Библиотека    Новые поступления    Словарь    Карта сайтов    Ссылки





предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава III. ОБЫЧАЙ ОСТРОВА КЕИ [1]

Если философствовать, как утверждают философы, значит сомневаться, то с

тем большим основанием заниматься пустяками и фантазировать, как поступаю я,

тоже должно означать сомнение. Ученикам подобает спрашивать и спорить, а

наставникам - решать. Мой наставник - это авторитет божьей воли, которому

подчиняются без спора и который выше всех пустых человеческих измышлений.

Когда Филипп [2] вторгся в Пелопоннес, кто-то сказал Дамиду, что

лакедемонянам придется плохо, если они не сдадутся ему на милость. "Ах ты

трус, - ответил он ему, - чего может бояться тот, кому не страшна смерть?"

Кто-то спросил Агиса [3]: "Как следует человеку жить, чтобы чувствовать себя

свободным?" "Презирая смерть", - ответил он. Такие и тысячи им подобных

изречений несомненно не означают, что надо терпеливо дожидаться смерти. Ибо

в жизни случается многое, что гораздо хуже смерти. Подтверждением может

служить тот спартанский мальчик, взятый Антигоном [4] в плен и проданный в

рабство, который, понуждаемый своим хозяином заняться какой-нибудь грязной

работой, заявил: "Ты увидишь, кого ты купил. Мне было бы стыдно находиться в

рабстве, когда свобода у меня под рукой", - и с этими словами он бросился на

камни с вышки дома. Когда Антипатр [5], желая заставить лакедемонян

подчиниться какому-то его требованию, обрушился на них с жестокими угрозами,

они ему ответили: "Если ты будешь угрожать нам чем-то худшим, чем смерть, мы

умрем с тем большей готовностью". А Филиппу [6], который написал им, что

помешает всякому их начинанию, они заявили: "Ну, а умереть ты тоже сможешь

помешать нам?" Ведь говорят же по этому поводу, что мудрец живет столько

лет, сколько ему нужно, а не столько, сколько он может прожить, и что лучший

дар, который мы получили от природы и который лишает нас всякого права

жаловаться на наше положение, это - возможность сбежать. Природа назначила

нам лишь один путь появления на свет, но указала тысячи способов, как уйти

из жизни. Нам может не хватать земли для прожития, но, чтобы умереть,

человеку всегда ее хватит, как ответил Байокал [7] римлянам. "Почему ты

жалуешься на этот мир? Он тебя не удерживает; если ты живешь в муках,

причиной тому твое малодушие: стоит тебе захотеть и ты умрешь":

Ubique mors est: optime hac cavit deus;

Eripere vitam, nemo non homini potest;

At nemo mortem: mille ad hanc aditus patent.

{Всюду - смерть: с этим бог распорядился наилучшим образом; всякий

может лишить человека жизни, но никто не может отнять у него смерти: тысячи

путей ведут к ней [8] (лат. ).}

Смерть - не только избавление от болезней, она - избавление от всех

зол. Это - надежнейшая гавань, которой никогда не надо бояться и к которой

часто следует стремиться. Все сводится к тому же, кончает ли человек с собой

или умирает; бежит ли он навстречу смерти или ждет, когда она придет сама; в

каком бы месте нить ни оборвалась, это - конец клубка. Самая добровольная

смерть наиболее прекрасна. Жизнь зависит от чужой воли, смерть же - только

от нашей. В этом случае больше, чем в каком-либо другом, мы должны

сообразоваться только с нашими чувствами. Мнение других в таком деле не

имеет никакого значения; очень глупо считаться с ним. Жизнь превращается в

рабство, если мы не вольны умереть. Обычно мы расплачиваемся за

выздоровление частицами самой жизни: нам что-то вырезают или прижигают, или

ампутируют, или ограничивают питание, или лишают части крови; еще один шаг -

и мы можем исцелиться окончательно от всего. Почему бы в безнадежных случаях

не перерезать нам, с нашего согласия, горло вместо того, чтобы вскрывать

вену для кровопускания? Чем серьезнее болезнь, тем более сильных средств она

требует. Грамматик Сервий [9], страдавший от подагры, не нашел ничего

лучшего, как прибегнуть к яду, чтобы умертвить свои ноги. Пусть они

останутся подагрическими, лишь бы он их не чувствовал! Ставя нас в такое

положение, когда жизнь становится хуже смерти, бог дает нам при этом

достаточно воли.

