Часть 17.
Но уход Сенеки в частную жизнь не обезопасил его от Нерона. Сенека
это понимал и прямо писал, что безопасности не может гарантировать даже
"досуг" (п. XIV, 15); он превосходно отдавал себе отчет в том, что
"казнь за научные занятия", которую Сенека-отец называл "делом новым и
невиданным", стала обычной. Но и Нерон ощущал, что сама личность учите-
ля, всегда воплощавшая для него норму и запрет и по традиции сопоставля-
емая всеми с новым (а вернее - истинным) обликом бывшего воспитанника,
есть некая преграда на его пути. По осторожно передаваемому Тацитом слу-
ху, Нерон пробует против Сенеки яд, доносчики пытаются связать имя Сене-
ки с аристократической оппозицией, возглавляемой Писоном. И когда раск-
рыт был заговор Писона - заговор, не имевший положительной программы,
составленный людьми, которых объединяли более всего личная ненависть к
принцепсу и страх перед ним, - Нерон, несмотря на почти доказанную неп-
ричастность Сенеки, не может упустить случая и приказывает своему нас-
тавнику умереть. Философ вскрыл себе вены вместе с женою, которую пытал-
ся сперва удержать от самоубийства. "У Сенеки, чье стариковское тело бы-
ло истощено скудной пищею, кровь шла медленным током, и он взрезал жилы
еще и на голенях, и под коленями. Обессилев от жестокой боли, он, чтобы
его страдания не сломили духа жены и чтобы самому при виде ее мук не по-
терять терпеливости, убедил ее перейти в другую комнату. И в последние
мгновения он призвал писцов и с неизменным красноречием поведал им мно-
гое, что издано для всех в его собственных словах и что я считаю лишним
искажать пересказом". Мы не знаем этих последних слов Сенеки. Он сам
уготовил себе гибель, когда, связав себя с Нероном, на пути уступок пы-
тался сохранить "любовь к чистой совести" (Бл. ж., 20, 5). Но оконча-
тельные выводы его философствования показали, что, не сумев на практике
примирить философию как нравственную норму и служение сообществу людей
как наличному государству, в теории Сенека нашел выход из этого противо-
речия и снял его.
3. Итоги
Итоговые труды Сенеки ("Изыскания о природе", "О благодеяниях" и
"Письма к Луцилию") отличаются от предшествующих трактатов прежде всего
размерами - и это не случайность: ведь в них философ решает уже не одну
проблему, с особой остротой поставленную перед ним жизнью, но стремится
дать свод этических правил, - свод законов для рода человеческого. С
этим намерением связано и то центральное место, которое занимает в них
этика. Даже свои естественнонаучные исследования Сенека подчиняет мора-
листической задаче; о чем бы ни писал он в "Изысканиях о природе" - о
молнии и громе, о землетрясениях, о водах и ветрах, - он желает одного:
через знание избавить человека от страха смерти. "Коль скоро причина
страха - незнанье, то не стоит ли нам познать, чтобы не бояться?"
(Изыск., VI, 3, 4).
В "Письмах к Луцилию" - "Нравственных письмах"! - Сенека почти пол-
ностью ограничивается областью этики. Он отвергает изощренную диалектику
и логику древней стой - все эти "греческие глупости" (п. LXXXII, 9): они
не помогут человеку найти верный путь в жизни и подменяют решение ее
вопросов мудрствованьем по их поводу (п. XXV, XXXII, XXXIII и др.). Не
увлекает Сенеку и материалистическая натурфилософия стоиков: он, правда,
ее не отбрасывает, кроме некоторых крайностей (таких, например, как
ученье об одушевленности добродетелей37 - п. CXIII), но если и излагает
где-нибудь ее положения, то как затверженный урок, без внутреннего учас-
тия (п. CXXI). Зато этика разработана Сенекой со скрупулезной полнотой.
Наверное, все вопросы, трактованные им раньше, вошли в "Письма" в том
или ином виде (иногда даже - почти в тех же выражениях, с теми же срав-
нениями - например, п. XCIV, 73 - Сп. д., 10, 5); и в конечном итоге из
мозаики писем слагается система стоической этики в истолковании Сенеки,
- логическая и стройная, вопреки кажущейся разорванности изложения.
