Часть 7.

Несмотря на все это и, вероятно, к счастью, появление machine б gouverner не ожидается не сегодня-завтра. Ибо, кроме очень серьезных проблем, которые пока еще ставит объем информации, которую необходимо собрать и быстро обработать, проблемы стабильности упреждения остаются вне пределов наших серьезных мечтаний об управлении. Ибо человеческие процессы уподобляются играм с не до конца определенными правилами и, кроме того, с правилами, которые сами являются функциями времени. Различие правил зависит как от эффективных подробностей ситуаций, порожденных самой игрой, так и от системы психологических реакций игроков на результаты, полученные в каждом отдельном случае.

Изменение может быть еще более быстрым. Прекрасным примером этому, по-видимому, служит происшествие с Гэллапом во время выборов 1948 года. Все это не только имеет тенденцию усложнить степень факторов, влияющих на упреждение, но вероятно, и имеет тенденцию радикальным образом стерилизовать механические манипуляции человеческих ситуаций. Насколько можно судить, только два условия могут гарантировать здесь стабилизацию в математическом смысле этого слова. Во-первых, наличие достаточной степени невежества масс игроков, эксплуатируемых квалифицированным игроком, который, более того, может планировать метод, которым можно было бы парализовать сознание масс; и, во-вторых, наличие достаточно доброй воли, чтобы позволить кому-либо ради стабильности игры передать свои решения одному или некоторым игрокам этой игры, которые имеют произвольные преимущества. Это представляет собой трудную задачу трезвой математики, однако проливает некоторый свет на смелое предприятие нашего века: колебание между неопределенным . и бурным характером человеческих дел и пришествием ужасного Левиафана. По сравнению с этим Левиафаном “Левиафан” Гоббса - только милая шутка. Сегодня мы подвергаемся риску создать огромное “мировое государство”, где осмотрительная и сознательная примитивная несправедливость может быть единственно возможным условием для статистического счастья масс: создания для каждого ясного ума мира, худшего, чем ад. Вероятно, было бы [с.184] неплохо для коллективов ученых, создающих в настоящее время кибернетику, добавить к своему штату технического персонала, пришедшего из всех областей науки, несколько серьезных антропологов и, возможно, философа, интересующегося мировыми проблемами”.

Machine б gouverner отца Дюбарля страшна не потому, что она может достичь автоматического управления человечеством. Она слишком груба и несовершенна, чтобы представить одну тысячную часть целенаправленного движения независимого поведения человеческого существа. Но реальная опасность, которую она может вызвать, состоит совершенно в другом: эта опасность заключается в том, что подобные машины, хотя и безвредны сами по себе, могут быть использованы человеком или группой людей для усиления своего господства над остальной человеческой расой, или в том, что политические лидеры могут попытаться управлять своим народом посредством не самих машин, а посредством политической техники, столь узкой и индифферентной к человеческим возможностям, как если бы эта техника действительно вырабатывалась механически. Большая слабость машины - слабость, которая пока еще спасает нас от ее господства над нами, - состоит в том, что она не может пока учесть ту огромную область вероятности, которая характеризует человеческую ситуацию. Господство машины предполагает общество, достигшее последних ступеней возрастающей энтропии, где вероятность незначительна и где статистические различия между индивидуумами равны нулю. К счастью, мы пока не пришли к такому состоянию.

Однако даже без государственной машины отца Дюбарля мы, как показали события 50-х годов, уже разрабатываем новую концепцию войны, экономического конфликта и пропаганды на основе “Теории игр” фон Неймана, которая сама является коммуникативной теорией. Эта теория игр, как я говорил в одной из предыдущих глав, представляет собой вклад в теорию языка, однако существуют правительственные органы, склонные применять ее в военных и квазивоенных агрессивных и оборонительных целях.

Теория игр основывается в своей сущности на договоренности игроков или союзов игроков, каждый из которых стремится разработать стратегию для достижения своих целей, исходя из предположения, что его противники, как и он сам, используют лучшую линию поведения для [с.185] достижения победы. Эта крупная игра уже ведется механически и в колоссальном масштабе. Хотя философия, лежащая в основе этой теории, вероятно, неприемлема для наших современных оппонентов - коммунистов, однако имеются явные признаки того, что ее возможность уже изучается как в России, так и в Соединенных Штатах, и что русские, отказывающиеся принять теорию в том виде, в каком мы ее представили, по-видимому, улучшили ее в некоторых важных отношениях. В частности, большая часть работы, хотя и не вся, которую мы проделали по теории игр, основывается на предположении, что мы, как и наши противники, имеем неограниченные возможности и что единственное ограничение, с которым мы ведем игру, зависит от того, что мы можем назвать розданными нам картами или наблюдаемым расположением фигур на шахматной доске. Значительный объем свидетельств, скорее в делах, чем в словах, показывает, что свое отношение к мировой игре русские дополнили рассмотрением психологических ограничений игроков, и особенно их усталости как части самой игры. Таким образом, в настоящее время своего рода machine б gouverner, по существу, действует на обоих полюсах мирового конфликта, хотя ни в том, ни в другом случае она не состоит из одной машины, которая делает политику, а скорее представляет собой механистическую технику, приспособленную к требованиям машиноподобной группы людей, посвятивших себя выработке политики.