Поддаваться страданиям значит выказывать слабость, но давать им пищу -

безумие.

Стоики утверждают, что для мудреца жить по велениям природы значит

вовремя отказаться от жизни, хоть бы он и был в цвете сил; для глупца же

естественно цепляться за жизнь, хотя бы он и был несчастлив, лишь бы он в

большинстве вещей сообразовался, как они говорят, с природой.

Подобно тому, как я не нарушаю законов, установленных против воров,

когда уношу то, что мне принадлежит, или сам беру у себя кошелек, и не

являюсь поджигателем, когда жгу свой лес, точно так же я не подлежу законам

против убийц, когда лишаю себя жизни.

Гегесий [10] говорил, что все, что касается нашей смерти или нашей

жизни, должно зависеть от нас.

Диоген [11], встретив уже много лет страдавшего от водянки философа

Спевсиппа, которого несли на носилках и который крикнул ему: "Доброго

здоровья, Диоген!", ответил: "А тебе я вовсе не желаю здоровья, раз ты

миришься с жизнью, находясь в таком состоянии".

И действительно, некоторое время спустя Спевсипп покончил с собой,

устав от такого тяжкого существования.

Однако далеко не все в этом вопросе единодушны. Многие полагают, что мы

не вправе покидать крепость этого мира без явного веления того, кто поместил

нас в ней; что лишь от бога, который послал нас в мир не только ради нас

самих, но ради его славы и служения ближнему, зависит дать нам волю, когда

он того захочет, и не нам принадлежит этот выбор; мы рождены, говорят они,

не только для себя, но и для нашего отечества; в интересах общества законы

требуют от нас отчета в наших действиях и судят нас за самоубийство, иначе

говоря, за отказ от выполнения наших обязанностей нам полагается наказание и

на том и на этом свете:

Proxima deinde tenent moesti loca, qui sibi letum

Insontes peperere manu, lucemque perosi

Proiecere animas.

{Рядом занимают места несчастные, которые, ни в чем не повинные, сами

покончили с собой и, возненавидев мир, лишили себя жизни [12] (лат. ).}

Больше стойкости - в том, чтобы жить с цепью, которою мы скованы, чем

разорвать ее, и Регул [13] является более убедительным примером твердости,

чем Катон. Только неблагоразумие и нетерпение побуждают нас ускорять приход

смерти. Никакие злоключения не могут заставить подлинную добродетель

повернуться к жизни спиной; даже в горе и страдании она ищет своей пищи.

Угрозы тиранов, костры и палачи только придают ей духу и укрепляют ее:

Duris ut ilex tonsa bipennibus

Nigrae feraci frondis in Algido,

Per damna, per caedes, ab ipso

Ducit opes animumque ferro.

{Так и дуб, что растет в густых лесах на Алгиде: его подрубают злой

секирой, а он, несмотря на раны и удары, закаляется от нанесенных ударов и

черпает в них силу [14] (лат. ).}

Или, как говорит другой поэт,

Non est, ut putas, virtus, pater,

Timere vitam, sed malis ingentibus

Obstare, nec se vertere ac retro dare.

{Доблесть не в том, как ты полагаешь, отец, чтобы бояться жизни, а в

том, чтобы уметь противостоять большому несчастью, не отвернуть и не

отступить перед ним [15] (лат. ).}

Rebus in adversis facile est contemnere mortem

Fortius ille facit qui miser esse potest.

{В бедствиях легко не бояться смерти, но гораздо больше мужества

проявляет тот, кто умеет быть несчастным [16] (лат. )}

Спрятаться в яме под плотной крышкой гроба, чтобы избежать ударов

судьбы, - таков удел трусости, а не добродетели. Добродетель не прерывает

своего пути, какая бы гроза над нею ни бушевала:

Si fractus illabatur orbis

Inpavidum ferlent ruinae.

