Библиотека    Новые поступления    Словарь    Карта сайтов    Ссылки





назад содержание далее

Часть 17.

Но уход Сенеки в частную жизнь не обезопасил его от Нерона. Сенека

это понимал и прямо писал, что безопасности не может гарантировать даже

"досуг" (п. XIV, 15); он превосходно отдавал себе отчет в том, что

"казнь за научные занятия", которую Сенека-отец называл "делом новым и

невиданным", стала обычной. Но и Нерон ощущал, что сама личность учите-

ля, всегда воплощавшая для него норму и запрет и по традиции сопоставля-

емая всеми с новым (а вернее - истинным) обликом бывшего воспитанника,

есть некая преграда на его пути. По осторожно передаваемому Тацитом слу-

ху, Нерон пробует против Сенеки яд, доносчики пытаются связать имя Сене-

ки с аристократической оппозицией, возглавляемой Писоном. И когда раск-

рыт был заговор Писона - заговор, не имевший положительной программы,

составленный людьми, которых объединяли более всего личная ненависть к

принцепсу и страх перед ним, - Нерон, несмотря на почти доказанную неп-

ричастность Сенеки, не может упустить случая и приказывает своему нас-

тавнику умереть. Философ вскрыл себе вены вместе с женою, которую пытал-

ся сперва удержать от самоубийства. "У Сенеки, чье стариковское тело бы-

ло истощено скудной пищею, кровь шла медленным током, и он взрезал жилы

еще и на голенях, и под коленями. Обессилев от жестокой боли, он, чтобы

его страдания не сломили духа жены и чтобы самому при виде ее мук не по-

терять терпеливости, убедил ее перейти в другую комнату. И в последние

мгновения он призвал писцов и с неизменным красноречием поведал им мно-

гое, что издано для всех в его собственных словах и что я считаю лишним

искажать пересказом". Мы не знаем этих последних слов Сенеки. Он сам

уготовил себе гибель, когда, связав себя с Нероном, на пути уступок пы-

тался сохранить "любовь к чистой совести" (Бл. ж., 20, 5). Но оконча-

тельные выводы его философствования показали, что, не сумев на практике

примирить философию как нравственную норму и служение сообществу людей

как наличному государству, в теории Сенека нашел выход из этого противо-

речия и снял его.

3. Итоги

Итоговые труды Сенеки ("Изыскания о природе", "О благодеяниях" и

"Письма к Луцилию") отличаются от предшествующих трактатов прежде всего

размерами - и это не случайность: ведь в них философ решает уже не одну

проблему, с особой остротой поставленную перед ним жизнью, но стремится

дать свод этических правил, - свод законов для рода человеческого. С

этим намерением связано и то центральное место, которое занимает в них

этика. Даже свои естественнонаучные исследования Сенека подчиняет мора-

листической задаче; о чем бы ни писал он в "Изысканиях о природе" - о

молнии и громе, о землетрясениях, о водах и ветрах, - он желает одного:

через знание избавить человека от страха смерти. "Коль скоро причина

страха - незнанье, то не стоит ли нам познать, чтобы не бояться?"

(Изыск., VI, 3, 4).

В "Письмах к Луцилию" - "Нравственных письмах"! - Сенека почти пол-

ностью ограничивается областью этики. Он отвергает изощренную диалектику

и логику древней стой - все эти "греческие глупости" (п. LXXXII, 9): они

не помогут человеку найти верный путь в жизни и подменяют решение ее

вопросов мудрствованьем по их поводу (п. XXV, XXXII, XXXIII и др.). Не

увлекает Сенеку и материалистическая натурфилософия стоиков: он, правда,

ее не отбрасывает, кроме некоторых крайностей (таких, например, как

ученье об одушевленности добродетелей37 - п. CXIII), но если и излагает

где-нибудь ее положения, то как затверженный урок, без внутреннего учас-

тия (п. CXXI). Зато этика разработана Сенекой со скрупулезной полнотой.

Наверное, все вопросы, трактованные им раньше, вошли в "Письма" в том

или ином виде (иногда даже - почти в тех же выражениях, с теми же срав-

нениями - например, п. XCIV, 73 - Сп. д., 10, 5); и в конечном итоге из

мозаики писем слагается система стоической этики в истолковании Сенеки,

- логическая и стройная, вопреки кажущейся разорванности изложения.