Отец Дюбарль обратил внимание ученого на растущую воженную и политическую механизацию мира как на огромный сверхчеловеческий аппарат, работающий на кибернетических принципах. Для того чтобы избежать различных как внутренних, так и внешних опасностей этой механизации, необходимы, как он совершенно правильно подчеркивает, антрополог и философ. Иначе говоря, мы, как ученые, должны знать, какова человеческая природа и каковы заложенные в человеке цели, даже если мы должны владеть этим знанием как солдаты или государственные деятели, и мы должны знать, почему мы хотим управлять им.

Когда я говорю, что машинная опасность для общества исходит не от самой машины, а от ее применения человеком, я действительно подчеркиваю предупреждение Сэмюеля Батлера. В своем “Erewhon” он показывает, что машины неспособны действовать иначе, как покоряя человечество, путем использования людей в качестве подчиненных [с.186] органов. Тем не менее мы не должны принимать предвидение Батлера слишком серьезно, так как в его время фактически ни он, ни его современники помогли понять подлинную природу поведения автомата, и высказывания Батлера являются скорее сарказмами, чем научными замечаниями

С тех пор как мы имели несчастье изобрести атомную бомбу, наши газеты много шумели об американском “знании, как делать”, но есть еще одна вещь - более важная, чем “знание, как делать” это “знание, что делать”, - и мы не можем заподозрить Соединенные Штаты в чрезмерном обладании этим достоинством. Под “знанием, что делать” мы имеем в виду не только то, каким образом достичь наших целей, но и каковы должны быть наши цели. Я могу пояснить различие между этими двумя видами знания примером. Несколько лет тому назад один видный американский инженер купил дорогое пианино. Спустя неделю или две стало ясно, что эта покупка вызвана не каким-либо особым интересом к музыкальным достоинствам пианино, а скорее интересом к его механизму. Для этого джентльмена пианино было не средством воспроизведения музыки, а средством показать некоему изобретателю, насколько он был искусен в преодолении некоторых трудностей в воспроизведении музыки. Такое качество - достойное уважения качество ученика-второгодника. Насколько достойно уважения это качество в одном из тех, от кого зависит вся культурная будущность нашей страны, я оставляю судить читателю.

В мифах и сказках, которые мы читали в детстве, мы узнаем некоторые более простые и более очевидные истины жизни, как, например: когда найдешь джина в кувшине, то лучше оставить его там; если рыбак слишком много раз по наущению своей жены просит благ от неба, то он окончит именно тем, с чего начал, если вам даны три желания, то следует быть очень осторожным в выборе этих желаний. Эти простые и очевидные истины представляют детский эквивалент того трагического взгляда на жизнь, которого придерживались древние греки и придерживаются многие современные европейцы и который в некоторой мере чужд нашей стране изобилия.

У древних греков акт открытия огня вызывал самые различные чувства. С одной стороны, в их представлении, как и в нашем, огонь являлся великим благом для всего [с.187] человечества. С другой стороны, принести огонь с неба на землю - означало бросить вызов богам Олимпа, и это не могло остаться безнаказанным как оскорбительная дерзость по отношению к прерогативам богов. Так, мы видим могучую фигуру Прометея, похитителя огня, прообраз ученого, героя, но героя, осужденного, прикованного цепями к скале в горах Кавказа, с громадным орлом, рвущим своим клювом его печень. Мы читаем звучные строки трагедии Эсхила, где прикованный титан призывает и небо, и землю быть свидетелями тех мук, которые он выносит по милости богов.

Чувство трагедии состоит в том, что мир не является приятным маленьким гнездышком, созданным для нашей защиты, а огромной и в основном враждебной средой, где мы можем добиваться чего-либо большого, только оказывая открытое неповиновение богам, и что это неповиновение неизбежно влечет за собой кару. Это опасный мир, где нет безопасности, за исключением некой негативной безопасности смирения и умеренных стремлений. Это мир, где заслуженную кару несут не только те, кто грешит преднамеренно, но и те, чье единственное преступление заключается в незнании богов и окружающего его мира.

Если человек с этим трагическим чувством приближается не к огню, а к другому проявлению первоначальной энергии, как, например, к расщеплению атома, он будет делать это со страхом и дрожью. Он не прыгнет в ту обла