{Пусть рушится распавшийся мир: его обломки поразят бесстрашного [17]

(лат. ).}

Нередко стремление избежать других бедствий толкает нас к смерти;

иногда же опасение смерти приводит к тому, что мы сами бежим ей навстречу -

Hic, rogo, non furor est, ne moriare mori.

{Разве не безумие - спрашиваю я вас - умереть от страха смерти?

[18](лат.).}

подобно тем, кто из страха перед пропастью сами бросаются в нее:

multos in summa pericula misit

Venturi timor ipse mali; fortissimus ille est,

Qui promptus metuenda pati, si cominus instent,

Et differre potest.

{Самый страх перед возможной бедой ставил многих людей в очень Опасные

положения; но храбрейшим является тот, кто легко переносит опасности, если

они непосредственно угрожают, и умеет избежать их [19] (лат. ).}

Usque adeo, mortis formidine, vitae

Percipit humanos odium, lucisque videndae,

Ut sibi consciscant maerenti pectore letum

Obliti fontem curarum hune esse timorem.

{Из-за страха перед смертью людей охватывает такое отвращение к жизни и

дневному свету, что они в тоске душевной лишают себя жизни, забывая, что

источником их терзаний был именно этот страх [20] (лат. ).}

Платон в своих "Законах" [21] предписывает позорные похороны для того,

кто лишил жизни и всего предназначенного ему судьбой своего самого близкого

и больше чем друга, то есть самого себя, и сделал это не по общественному

приговору и не по причине какой-либо печальной и неизбежной случайности и не

из-за невыносимого стыда, а исключительно по трусости и слабости, то есть из

малодушия. Презрение к жизни - нелепое чувство, ибо в конечном счете она -

все, что у нас есть, она - все наше бытие. Те существа, жизнь которых богаче

и лучше нашей, могут осуждать наше бытие, но неестественно, чтобы мы

презирали сами себя и пренебрегали собой; ненавидеть и презирать самого себя

- это какой-то особый недуг, не встречающийся ни у какого другого создания.

Это такая же нелепость, как и наше желание не быть тем, что мы есть.

Следствие такого желания не может быть нами оценено, не говоря уже о том,

что оно само по себе противоречит и уничтожает себя. Тот, кто хочет из

человека превратиться в ангела, ничего не достигнет, ничего не выиграет, ибо

раз он перестает существовать, то кто же за него порадуется и ощутит это

улучшение?

Debet enim misere cui forte aegreque futurum est,

Ipse quoque esse in eo tum tempore, cum male possit

Accidere.

{Тот, кому будущее представляется тяжелым и мучительным, еще должен

быть в живых тогда, когда эти невзгоды могут обрушиться [22] (лат.).}

Спокойствие, отсутствие страданий, невозмутимость духа, избавление от

зол этой жизни, обретаемые нами ценою смерти, нам ни к чему. Незачем

избегать войны тому, кто не в состоянии наслаждаться миром, и тот, кто не

может вкушать покой, напрасно бежит страданий.

Среди философов, приверженцев первой точки зрения, были большие

сомнения вот по какому поводу: какие причины достаточно вески, чтобы

заставить человека принять решение лишить себя жизни? Они называют это

eulogon exagoghn {Разумным выходом [23] (греч.).}. Ибо они хотя говорят, что

нередко приходится умирать из-за незначительных причин, так как те, что

привязывают нас к жизни, не слишком вески, все же в этом должна быть

какая-то мера. Существуют безрассудные и взбалмошные порывы, толкающие на

самоубийство не только отдельных людей, а целые народы. Выше я уже приводил

такого рода примеры [24], сошлюсь, кроме того, на девушек из Милета,

которые, вступив в какой-то безумный сговор, вешались одна за другой до тех

пор, пока в это дело не вмешались власти, издавшие приказ, что впредь тех,

кого найдут повесившимися, на той же веревке будут волочить голыми по всему

городу [25]. Когда Терикион стал убеждать Клеомена [26] покончить с собой

из-за тяжелого положения, в котором тот оказался, избежав почетной смерти в

только что проигранном сражении, и доказывать Клеомену, что тот должен

решиться на эту менее почетную смерть, чтобы не дать победителю возможности

обречь его ни на позорную жизнь, ни на позорную смерть, Клеомен с подлинно

спартанским стоическим мужеством отверг этот совет, как малодушный и

трусливый: "Этот выход, - сказал он, - от меня никогда не уйдет, но к нему

не следует прибегать, пока остается хотя тень надежды". Жизнь, говорил он,

иногда есть доказательство выдержки и мужества; он хочет, чтобы самая смерть

его сослужила службу его родине, и потому он желает превратить ее в деяние

доблести и добродетели. Терикиона это не убедило, и он покончил с собой.