Вместе с тем система эта разомкнута, открыта в жизнь. Любая житейская

мелочь становится отправной точкой для рассуждения, любой жизненный факт

- от походов Александра Великого до непристойной сплетни о неведомом нам

современнике - может служить примером. Жизненно конкретен и адресат пос-

ланий - заваленный делами прокуратор Сицилии, - и их отправитель, стра-

дающий от городского шума, путешествующий из усадьбы в усадьбу, превоз-

могающий болезнь, вспоминающий молодость... Вместе с тем текучее разно-

образие жизни входит в письма как некий негативный фон для незыблемой

нормы, т. е. философии, целительницы душ, "науки жизни", призванной су-

дить ее и дать ей законы. Сборник писем к другу становится сводом стои-

ческой морали.

Первое, что вычитывается из "Писем к Луцилию", - это программа

нравственного самоусовершенствования, равно предназначенная для адресата

и отправителя. Определяют ее - в полном согласии с письмом XCV - осново-

положения стоической доктрины. Цель се - "блаженная жизнь", то есть сос-

тояние полной независимости от внешних обстоятельств (все они, по учению

стоиков, суть "вещи безразличные"). Достигает "блаженной жизни" мудрец,

он же - "vir bonus"; но традиционный римский нравственный идеал переос-

мысляется у Сенеки в стоическом духе. Vir bonus - уже, пожалуй, не "доб-

лестный муж" старых времен, но скорее "человек добра". Точно так же и

добродетель - virtus, - если где и сохранила связь с мужеством, с воинс-

кой доблестью, то лишь в многочисленных сравнениях жизни с военной служ-

бой. Да и от гражданской доблести в сенековской "virtus" осталось ма-

ло38; хрестоматийные римские герои - Муций Сцевола, Деции, Регул, Фабри-

ций - выступают как носители стоических добродетелей: презрения к смерти

и боли, воздержности. Основное содержание их подвигов - служение Риму -

выпадает из поля зрения Сенеки. Более того, в "Письмах" досуг признается

необходимым условием для нравственного совершенствования (п. XXVIII и

многие другие). И если для староримского "доблестного мужа" наградой

непременно мыслилась слава, знаменующая признание среди сограждан, то

сенековский "человек добра" пренебрегает ею как похвалой людей неразум-

ных и ищет лишь "признанья" равных себе (п. CII). Вообще же награда за

добродетельный поступок - в нем самом (вспомним стоическое понятие "пра-

вильное деянье"), ибо такой поступок отвечает разумной природе человека,

- в отличие от противоположных ей страстей. Для достижения добродетели

нужно не ограничивать страсти, как учат перипатетики, а совершенно иско-

ренять их, - и благодаря этому можно достичь полной независимости от ми-

ра, то есть бесстрастия.

Во всех этих наставлениях Сенека лишь повторяет на свой лад стоичес-

кую доктрину. Однако порой знание человеческой психологии, анализ пос-

тупков и побуждений, характерный для Сенеки-писателя, толкают его к зна-

менательным отступлениям от стоических верований. Так, с одной стороны,

Сенека принимает положение о разумном характере добродетели: чтобы стать

добродетельным, нужно понять, в чем благо. Но если для греческой этики

со времен Сократа "познать добродетель" и значит "стать добродетельным",

если Зенон учил, что человек стремится к тому, что считает благом "по

закону природы" (это разумное стремление и именуется волей), то Сенека

понимает, что одного знания добра недостаточно.. "В душах, даже далеко

зашедших во зле, остается ощущение добра, и они не то что не ведают по-

зора, но пренебрегают им" (п. XCVII, 12). Следовательно, воля к добру

должна быть активной, она не даруется природой, и потому ее роль возрас-

тает: "Желание стать добродетельным - полпути к добродетели" (п. XXXIV,

3). А направить нашу волю к добру должна еще одна нравственная инстан-

ция, причастная скорее чувствам, чем разуму: это совесть, "бичующая злые

дела" (п. XCVII, 14), но не тождественная страху наказанья. Отсюда ясно,

что проповеднику добродетели нужно взывать не только к разуму, но и к

совести, воздействовать не одною логикой, но волновать (п. CVIII, 12).

На фоне рационалистической психологии древних стоиков, признававших вся-

кое побужденье лишь видоизменением "руководящего", т. е. разумного, на-

чала души39, такие новшества не только меняли весь стиль философствова-

ния, но и заставляли заново решать проблемы, казалось бы, уже решенные.

Прежде всего, момент воли, то есть ответственного выбора жизненного по-

ведения, вступал в противоречие со стоическим фатализмом, учением о роке

как о неразрывной и непреодолимой цепи причинно-следственных связей. Че-

ловеку, по мнению древних стоиков, остается только одна свобода: добро-

вольно принять волю рока. "Человек подобен собаке, привязанной к повоз-

ке; если собака умна, она бежит добровольно и этим довольствуется, если

же она садится на задние лапы и скулит, повозка тащит ее". Для выб