Часть 4.

В этом несуразном мифе Шопенгауэра важно одно: воля в нем - первичное и бессознательное; интеллект, сознание, познание - вторичное, производное, второстепенное. При этом «первичная» воля есть деятельность сознания, «бессознательное сознание», если так можно выразиться. Таким образом, уже на пороге системы Шопенгауэра мы находим волюнтаризм и иррационализм. И волюнтаризм, и иррационализм остаются существенными чертами философии Шопенгауэра. Наиболее умные и понимающие буржуазные историки философии всегда отмечали эти черты как характерные для Шопенгауэра. Уже Вин-дельбанд отнес Шопенгауэра к числу иррационали-стических мыслителей (см. 94, 371-384). И Фоль-кельт, автор монографии о Шопенгауэре, обоснованно утверждал, что все миропонимание Шопенгауэра

102

имеет своим источником «интуитивную и притом алогическую достоверность» (93, 132).

По Шопенгауэру («Мир как воля и представление»), интеллект появился напоследок, как просвет из темной глубины бессознательного порыва. В самосознании, возникающем одновременно с этим просветом, сущность самого порыва представляется как воля (см. 86, 326). Во всех существах воля первична, субстанциальна, а интеллект-ее простое орудие (см. 86, 228). Но познание, по Шопенгауэру, не только нечто позднейшее сравнительно с волей. Происшедшее из глубин воли, оно не способно охватить подлинную сущность мира. Так как воля предшествует познанию как его источник и условие и так как только благодаря ей познание становится возможным, то она - эта основа познания-«не может быть непосредственно схвачена познанием, подобно тому как глаз не может видеть самого себя» (86, 326).

Выраженная таким образом мысль о первичности воли ведет Шопенгауэра к критике отвлеченного no-знания, иными словами, к противопоставлению знания наглядного, или интуитивного, знанию отвлеченному. Шопенгауэр сам подчеркнул, что признание противоположности между интуитивным и отвлеченным, или рефлективным, знанием - существенная черта его философии (см. 86, 96).

Отвлеченное знание Шопенгауэр отождествляет с разумным знанием, или познанием посредством понятий. А так как отвлеченное познание посредством понятий и умозаключений есть форма знания, свойственная науке, то вся критика отвлеченного знания обращается по сути против науки и против специфических форм научного знания. Тем самым волюнтаризм и алогизм метафизики Шопенгауэра принимают особый вид и становятся в теории познания формами критики науки и критики понятий.

В основе этой критики лежит метафизическое и чуждое исторической точке зрения резкое противопоставление знания абстрактного знанию наглядному и содержательному, теории и созерцания - практике и действию.

103

Все содержание знания, согласно Шопенгауэру, возникает только из лежащего в его основе созерцания (интуиции) и из его сравнения с другими созер-цан^ями и понятиями (см. 85, 520). Единственной главной формой разума является форма отвлеченного понятия, она «не стоит ни в какой непосредственно-необходимой связи с наглядным миром» (85, 539). Посредством понятия возникает абстракция, то есть единичное представление, оторванное от интуиции и возможное в результате исключения из мысли отдельных сторон предмета (см. 85, 539).

Вместо того чтобы, признав созерцание источником отвлеченного знания, исследовать вопрос об условиях и специфическом характере истинности абстракций, Шопенгауэр подвергает критике разум, отвлеченное познание и понятия, как таковые. Он утверждает, что мышление, будучи лишь отвлечением от интуиции, «не дает по существу никакого нового познания, не полагает изначально никаких предметов, ранее не существовавших, а лишь изменяет форму полученного уже из интуиции познания» (85, 564). Так как разум всегда «возвращает познанию» лишь то, что уже воспринято другим путем, то он, собственно, «не расширяет нашего знания...» (85, 63). Понятия разума, говорит Шопенгауэр, сходны с мертвым футляром, из которого с помощью аналитических суждений нельзя извлечь «больше того, что в него вложили» (85, 277).

Но этого мало. Понятия разума и в особенности понятия науки, по Шопенгауэру, не только односто-ронни в сравнении с содержанием интуиции, из которых они почерпнуты с помощью абстракции. Понятия, кроме того, попросту не адекватны действительности, на познание которой они притязают. Ибо знание в понятиях служит воле, а такое знание может воспринимать не вещи, а только отношения: «Служащее воле постижение, - утверждает Шопенгауэр, - не познает в объектах, собственно, ничего другого, кроме их отношений, познает объекты, лишь поскольку они существуют в это время, на этом месте, при этих условиях, по этим причинам, с этими действиями, - одним словом, познает их как отдельные вещи, и если бы

104

устранить все эти отношения, то для познания исчезли бы и самые объекты, потому что оно не познало в них ничего другого» (85, 208. Курсив мой. - В. А.). И точно так же обстоит дело и в науках: то, что науки рассматривают в вещах, по существу не что иное, как «взаимоотношения вещей, условия времени, пространства, причины естественных изменений, сравнение форм, мотивы событий, - словом, одни только отношения» (85, 208). Как состоящее на службе у воли, научное познание может «лишь опосредствованно познавать те отношения, какие вещи имеют друг к другую (86, 416).

