Часть 8.

Крах пророчеств

Гегель самонадеянно подводил итог истории в 1807 году, сенси­монисты считали революционные схватки 1830 и 1848 годов послед­ними. Конт умер в 1857 году, готовясь взойти на церковную ка­федру, чтобы проповедовать позитивизм человечеству, отрекше­муся наконец от своих заблуждений. В свою очередь и в том же романтическом ослеплении Маркс возвещал установление бес­классового общества и разрешение, тайны всемирной истории. У него хватило благоразумия не называть точную дату, но, к сожа­лению, его пророчества также описывали ход истории вплоть до часа всеобщего утомления и предрекали общую направленность событий. Если же эти события и факты не желают укладывать­ся в уготованную им схему, их приходится загонять туда силой. К тому же - и это главное - пророчества, успевшие сделаться живой надеждой миллионов, не могут безнаказанно оставаться несвершенными. Наступает время, когда разочарование превра­щает терпеливую надежду в негодование и когда та же цель, за­щищаемая с остервенелым упорством, вынуждает искать иные средства для ее достижения.

Участники революционного движения конца XIX - начала XX века жили, подобно первым христианам, в ожидании неми­нуемого конца света и пришествия пролетарского Христа. Изве­стно, сколь упорным было это чувство в среде ранних христиан­ских общин. Еще в конце IV века один из епископов Африки рас­считывал, что до конца света осталась всего какая-нибудь сотня лет. А затем приидет царствие небесное, которое нужно, не теряя времени, заслужить. В I веке нашей эры чувство это было всеоб­щим ', и им объясняется то безразличие, с которым первые хрис­тиане относились к чисто теологическим вопросам. Если второе пришествие близко, нужно посвятить всего себя не догмам и по­учениям, а пылкой вере. В течение целого столетия, вплоть до вре­мен Климента и Тертуллиана *, христианская литература не ин­тересуется богословскими проблемами и не заботится об утончен­ности стиля. Но как только стало ясно, что второе пришествие откладывается, верующие поняли, что им предстоит жить, то есть как-то перебиваться. Тогда рождается благочестие и катехизис. Сходным образом апостол Павел взялся за обоснование христиан­ских догм лишь после того, как описанное в Евангелии бого­явление отошло в прошлое. Церковь облекла плотью ту веру, которая первоначально была лишь чистой тягой к грядущему царствию. Ей предстояло упорядочить в мирской жизни все, на­чиная с житий мучеников, свидетельства о которых легли в основу монастырских орденов, и кончая формой проповеди, которая в конце концов зазвучала из-под капюшонов инквизиции.

Сходное движение зародилось после того, как рухнули на-

1 О неминуемости этого события см.: Марк, VIII, 39; XIII, 30; Матфей, X, 23; XII, 27; XXIV, 34; Лука, IX, 26, 27; XXI, 22, и т. д.

282

дежды на революционное богоявление. Уже цитированные выше тексты Маркса дают представление о пылкой вере, воодушевляв­шей в то время революционеров. Несмотря на отдельные неуда­чи движения, вера эта продолжала расти вплоть до того момен­та, когда в 1917 году мечты революционеров показались близки к осуществлению. «Мы боремся за овладение вратами неба»,- восклицал Либкнехт. В 1917 году революционный мир почувст­вовал, что достиг этих врат. Сбывалось пророчество Розы Люк­сембург: «Завтра революция распрямится во весь рост и с наводя­щим ужас грохотом протрубит во все свои трубы: я была, я есть, я буду». Деятели спартаковского движения верили, что участвуют в окончательной революции, ибо, по мнению самого Маркса, она должна была начаться в России и продолжиться на Западе1. После революции 1917 года советская Германия и впрямь могла бы распахнуть небесные врата. Но восстание «Спартака» было подавлено, всеобщая забастовка 1920 года во Франции прова­лилась, итальянское революционное движение захлебнулось в крови. И тогда Либкнехт признал, что революция еще не созрела. «Времена для нее не пришли». Но добавил - и по этому добав­лению мы можем судить, как поражение может воспламенить веру побежденного, доведя ее до религиозного экстаза: «Грохот эко­номического развала, чьи первые раскаты уже приближаются, разбудит павших рабочих, трупы погибших борцов встанут как по зову трубы Страшного суда и потребуют отчет у тех, кто навеки обречен проклятью». Но, не дождавшись этого события, он сам и Роза Люксембург были убиты, а Германия подпала под иго раб­ства. Русская революция, выжившая вопреки собственной систе­ме и все еще далекая от небесных врат, принялась в одиночку на­лаживать свой апокалипсис. Богоявление снова было отложено. Вера сохранилась в неприкосновенности, но ей пришлось скло­ниться под тяжкой грудой проблем и открытий, которые не были предусмотрены марксизмом. Новая церковь опять призвала на суд Галилея: чтобы сберечь свою веру, она должна была вновь отри­цать солнце и унижать свободного человека.