Клеомен спустя некоторое время поступил так же, но после того, как

испробовал все. Все бедствия не стоят того, чтобы, желая избежать их,

стремиться к смерти.

Кроме того, в судьбе человеческой бывает иной раз столько внезапных

перемен, что трудно судить, в какой мере мы правы, полагая, будто не

остается больше никакой надежды:

Sperat et in saeva victus gladiator arena

Sit licet infesto pollice turba minax.

{И побежденный в жестоком бою гладиатор надеется, хотя толпа, угрожая,

требует его смерти [27] (лат. ).}

Старинное присловие гласит: пока человек жив, он может на все

надеяться. "Конечно, - отвечает на это Сенека, - но почему я должен думать о

том, что фортуна может все сделать для того, кто жив, а не думать о том, что

она ничего не может сделать тому, кто сумел умереть?" [28]. У Иосифа [29] мы

читаем, что он находился на краю гибели, когда весь народ поднялся против

него, и, рассуждая здраво, он видел, что для него не оставалось спасения; и

все же, сообщает он, когда один из его друзей посоветовал ему покончить с

собой, то он, к счастью, решил все же не терять надежды, - и вот, против

всякого ожидания, судьбе угодно было распорядиться так, что он выпутался из

затруднений без всякого для себя ущерба. А Брут и Кассий, наоборот, своей

поспешностью и легкомыслием лишь способствовали гибели последних остатков

римской свободы, защитниками которой они были, после чего покончили с собой

раньше времени. Я видел, как сотни зайцев спасались, будучи почти уже в

зубах борзых. Aliquis carnifici suo superstes tuit {Есть и такие, что

пережили своего палача [30] (лат. ).}.

Multa dies variusque labor mutabilis aevi

Rettulit in melius; multo alterna revisens

Lusit, et in solido rursus fortuna locavit.

{Нередко время и разнообразные труды переменчивого века улучшают

положение дел; изменчивая фортуна, снова посещая людей, многих обманула, а

затем снова укрепила [31] (лат. )}

Плиний утверждает [32], что есть лишь три болезни, из-за которых можно

лишить себя жизни; из них самая мучительная - это камни в мочевом пузыре,

препятствующие мочеиспусканию. Сенека же считает наихудшими те болезни,

которые надолго повреждают наши умственные способности [33].

Некоторые, желая избежать худшей смерти, полагают, что они должны

бежать ей навстречу. Вождю этолийцев Дамокриту, когда его вели пленником в

Рим, удалось ночью бежать. Преследуемый стражей, он закололся мечом прежде,

чем его поймали [34].

Ангиной и Теодот, когда их город в Эпире доведен был римлянами до

последней крайности [35], стали увещевать все население лишить себя жизни;

но жители города, решив, что лучше умереть победителями, пошли на смерть и

ринулись на врагов, словно не оборонялись, а наступали на них.

Когда остров Гоцо [36] несколько лет тому назад вынужден был сдаться

туркам, один сицилиец, у которого были две красивые дочери на выданье,

собственной рукой убил их, а вслед за тем и их мать, которая прибежала,

узнав об их смерти. Выскочив затем на улицу с аркебузой и арбалетом, он

двумя выстрелами убил наповал двух первых попавшихся ему навстречу турок,

приближавшихся к его дому; потом с мечом в руке яростно кинулся в самую гущу

врагов, которыми был тотчас же окружен и изрублен в куски; так он спас себя

от рабства, избавив сначала от него своих близких.

