосылкой не мог в ней остаться"[182]. Хотя в 1790 г. Якоби и писал Эвальду: "Земля ещё не носила более последовательного философа, чем Кант"[183], преобладало в его сочинениях, однако, прямо противоположное утверждение: Кант "остался противоречивым и совершенно двусмысленным до конца своих дней"[184]. Именно "хамелеоновская окраска", однако, и сделала кантовскую философию столь привлекательной для целой "толпы" его сторонников и последователей[185].

Без предположения существования вещей самих по себе, вне сознания, и их воздействия на душу, на чувственность субъекта, невозможно начать построение кантовской системы, но в ходе её построения столь же невозможно и сохранить эту основополагающую предпосылку. С одной стороны, само понятие "явления" предполагает существование того, что является, являющейся вещи: "слово „чувственность“ тотчас лишается всякого смысла, - пишет Якоби, - если не понимать под ним особого реального посредника между одним реальным и другим реальным… и если не предполагать уже содержащимися в понятии чувственности понятий внеположности и связанности, действия и страдания, причинности и зависимости… "[186]. Явление, говорит сам Кант, "всегда имеет две стороны, - одну, поскольку объект рассматривается сам по себе (независимо от способа, как он наглядно представляется…), и другую, поскольку принимается в расчёт форма наглядного представления предмета, которую, хотя она действительно и необходимо принадлежит явлению предмета, следует искать не в предмете самом по себе, а в субъекте, которому предмет является"[187].

Однако это предположение, с другой стороны, основано на понятиях "воздействия", "влияния", "касания" или "аффицирования", которые включает в себя категорию причинности, которая применяется в данном случае к явлению как следствию воздействия "вещи в себе" на душу, на её способность восприимчивости. Применение же понятия причинности, согласно всему последующему кантовскому анализу деятельности рассудка, должно быть ограничено отношением между явлениями, с целью создания "опыта", и никак не может быть применено к отношению между "вещью в себе" и явлением. Поэтому способ, которым Кант вводит понятие "вещи в себе", находится в непримиримом противоречии с его учением о категориях, их значении и применении: "философ-кантианец, - пишет Якоби, - полностью изменяет духу своей системы, если он утверждает, будто предметы оставляют отпечатки в чувствах, возбуждая тем самым ощущения и вызывая таким образом представления… Именно рассудок примысливает объект к явлению, связывая многообразное в одном сознании. Соответственно этому мы говорим, что познаём предмет, если мы создали синтетическое единство в многообразии созерцания; и понятие этого единства и есть представление о предмете…"[188]. То единство, которое в докантовской философии мыслилось как "вещь", или субстанция, Кант "распредмечивает" и относит к единству самосознания: так называемая "вещь" есть лишь коррелят единства сознания, лишь проявление в материале ощущений логической функции. Якоби обращает в этой связи особое внимание своих читателей на раздел первого издания "Критики чистого разума" под названием "О синтезе рекогниции в понятии", в котором говорится о том, что "вне нашего сознания мы ведь не имеем ничего, что мы могли бы противопоставить знанию как соответствующее ему", и поэтому вся суть понятия предмета состоит в представлении необходимого единства представлений, а это единство "не может быть ничем иным, как формальным единством сознания", так что мы сами "примышляем" этот предмет, понятие о котором и не выражает собственно ничего, кроме необходимости синтеза наглядного многообразия[189]. В "вещи в себе" никакой необходимости синтеза не мыслится, поэтому её, собственно, и "вещью" назвать нельзя. Всякая "вещь" не дана нам, а создана нами, и как созданная нами самими мысль она не может "аффицировать" нас и быть "вне" чувственности и мышления. Поэтому Якоби с присущей ему эмоциональностью и образностью называет отношение "вещи в себе" и явления у Канта - "криптогамией", тайным браком, незаконнорожденное дитя которого - ощущение, "материальное" в явлении. Суть не в том, что Кант признаёт аффицирование души со стороны "вещей в себе" - Якоби как раз признаёт это таинственное и даже "чудесное" воздействие, - а в том, что он продолжает утверждать их существование и воздействие на душу после того, как он со всей ясностью разложил сознание и познание на его элементы, причём так, что стало возможным показать происхождение представления о "предмете" и о его "реальности" из единства апперцепции, спонтанной конструирующей деятельности мышления и воображения.