Что же сказал в этот момент Галилей? Какие ошибки в проро­честве были выявлены самой историей? Известно, что экономи­ческое развитие современного мира опровергло прежде всего неко­торую часть постулатов Маркса. Оказалось, что революция, ко­торая должна была свершиться в конечной точке двух параллель­ных движений - безграничной концентрации капитала и безгра­ничного обнищания пролетариата, либо не свершится, либо не должна была свершиться. Капитал и пролетариат в равной степени оказались неверны Марксу. Тенденция, подмеченная в промыш­ленной Англии XIX века, в одних случаях превратилась в собст­венную противоположность, в других - усложнилась. Экономи­ческие кризисы, которым следовало учащаться, стали, напротив, более редкими: капитализм овладел тайнами планового хозяйства

Предисловие к русскому изданию «Коммунистического манифеста».

283

и со своей стороны способствовал росту государства-молоха. Кроме того, с образованием акционерных обществ капитал, вмес­то того чтобы концентрироваться, порождает новую категорию мелких собственников, которые отнюдь не поощряют забасто­вок. Мелкие предприятия были во множестве уничтожены кон­куренцией, как это и предвидел Маркс. Но усложнение произ­водства способствовало появлению вокруг крупных фирм множе­ства мелких мануфактур. В 1938 году Форд мог заявить, что на него работают 5200 независимых мастерских. Эта тенденция с тех пор усилилась. Нет сомнения, что в силу вещей Форд главен­ствует над всеми этими предприятиями. Но главное в том, что эти мелкие промышленники образуют промежуточный социаль­ный слой, усложняющий надуманную схему Маркса. И наконец, закон концентрации оказался совершенно ложным по отношению к сельскому хозяйству, на которое Маркс смотрел излишне легко­мысленно. Здесь разрыв между теорией и практикой громаден. С какой-то точки зрения история социализма в нашем столетии может рассматриваться как борьба рабочего движения с классом крестьянства. Эта борьба продолжает - в историческом плане - идеологическую борьбу XIX века между авторитарным социализ­мом и социализмом анархистского толка, чье крестьянское и ре­месленническое происхождение очевидно. Стало быть, в идеоло­гическом багаже своей эпохи Маркс имел достаточно материала для размышления над крестьянской проблемой. Но его страсть к системе упростила. ее. И это упрощение в свое время дорого обошлось кулакам, представлявшим собой более пяти миллионов исторических исключений, которые посредством казней и высылок были незамедлительно приведены к правилу.

Та же страсть к упрощению отвлекла Маркса и от националь­ной проблемы - и это в век развития национальностей! Он по­лагал, что развитие торговли и обмена, не говоря уже о проле­таризации, сокрушит национальные барьеры. Но случилось так, что эти барьеры сокрушили пролетарский идеал. Межнацио­нальная борьба оказалась почти столь же важной для объяснения истории, как и борьба классовая. Но национальные особенности не могут целиком объясняться экономикой; стало быть, марксист­ское учение проморгало их.

'Пролетариат тоже не укладывался в отведенную ему схему. Поначалу оправдались опасения Маркса: реформистские и проф­союзные движения добились повышения уровня жизни и улуч­шения условий труда. Эти достижения, разумеется, не могли долж­ным образом решить социальную проблему. Но нищенское поло­жение английских текстильных рабочих по сравнению с эпохой Маркса не только не ухудшилось, как он это предсказывал, но, на­против, претерпело изменения к лучшему. Впрочем, Маркс не по­жалел бы об этом, поскольку равновесие системы было восста­новлено другой ошибкой в его предсказаниях. В самом деле, нетрудно заметить, что наиболее активной участницей революци­онного и профсоюзного движения всегда была рабочая элита, от-

284

нюдь не парализованная голодом. Нищета и вырождение остались тем же самым, чем они были до Маркса, и чего он, вопреки вся­кой очевидности, не хотел замечать,- фактором рабства, а не ре­волюции. Треть тружеников Германии в 1933 году оказалась без работы. И тогда буржуазному обществу пришлось выискивать средства для содержания безработных, создавая тем самым усло­вия, необходимые, по мнению Маркса, для революции. Но что хо­рошего в положении, когда будущие революционеры вынуждены получать хлеб от государства? Эта навязанная им привычка сме­нилась другими, уже менее бескорыстными,- и Гитлер не пре­минул воспользоваться ими в своих целях

Й наконец, численность рабочего класса не возрастает до бес­конечности. Сами условия промышленного производства, о ко­торых должен радеть каждый марксист, способствовали значи­тельному росту среднего класса ' и даже появлению новой со­циальной прослойки - техников. Столь дорогой Ленину идеал об­щества, в котором инженер будет в то же время чернорабочим, не выдержал испытания фактами. Главный из этих фактов состо­ит в том, что наука и техника до такой степени усложнились, что один человек более не в силах овладеть совокупностью их принци­пов и практических приемов. Вряд ли представимо, например, чтобы современный физик имел всеобъемлющие познания в биоло­гии. Даже в собственной науке он не может претендовать на равный авторитет во всех ее секторах. То же самое касается и техники. Начиная с того момента, когда производительность труда, которую и буржуазные ученые, и марксисты рассматривают как безотносительное благо, достигла неимоверной степени развития, разделение труда, которого Маркс надеялся избежать, стало неиз­бежным. Кажды