Еврейские матери, совершив, несмотря на преследования, обрезание своим

сыновьям, настолько страшились гнева Антиоха, что сами лишали себя жизни

[37]. Мне рассказывали про некоего знатного человека, что, когда он был

посажен в одну из наших тюрем, его родители, узнав, что он наверняка будет

осужден на казнь, желая избежать такой постыдной смерти, подослали к нему

священника, внушившего ему, что наилучшим для него средством избавления

будет отдаться под покровительство того или иного святого, принеся

определенный обет, после чего он в течение недели не должен притрагиваться к

пище, какую бы слабость ни чувствовал. Узник поверил священнику и уморил

себя голодом, избавив себя этим и от опасности, и от жизни. Скрибония,

советуя своему племяннику Либону лучше лишить себя жизни, чем ждать

приговора суда, убеждала его, что оставаться в живых для того, чтобы через

три-четыре дня отдать свою жизнь тем, кто возьмет ее, в сущности то же, что

делать за другого его дело, и что это означает оказывать услугу врагам,

сохраняя свою кровь, чтобы она послужила им добычей [38].

В Библии мы читаем, что гонитель истинной веры Никанор повелел своим

приспешникам схватить доброго старца Разиса, прозванного за свою добродетель

отцом иудеев. И вот когда этот добрый муж увидел, что дело принимает дурной

оборот, что ворота его двора подожжены и враги готовятся схватить его, он,

решив, что лучше умереть доблестной смертью, чем отдаться в руки этих

злодеев и позволить всячески унижать себя и позорить, пронзил себя мечом. Но

от поспешности он нанес себе лишь легкую рану, и тогда, взбежав на стену, он

бросился с нее вниз головой на толпу своих гонителей, которая расступилась

так, что образовалась пустота, куда он и упал, почти размозжив себе голову.

Однако, чувствуя, что он еще жив, и пылая яростью, он, несмотря на лившуюся

из него кровь и тяжкие раны, поднялся на ноги и пробежал, расталкивая толпу,

к крутой и отвесной скале. Здесь, собрав последние силы, он сквозь глубокую

рану вырвал у себя кишки и, скомкав и разорвав их руками, швырнул их своим

гонителям, призывая на их головы божью кару [39].

Из насилий, чинимых над совестью, наиболее следует избегать, на мой

взгляд, тех, которые наносятся женской чести, тем более, что в таких случаях

страдающая сторона неизбежным образом также испытывает известное физическое

наслаждение, в силу чего сопротивление ослабевает, я получается, что насилие

отчасти порождает ответное желание. Пелагея и Софрония - обе

канонизированные святые - покончили с собой: Пелагея, спасаясь от нескольких

солдат, вместе с матерью и сестрами бросилась в реку и утонула, Софрония же

тоже лишила себя жизни, чтобы избежать насилия со стороны императора

Максенция [40]. История церкви знает много подобных примеров и чтит имена

тех благочестивых особ, которые шли на смерть, чтобы охранить себя от

насилий над их совестью.

К нашей чести в будущих веках окажется, пожалуй, то, что один ученый

автор наших дней, притом парижанин [41], всячески старается внушить нашим

дамам, что лучше пойти на все, что угодно, только не принимать рокового,

вызванного отчаянием, решения покончить жизнь с собой. Жаль, что ему

осталось неизвестным одно острое словцо, которое могло бы усилить его

доводы. Одна женщина в Тулузе, прошедшая через руки многих солдат, после

говорила: "Слава богу, хоть раз в жизни я досыта насладилась, не согрешив".

Эти жестокости действительно не вяжутся с кротким нравом французского

народа, и мы видим, что со времени этого забавного признания положение дел

весьма улучшилось; с нас достаточно, чтобы наши дамы, следуя завету

прямодушного Маро [42], позволяли все, что угодно, но говорили при этом:

"Нет, нет, ни за что!"

История полна примеров, когда люди всякими способами меняли несносную

жизнь на смерть.

Луций Арунций [43] покончил с собой, чтобы уйти разом, как он

выразился, и от прошедшего, и от грядущего.

Гранин Сильван и Стаций Проксим [44], получив помилование от Нерона,

все же лишили себя жизни - то ли потому, что не захотели жить по милости

такого злодея, то ли для того, чтобы над ними не висела угроза вновь

зависеть от его помилования: ведь он был подозрителен и беспрестанно осыпал

обвинениями знатных лиц.