Вместе с тем система эта разомкнута, открыта в жизнь. Любая житейская
мелочь становится отправной точкой для рассуждения, любой жизненный факт
- от походов Александра Великого до непристойной сплетни о неведомом нам
современнике - может служить примером. Жизненно конкретен и адресат пос-
ланий - заваленный делами прокуратор Сицилии, - и их отправитель, стра-
дающий от городского шума, путешествующий из усадьбы в усадьбу, превоз-
могающий болезнь, вспоминающий молодость... Вместе с тем текучее разно-
образие жизни входит в письма как некий негативный фон для незыблемой
нормы, т. е. философии, целительницы душ, "науки жизни", призванной су-
дить ее и дать ей законы. Сборник писем к другу становится сводом стои-
ческой морали.
Первое, что вычитывается из "Писем к Луцилию", - это программа
нравственного самоусовершенствования, равно предназначенная для адресата
и отправителя. Определяют ее - в полном согласии с письмом XCV - осново-
положения стоической доктрины. Цель се - "блаженная жизнь", то есть сос-
тояние полной независимости от внешних обстоятельств (все они, по учению
стоиков, суть "вещи безразличные"). Достигает "блаженной жизни" мудрец,
он же - "vir bonus"; но традиционный римский нравственный идеал переос-
мысляется у Сенеки в стоическом духе. Vir bonus - уже, пожалуй, не "доб-
лестный муж" старых времен, но скорее "человек добра". Точно так же и
добродетель - virtus, - если где и сохранила связь с мужеством, с воинс-
кой доблестью, то лишь в многочисленных сравнениях жизни с военной служ-
бой. Да и от гражданской доблести в сенековской "virtus" осталось ма-
ло38; хрестоматийные римские герои - Муций Сцевола, Деции, Регул, Фабри-
ций - выступают как носители стоических добродетелей: презрения к смерти
и боли, воздержности. Основное содержание их подвигов - служение Риму -
выпадает из поля зрения Сенеки. Более того, в "Письмах" досуг признается
необходимым условием для нравственного совершенствования (п. XXVIII и
многие другие). И если для староримского "доблестного мужа" наградой
непременно мыслилась слава, знаменующая признание среди сограждан, то
сенековский "человек добра" пренебрегает ею как похвалой людей неразум-
ных и ищет лишь "признанья" равных себе (п. CII). Вообще же награда за
добродетельный поступок - в нем самом (вспомним стоическое понятие "пра-
вильное деянье"), ибо такой поступок отвечает разумной природе человека,
- в отличие от противоположных ей страстей. Для достижения добродетели
нужно не ограничивать страсти, как учат перипатетики, а совершенно иско-
ренять их, - и благодаря этому можно достичь полной независимости от ми-
ра, то есть бесстрастия.
Во всех этих наставлениях Сенека лишь повторяет на свой лад стоичес-
кую доктрину. Однако порой знание человеческой психологии, анализ пос-
тупков и побуждений, характерный для Сенеки-писателя, толкают его к зна-
менательным отступлениям от стоических верований. Так, с одной стороны,
Сенека принимает положение о разумном характере добродетели: чтобы стать
добродетельным, нужно понять, в чем благо. Но если для греческой этики
со времен Сократа "познать добродетель" и значит "стать добродетельным",
если Зенон учил, что человек стремится к тому, что считает благом "по
закону природы" (это разумное стремление и именуется волей), то Сенека
понимает, что одного знания добра недостаточно.. "В душах, даже далеко
зашедших во зле, остается ощущение добра, и они не то что не ведают по-
зора, но пренебрегают им" (п. XCVII, 12). Следовательно, воля к добру
должна быть активной, она не даруется природой, и потому ее роль возрас-
тает: "Желание стать добродетельным - полпути к добродетели" (п. XXXIV,
3). А направить нашу волю к добру должна еще одна нравственная инстан-
ция, причастная скорее чувствам, чем разуму: это совесть, "бичующая злые
дела" (п. XCVII, 14), но не тождественная страху наказанья. Отсюда ясно,
что проповеднику добродетели нужно взывать не только к разуму, но и к
совести, воздействовать не одною логикой, но волновать (п. CVIII, 12).
На фоне рационалистической психологии древних стоиков, признававших вся-
кое побужденье лишь видоизменением "руководящего", т. е. разумного, на-
чала души39, такие новшества не только меняли весь стиль философствова-
ния, но и заставляли заново решать проблемы, казалось бы, уже решенные.
Прежде всего, момент воли, то есть ответственного выбора жизненного по-
ведения, вступал в противоречие со стоическим фатализмом, учением о роке
как о неразрывной и непреодолимой цепи причинно-следственных связей. Че-
ловеку, по мнению древних стоиков, остается только одна свобода: добро-
вольно принять волю рока. "Человек подобен собаке, привязанной к повоз-
ке; если собака умна, она бежит добровольно и этим довольствуется, если
же она садится на задние лапы и скулит, повозка тащит ее". Для выб |