Кант продолжал утверждать это не только до конца "Критики", но и до конца жизни. В малоизвестном письме к Канту от 5 ноября 1797 г. Иоганн Тифтрунк пишет: "Откуда, однако, берётся то многообразное содержание ощущения, которое является в нём чисто эмпирическим?… Откуда материальное? из чувственности. Однако откуда имеет его чувственность? От объектов, которые её аффицируют? Что такое объекты? Это вещи сами по себе или -? Здесь многие теряются в бесконечных вопросах и дают иногда совершенно бесмыссленные ответы… Я хотел бы кратко сказать Вам, каким образом я разрешаю эти трудности… Чувственность даёт представления благодаря тому, что она (или душа, способностью которой и является чувственность) аффицируется… Если я спрашиваю, далее: что аффицирует душу? то я отвечаю: она аффицирует себя сама… Но откуда всё же берётся то, что чувственность даёт из своего собственного фонда, из себя самой? Откуда материальное и эмпирическое как таковое, если я отвлекаюсь от того, что возникает под влиянием спонтанности, согласно формам чувственности? Даёт ли его чувственность из своего собственного фонда или же его порождают (bewirken), скажем, вещи сами по себе, которые отделены от чувственности и отличны от неё? Я отвечаю: всё, что даёт чувственность (материя и форма), определено её природой… Сами выражения “быть в нас” или “быть вне нас” - это тоже всего лишь способ чувственного представления, точно так же, как “одно и то же” или “различное” есть лишь способ интеллектуального представления. Если мы отвлечёмся от чувственности и рассудка, то не будет никакого “внутри” и “вне”, никакого тождества и различия… О вещах в себе, о которых мы имеем сугубо отрицательное понятие, нельзя говорить: они аффицируют, поскольку понятие аффекции выражает реальное отношение между познаваемыми сущностями, следовательно, требует для своего применения, чтобы находящиеся в таком отношении вещи были даны и положительно определены. Поэтому нельзя также говорить: вещи в себе вызывают в душе представления (bringen von sich hinein); ведь проблематическое понятие об этих вещах само есть лишь… мыслимая вещь…"[190]. Кант ответил письмом от 11 декабря того же года. Об аффицировании он пишет следующее: априорные синтетические положения возможны лишь потому, что формы созерцания субъективны, т.е. мы представляем себе предмет (Gegenstand) в этих формах не таким, каков он сам по себе, а таким, каким он нам является, т.е. мы представляем себе предмет соответственно тому, "как субъект… аффицируется предметом"[191]. И далее: предметы чувств мы можем познать лишь такими, какими они нам являются, но не такими, каковы они сами по себе[192]. Таким образом, не возражая Тифтрунку прямо, Кант всё же явно высказывается против его мысли о том, что "о вещах в себе, о которых мы имеем сугубо отрицательное понятие, нельзя говорить: они аффицируют…". Весь текст письма совершенно однозначен: об одном и том же "предмете" говорится и "сам по себе", и "является", и "аффицирует". Об этих же "предметах" говорится и во множественном числе. Мы познаём не "явления" просто, а именно предметы - познаём их так, как они нам являются соответственно устройству (Beschaffenheit) нашей рецептивности, т.е. нашей способности воспринять их воздействие. Здесь Кант выражается точно так же, как и во многих местах "Критики".