Спаргаписес [45], сын царицы Томирис, попав в плен к Киру,

воспользовался первой же милостью Кира, приказавшего освободить его от оков,

и лишил себя жизни, так как он счел, что наилучшим применением свободы будет

выместить на себе позор своего пленения.

Богу, наместник царя Ксеркса в Эйоне, осажденный афинской армией под

предводительством Кимона, отверг предложение вернуться целым и невредимым со

всем своим имуществом в Азию, так как не хотел примириться с потерей всего

того, что было ему доверено Ксерксом. Он защищал поэтому свой город до

последней крайности, но, когда в крепости кончились съестные припасы, он

приказал бросить в реку Стримон все золото и ценности, которыми враг мог бы

увеличить свою добычу. Затем он велел соорудить большой костер и, умертвив

жен, детей, наложниц и слуг, бросил их в огонь, а после сам кинулся в пламя

[46].

Индусский сановник Нинахтон, прослышав о намерении португальского

вице-короля отрешить его без всякой видимой причины от занимаемого им в

Малакке поста и передать его царю Кампара, принял следующее решение. Он

приказал построить длинный, но не очень широкий помост, укрепленный на

столбах, и роскошно украсить его цветами, расставив курильницы с

благовониями. Облачившись затем в одеяние из золотой ткани, усыпанное

драгоценными камнями, он вышел на улицу и взошел по ступеням на помост, в

глубине которого был зажжен костер из ароматических деревьев. Народ стекался

к помосту, чтобы посмотреть, для чего делаются эти необычные приготовления.

Тогда Нинахтон запальчиво и с негодующим видом стал рассказывать о том, чем

ему обязаны португальцы, как преданно он служил им, как часто он с оружием в

руках доказывал, что честь ему куда дороже жизни, но что сейчас он не может

не подумать о себе, и так как у него нет средств бороться против

оскорбления, которое ему хотят нанести, то его доблесть велит ему по крайней

мере не покориться духом и сделать так, чтобы в народе сложилась молва о его

торжестве над недостойными его людьми. Сказав это, он бросился в огонь [47].

Секстилия [48], жена Сквара, и Паксея, жена Лабеона, желая придать духу

своим мужьям и избавить их от грозившей им опасности, которая им обеим вовсе

не угрожала и тревожила их только из любви к мужьям, предложили добровольно

пожертвовать своей жизнью, чтобы в том безвыходном положении, в каковом

оказались их мужья, послужить им примером и разделить их участь. То же

самое, что эти женщины совершили для своих мужей, сделал и Кокцей Нерва [49]

для блага отечества, хотя и с меньшей пользой, но побуждаемый столь же

сильной любовью. У этого выдающегося законоведа, наслаждавшегося цветущим

здоровьем, богатством, славой и доверием императора, не было никаких других

оснований лишить себя жизни, кроме удручавшего его положения дел в его

отечестве. Но нет ничего благороднее той смерти, на которую обрекла себя

жена приближенного Августа, Фульвия. До Августа дошло, что Фульвий

проговорился о важной тайне, которую он ему доверил, и, когда Фульвий

однажды утром пришел к нему, Август встретил его весьма неласково. Фульвий

вернулся домой в отчаянии и дрожащим голосом рассказал жене, в какую беду он

попал, добавив, что он решил покончить с собой. "Ты поступишь совершенно

правильно, - ответила она ему смело, - ведь ты много раз убеждался в моей

болтливости и все же не таился от меня. Позволь мне только покончить с собой

первой". И без лишних слов она пронзила себя мечом.

Вибий Вирий [50], потеряв надежду на спасение своего родного города,

осажденного римлянами, и не рассчитывая на милость с их стороны, на

последнем собрании городского сената, изложив все свои доводы и соображения

на этот счет, заключил свою речь выводом, что лучше всего им будет покончить

с собою своими собственными руками и так спастись от ожидавшей их участи.