Шопенгауэр неустанно повторяет, что интеллект, вообще говоря, вышел из горнила природы «вовсе не для постижения сущности вещей, а только для восприятия мотивов, то есть для служения некоему индивидуальному и временному проявлению воли» (86, 549). Поэтому цель интеллектуального познания не в том, чтобы постигать сущее, а в том, чтобы, «укладывая непосредственно познанное рассудком в отвлеченные понятия разума, закреплять это познание для последнего, то есть уяснять его, делать его удобным для объяснения и истолкования другим» (85, 25). Отвлеченные понятия могут служить только для восприятия, закрепления и объединения непосредственно понятого рассудком, но «никогда не могут произвести само понимание» (85, 25). Понятия разума - утверждается в трактате «О четверояком корне закона достаточного основания» - должны «черпать свой материал и свое содержание из интуитивного познания...» (84, 115). Поэтому о человеке, который довольствуется лишь понятиями, нельзя сказать, что он философ: философ должен оставить понятие, разум.

Строго говоря, лучшее знание, согласно Шопенгауэру, наглядное. Но оно ограничено одними частностями, или индивидуальным. Соединение многого и различного в одно представление возможно только посредством понятия. Однако в понятии - так утверждает Шопенгауэр - опущены все различия. Отсюда он заключает, будто понятие - «очень несовершенный вид деятельности представления» (86, 155).

105

У Истинно содержательным познанием Шопенгауэр провозглашает только наглядное постижение вещей. Но воспроизвести наглядное (неисчерпаемое в своих ближайших определениях) можно только путем интуиции, а это есть путь не науки, не разума, а искусства. И Шопенгауэр самым решительным образом отделяет философию от науки, отделяет обе их от искусства, отделяет понятие от интуиции. Критика понятий в науке переходит у него в настоящую борьбу и против понятий в искусстве. Эстетика и теория искусства Шопенгауэра иррационалистичны. По Шопенгауэру, воплощать понятие в художественном произведении - бесплодная уловка и бесцельная попытка. Художественное произведение, «концепция которого зародилась из одних отчетливых понятий, никогда не будет настоящим произведением искусства» (86, 466). Ошибочность рассуждений Шопенгауэра совершенно очевидна. Из бесспорной мысли, согласно которой отвлеченное понятие само по себе еще не может породить произведение искусства или образ такого произведения, он делает поспешный вывод, будто только произведение без всякой примеси мыслей, размышлений, понятий будет настоящим произведением настоящего искусства. «Вполне удовлетворяет нас,- говорит Шопенгауэр, - художественное произведение только в случае, если оно оставляет в нашей душе такое впечатление, которое, сколько бы мы о нем ни думали, не можем свести к отчетливости понятия» (86, 466-467).

Не удивительно после сказанного, что лучшими произведениями искусства Шопенгауэр считает эскизы, мелодии, песни, стихотворения, возникшие из вдохновенной импровизации и даже как бы в бессознательном порыве: «Все такие произведения... имеют то великое преимущество, что они представляют собою чистое создание вдохновенной минуты, наития, свободного порыва гения, без всякой примеси преднамеренности и размышления» (86, 467).

В итоге понятие для всех искусств - не только для музыки и для живописи с пластикой, но также и для поэзии - объявляется не просто недостаточным,

106

? но совершенно безрезультатным: «Понятие для искус-

) ства всегда бесплодно и может управлять только тех-

I никой его: сфера понятия - наука» (85, 68). Но и

j подчиненное воле, отвечающее на вопросы, заданные

| практической деятельностью, понятие проникает не в

(, истинную сущность вещей, а только в их взаимные

} отношения (см. 86, 323). Таков вообще наш интел-

! лект, или разум, главной формой и функцией которого

? является понятие: изначально предназначенный толь-

[ ко для того, чтобы предуказывать воле ее мелочные

^ цели, интеллект «воспринимает поэтому одни только

[ отношения вещей и не проникает в их внутреннюю

I суть, в их подлинное существо; он представляет, та-

I ким образом, только плоскостную силу, держится по-

1 верхности вещей и схватывает одни лишь species

[ transitivas (переходящие формы. - В. А.), а не истин-

! ную сущность последних» (86, 325). Этим практиче-

1 ским по происхождению и по назначению характером

? интеллекта определяется его естественная граница.

? Состоит она в том, чтобы познавать вещи, лишь на-

\ сколько они выражают собой мотивы индивидуальной

воли