Противоречат ли высказывания Канта друг другу, или мы просто не понимаем всей глубины его мысли? Вопрос этот, как известно, вызвал необозримое море литературы о "вещи в себе", в котором Файхингер утонул уже сто лет назад. Подавляющее большинство исследователей согласно с Якоби и признаёт его заслугу как первого мыслителя, указавшего на это противоречие и на его фундаментальное значение для оценки трансцендентализма. Есть, однако, и защитники Канта, в том числе от Якоби. Например, по мнению Х.Херринга, автора сравнительного недавнего исследования об "аффицировании" у Канта, Якоби не учёл различие между понятиями "вещь в себе" и "трансцендентальный предмет"[193]. Этот последний следует понимать как основание явления, как являющийся нам конкретный предмет, существующий вне нас в пространстве, который и аффицирует своим физическим воздействием органы чувств (а не душу). Вещь в себе, в отличие от трансцендентального предмета, есть только лишь мысль о некотором нечто вообще вне всей сферы явлений. Нечто аналогичное утверждали, например, Г.Файхингер и Э.Адикес, говоря о "двойном аффицировании" познавательной способности. Это различение, однако, по мнению Г.Баума, другого защитника Канта, ведёт к уже действительно неразрешимому противоречию в системе Канта, т.е. в своём развитии оно только подтвердило бы позицию Якоби. Надо подходить к делу с другой стороны: в действительности Якоби не прав, и указанного им противоречия в учении Канта не существует[194]. А именно, Якоби совершает ошибку, названную Кантом "амфиболией рефлективных понятий", т.е. выносит своё суждение, не предварив его "трансцендентальной рефлексией". Эта последняя определяет отношение того или иного представления к соответствующей познавательной способности. Якоби понимает "аффицирование" как воздействие эмпирически данного предмета на органы чувств, но этот же предмет он понимает одовременно как вещь саму по себе. Он полагает, таким образом, что акт эмпирического аффицирования вещью в себе в физическом смысле включает в себя аффицирование вещью в себе в метафизическом (трансцендентальном) смысле. Это последнее, однако, не имеет никакого отношения к порождению ощущений. Оно мыслится исключительно как общее условие возможности того, что предметы вообще могут быть нам даны, что мы вообще можем созерцать предметы в опыте. Иначе говоря, оно относится к общей форме эмпирического восприятия, к пространству и времени, к чистому созерцанию, к чистой чувственности, но не к эмпирическому содержанию восприятия, не к ощущению. В понятии трансцендентального аффицирования вещь в себе мыслится как причина мира явлений в целом, как условие возможности, так сказать, чему бы то ни было явиться. Причиной же ощущения у Канта признаётся эмпирическое аффицирование, которое представляет собой связь восприятий во времени, т.е. последовательность явлений[195]. Это различение позволяет освободить Канта и от обвинения в "эгоизме", солипсизме и нигилизме[196].

Согласно же Якоби, мы имеем дело здесь с поистине "неслыханным" противоречием, и источник его - попытка Канта соединить эмпиризм с априоризмом, здравый смысл с идеей научной философии. Кант пытается сидеть на двух стульях, служить двум господам, что и приводит к радикальной двусмысленности критицизма, которая обнаруживается во всех деталях системы, даже в способе выражения Канта. Наука требует последовательного априоризма, чистого мышления, сплошной "аподиктической" достоверности, что неизбежно приводит, по Якоби, к полнейшему идеализму, атеизму и фатализму. Последовательный же эмпиризм, соответствующий реальности жизни, означает отрицание возможности "науки" в кантовском смысле слова, отрицание возможности метафизики как науки. Кант не смог поступиться ни тем, ни другим. Он был учёным до мозга костей, всю жизнь был "влюблён" в метафизику, и все силы положил на то, чтобы сделать её, наконец, наукой. Но он не мог поступиться также правами здравого смысла, свободой, моралью, и стремился, как известно, защитить нехитрые убеждения "простого" человека от разрушительных умствований софистов и деспотизма философских школ. Здесь - корень всех противоречий его системы, в которой учёный всё же взял верх над человеком, хотя и не смог победить его до конца. Якоби, напротив, решительно берёт сторону "жизни".

Наиболее подробно он разбирает противоречия кантовского учения о "чистом многообразии" и "чистом синтезе". Ни в пространстве и времени самих по себе, как первичных единствах и одних лишь "формах", ни в чистом мышлении никакого "многообразия" нет. Получить из них, как из одних лишь совершенно неизвестных нам "условий" возможности опыта хоть какое-нибудь "многое" невозможно. И если Кант находит всё же такое "многообразие" в пространстве и времени, как якобы "чистом созерцании", то только потому, что он вспоминает эмпирию (правда, совершенно неопределённо), о которой, однако, в своём чисто "априорном" исследовании должен был бы забыть. Если никакого "чистого многообразия", далее, не существует, то невозможен и никакой "чистый синтез". Кант обманывает самого себя, говоря о некоей "данности" чистого многообразия в виде "чистого" пространства и "чистого" времени, т.е. уверяя читателя, что пространство и время - это не просто форма эмпирического созерцания, но и формальное созерцание, или "чистое созерцание". В качестве средства этого самообмана он использует понятие "чистого движения", в котором как бы "порождается" это многообразие, когда мы, например, мысленно проводим линию в пространстве. Но понятие движения по уверению самого Канта - чисто эмпирическое. Кант придаёт ему иллюзорный ореол "априорности" для того, чтобы тайком протащить в систему позарез необходимое ему "многообразие" и решить трудности с "чистым синтезом". А без чистого синтеза падает вся его грандиозная конструкция априорных условий возможности опыта.