"Враги проникнутся к нам уважением, - сказал он, - и Ганнибал узнает, каких

преданных сторонников он бросил на произвол судьбы". После этого он

пригласил всех, согласных с его мнением, на пиршество, уже приготовленное в

его доме, с тем, что, когда они насытятся яствами и напитками, они все также

хлебнут из той чаши, которую ему поднесут. "В ней будет напиток, - заявил

он, - который избавит наше тело от мук, душу от позора, а глаза и уши от

всех тех мерзостей, которые жестокие и разъяренные победители творят с

побежденными. Я распорядился, и держу наготове людей, которые бросят наши

бездыханные тела в костер, разложенный перед моим домом". Многие одобрили

это смелое решение, но лишь немногие последовали ему. Двадцать семь

сенаторов пошли за Вибием в его дом и, попытавшись утопить свое горе в вине,

закончили пир условленным смертельным угощением. Посетовав вместе над

горькой участью родного города, они обнялись, после чего некоторые из них

разошлись по домам, другие же остались у Вибия, чтобы быть похороненными

вместе с ним в приготовленном перед его домом костре. Но смерть их оказалась

мучительно долгой, ибо винные пары, заполонив вены, замедлили действие яда,

так что некоторые из них умерли всего за час до происшедшего на другой день

захвата римлянами Капуи и едва-едва спаслись от бед, за избавление от

которых заплатили такой дорогой ценой.

Другой капуанец, Таврей Юбеллий [51], когда консул Фульвий вернулся

после позорной бойни, учиненной им над двумястами двадцатью пятью

сенаторами, дерзко окликнул его по имени и остановил его. "Прикажи, - сказал

он ему, - после стольких совершенных тобой казней лишить и меня жизни; тогда

ты сможешь похваляться, что убил человека много достойнее себя". И так как

Фульвий не обращал на него, как на безумца, внимания (к тому же он только

что получил из Рима предписания, шедшие вразрез с его бесчеловечно жестоким

поведением и связывавшие ему руки), то Юбеллий продолжал: "Итак, теперь,

когда мой край в руках врагов, когда мои друзья погибли, когда я собственной

рукой лишил жизни жену и детей, чтобы спасти их от этих бедствий, а я сам

лишен возможности разделить участь моих сограждан, - пусть моя собственная

доблесть избавит меня от этой ненавистной жизни". С этими словами он вытащил

спрятанный под платьем кинжал и, пронзив себе грудь, замертво упал к ногам

консула.

Александр осаждал какой-то город в Индии. Жители, доведенные до

крайности, твердо решили лишить его радости победы; они подожгли город и

вместе с ним все погибли в пламени, презрев великодушие победителя. Началось

новое сражение: враги дрались за то, чтобы их спасти, а жители - за

возможность покончить с собой, причем прилагали к этому такие же усилия,

какие люди обычно делают, чтобы спасти свою жизнь.

Жители испанского города Астапы [52], видя что его стены и укрепления

недостаточно крепки, чтобы устоять против римлян, сложили на городской

площади, в виде огромной кучи, все свои богатства и домашнюю утварь, посадив

сверху жен и детей, и обложили эту груду хворостом и другими легко

воспламеняющимися материалами, оставив там пятьдесят юношей для выполнения

задуманного ими плана. После этого они сделали вылазку и, убедившись в

невозможности победить врага, все до последнего добровольно лишили себя

жизни. А пятьдесят юношей, умертвив всех оставшихся в городе жителей,

подожгли затем высившуюся на площади груду и сами бросились в этот костер.