Все эти противоречия с необходимостью порождаются самим исходным замыслом, самой идеей "априорного" знания. Они будут присущи любой возможной "априорной" системе, потому что никакая "чисто априорная" система знания невозможна. Чисто априорное познание, чисто априорный синтез были бы творением из ничего. Такая система познания была бы возможна лишь в том случае, если бы мы, подобно Богу, сами творили бы целиком и полностью познаваемый таким образом "мир". Не случайно позднее Шеллинг и Гегель видят в абсолютном познании человека (в своих системах) - самопознание Бога. Но если философ мыслит более трезво, не страдает манией величия и не претендует на то, чтобы стать новым Моисеем, через которого Бог даёт новое, теперь уже философское Откровение, то он должен стремиться растворить мир в своих собственных субъективных "представлениях". Вот почему неудержимая тяга к строго научному, аподиктическому, а тем самым и априорному знанию с непреодолимой силой тащит Канта, а затем и всех приверженцев трансцендентальной философии, к идеализму.

Идеализм - главный недостаток "критической" философии, ещё более существенный, чем её непоследовательность. Суть идеализма Якоби усматривает в том, что Кант, придерживаясь философской традиции, отрицает существование восприятия в собственном смысле слова, поскольку чувственные представления, по его словам, вообще говоря могут относиться к предметам, существующим независимо от представлений, но они не содержат в себе ровно ничего из того, что присуще этим предметам самим по себе[197]. Что же касается предметов в эмпирическом смысле, т.е. тел в пространстве и времени, то так называемое "восприятие" согласно Канту есть лишь отнесение ощущений к некоемому мыслимому X. Мы сами создаём из многообразия ощущений в собственном воображении различные "предметы". Причём Кант использует глагол dichten, который означает именно "творить", "сочинять", "придумывать". Предмет "воображается" нами, хотя тот "материал", из которого мы его сочиняем, "дан" нам совершенно "независимо" от всякого воображения. Кант отрицает существование восприятия в собственном смысле этого слова потому, что в согласии почти со всей философской традицией он убеждён, что непосредственно нам даны исключительно собственные представления. Но любое недоверие к достоверности чувственного восприятия и соответственно попытка опереться на мышление, на теоретизирование в поисках "подлинной" реальности неумолимо ведёт в "западню" идеализма. Если мы принимаем нечто "третье" между познающим субъектом и познаваемой вещью, то попадание в капкан "спекулятивного эгоизма" неизбежно. Это роковое "третье" возникает тогда, когда непосредственно данное нам в чувственном восприятии мы считаем "представлением", зависящим как от свойств объекта, так и от способностей субъекта. Это третье, по Якоби, придумал Аристотель. Его species - это уже кантовские "явления" в зародыше[198]. Для естественного человека достоверность бытия внешнего мира и отдельных вещей в нём равна достоверности собственного существования, в том числе достоверности собственного мышления. Теоретическое извращение начинается с того, как у Декарта или Канта, что это равенство нарушается, и "я есмь" признаётся несравнимо более достоверным, чем бытие вещей вне меня. "Я - не картезианец", заявляет Якоби, и картезианское cogito ergo sum "я бы лучше перевернул"[199]. Вся история философии, по Якоби, начиная с Аристотеля, неумолимо движется по направлению ко всё более и более последовательному идеализму[200]. "Универсальный идеализм" Канта превосходит неполный идеализм Декарта, Мальбранша и Беркли. Глубинный исток критического отношения Якоби к Канту находится в отрицательном отношении Якоби вообще ко всякой философской, научной, методической установке, которая не доверяет чувственному восприятию, непосредственно данному, а абстракцию, опосредствованное выдаёт за реальность, и хочет "обосновать" реальность - призраком, тем, что не дано, но лишь мыслится, или, точнее, измышляется[201]. Полное "освещение" мира разумом достигается лишь благодаря тому, что полнота действительности отодвигается в тень.

Всякий объект познания превращается у Канта в "призрак", какое-то "привидение", за которым ничего не стоит, которое само по себе есть чистое "ничто", которое лишь "мерещится" нам в двойном "колдовском тумане" - пространстве и времени. Поэтому и познание перестаёт быть познанием в собственном смысле этого слова - оно само превращается в ничто, так как не может схватить ничего истинно действительного. Кантианство погружает нас в кошмарное состояние - мы стремимся схватить вокруг себя хоть что-нибудь реальное, но каждый раз в руках ничего не остаётся, рука проходит сквозь бесплотный призрак собственного представления. Кажется, что вокруг нас - "вещи", а на самом деле - одни "отношения", неизвестно чего неизвестно к чему. Призраки и призраки без конца… Если нет истинного предмета, то нет и истинного познания. Познание имеет место лишь там, где есть бытие, нечто отличное от познающего, и знание именно об этом бытии. У Канта же высшая способность познания, разум, основывается на рассудке, рассудок основывается на способности продуктивного воображения, способность воображения основана на чувственности, а чувственность основана… опять же на способности воображения![202] Кант признаёт, правда, некий X, лежащий в основании внешнего чувственного восприятия, и некий X, лежащий в основании внутреннего чувства, а также некий общий и последний X, объединяющий оба предыдущих (причём возможно, что это один и тот же X), но все они не имеют ровно никакого значения для познания, так как о них мы ничего не можем сказать и исходя из них, ничего не можем узнать. Во всех наших восприятиях мы воспринимаем, по сути, лишь самих себя. Всякое полагание объекта есть лишь способ самополагания субъекта. Способ действия нашего собственного рассудка лишь применяется механически к нашим же собственным ощущениям. Границы и законы нашего собственного воображения есть одновременно границы и законы так называемого "мира". Мы познаём, по сути дела, исключительно придуманные нами "объекты"! Лишь поскольку мы не сознаём своей собственной деятельности, порождающей некоторый продукт, этот продукт творческого воображения и мышления кажется нам "вещью", существующей "вне" нас и независимо от нас.

Кантовский идеализм, следовательно, не признаёт никакого истинного объекта вне нас, а потому представляет собой абсолютный субъективизм. И поскольку бодрствование, собственно, заключается в сознании объектов внешнего мира, реальности, то субъективизм представляет всех нас погружёнными в сон, от которого нельзя проснуться, в состояние галлюцинирования, от которого невозможно вылечиться. Идеализм - это настоящий сомнамбулизм, причём особенность философского сомнамбулизма состоит в способности всё более и более глубокого и убеждённого погружения в такого рода сомнамбулическое состояние, отличающее философа от нормального человека. Субъективизм признаёт одно лишь "я", всё относит к "я" и всё объясняет способностями и деятельностью этого "я". Поэтому субъективизм и идеализм - это также спекулятивный (теоретический) эгоизм[203].

Якоби требует от Канта быть верным самому себе: "Трансцендентальный идеалист должен, следовательно, иметь мужество утверждать жёсточайший идеализм, которому ещё никогда не учили, и не побояться даже упрёка в спекулятивном эгоизме, потому что он не сможет остаться верным своей системе, если захочет отклонить от себя хотя бы даже это последнее обвинение"[204]. Кант, как известно, не последовал этому совету и в 1799 г. в специально посвящённом этому вопросу "Заявлении по поводу наукоучения Фихте" весьма резко критиковал Фихте за попытку "улучшения" своего учения и отделения его "духа" от "кантовской буквы". Кант настаивал на том, что его тексты, в том числе трактующие о "вещи в себе", надо понимать вполне буквально, а "наукоучение" считал "совершенно несостоятельным", причём именно за его идеализм, попытку "выковырять" объект из одного лишь мышления. Якоби придерживался, однако, иного взгляда. Именно Фихте, по его мнению, принадлежит та заслуга, что он бесстрашно сделал все "последовательные" выводы из кантовских посылок, доведя идею трансцендентальной философии, а вместе с ней и идею философии вообще, до полного совершенства. В системе Фихте в полной мере воплотилось то, к чему бессознательно стремился и Кант, к чему, в сущности, стремится всякий философ. Именно потому, что рассудок активен, что он есть спонтанность,

назад содержание далее




ПОИСК:




© FILOSOF.HISTORIC.RU 2001–2021
Все права на тексты книг принадлежат их авторам!

При копировании страниц проекта обязательно ставить ссылку:
'Электронная библиотека по философии - http://filosof.historic.ru'
Сайт создан при помощи Богданова В.В. (ТТИ ЮФУ в г.Таганроге)


Поможем с курсовой, контрольной, дипломной
1500+ квалифицированных специалистов готовы вам помочь