Так распрощались они со своей благородной свободой не с болью и позором, а

скорее в бесчувственном состоянии, доказав врагам, что если бы судьбе угодно

было, то у них хватило бы мужества лишить их победы с тем же успехом, с

каким они сумели сделать для них эту победу бесплодной, отталкивающей, а кое

для кого даже смертоносной. Ведь некоторые из противников, привлеченные

блеском золота, плавившегося в этом пожарище, подбегали слишком близко к

огню и либо задыхались от дыма, либо сгорали, ибо не могли уже податься

назад, так как сзади напирала следовавшая за ними толпа. Такое же решение

приняли и жители Абидоса, доведенные до крайности Филлипом [53]. Но царь,

внезапно взяв город и не желая быть свидетелем того, как это ужасное

решение, принятое с безрассудной поспешностью, будет приводиться в

исполнение, приказал захватить все те сокровища и утварь, которые они

собирались сжечь или утопить, а затем отозвал своих солдат, предоставив

жителям три дня, в течение которых они могли бы свободно лишать себя жизни,

как им заблагорассудится. Они и воспользовались этим, устроив такое

кровопролитие и смертоубийство, которое превзошло всякую вражескую

жестокость; не осталось в живых ни единой души, у которой была возможность

свободно распорядиться своей участью. Известно множество случаев таких

массовых самоубийств, которые кажутся нам тем более ужасными, чем большее

число лиц в них участвовало. На самом же деле они менее ужасны, чем

самоубийства единичные, ибо доводы, которые на каждого человека, взятого в

отдельности, и не подействовали бы, на массу могут подействовать: в пылком

порыве, охватывающем толпу, гаснет разум отдельных людей.

Во времена Тиберия те, кто были осуждены и ожидали казни, лишались

своего имущества и права на погребение; тех же, кто, предвосхищая события,

сами лишали себя жизни, хоронили, и они могли составлять завещания [54].

Но иногда желают смерти в ожидании какого-то большего блага. "Имею

желание разрешиться, - говорит святой Павел, - и быть со Христом"; и в

другом месте он спрашивает: "Кто избавит меня от сего тела смерти?" [55]

Клеомброт Амбракийский, прочтя "Пир" Платона, так загорелся жаждой грядущей

жизни, что без всяких других к тому поводов бросился в море. Отсюда

явствует, что мы неправильно именуем отчаянием то добровольное решение, к

которому нас часто побуждает пылкая надежда, а нередко и спокойное, ясное

рассуждение. Суассонский епископ Жак дю Шатель, участник крестового похода

Людовика Святого [56], видя, что король и вся армия собираются вернуться во

Францию, не доведя до конца свое предприятие, решил, что лучше уж ему

отправиться в рай. Простившись со своими друзьями, он на глазах у всех

бросился в гущу врагов и был изрублен.

В одном из царств новооткрытых земель в день торжественной процессии,

когда в огромной колеснице везут по улицам боготворимого ими идола,

некоторые отрубают у себя куски тела и бросают ему, другие же ложатся

посреди дороги, чтобы быть раздавленными под колесами и в награду за это

после смерти причисленными к святым [57].

В смерти вышеназванного епископа больше благородного порыва, нежели

рассудка, так как он был отчасти увлечен пылом сражения.

В некоторых странах государственная власть вмешивалась и пыталась

установить, в каких случаях правомерно и допустимо добровольно лишать себя

жизни. В прежние времена в нашем Марселе хранился запас цикуты,

заготовленный на государственный счет и доступный всем, кто захотел бы

укоротить свой век, но при условии, что причины самоубийства должны были

быть одобрены советом шестисот, то есть сенатом; наложить на себя руки можно

было только с разрешения магистрата и в узаконенных случаях.

Такой же закон существовал и в других местах. Секст Помпей [58],

направляясь в Азию, по дороге из Негропонта остановился на острове Кее. Как

сообщает один из его приближенных, случилось как раз так, что, когда он там

находился, одна весьма уважаемая женщина, изложив своим согражданам причины,

по которым она решила покончить с собой, попросила Помпея оказать ей честь

своим присутствием при ее смерти. Помпеи согласился и в течение долгого

времени пытался с помощью своего отменного красноречия и различных доводов

отговорить ее от ее намерения, но все было напрасно, и под конец он вынужден

был дать согласие на ее самоубийство. Она прожила девяносто лет в полном

благополучии, и телесном, и духовном; и вот теперь, возлегши на свое более

чем обычно украшенное ложе, она, опершись на локоть, промолвила: "О, Секст

Помпеи, боги, - и, пожалуй, скорее те, которых я оставляю, чем те, которых я

скоро увижу, - воздадут тебе за то, что ты не погнушался мной и сначала

пытался уговорить меня жить, а затем согласился быть свидетелем моей смерти.

Что касается меня, то фортуна всегда обращала ко мне свой благой лик, и вот

боязнь, как бы желание жить дольше не принудило меня узреть другой ее лик,

побуждает меня отказаться от дальнейшего существования, оставив двух дочерей

и множество внуков". Сказав это, она дала наставления своим близким и

призвала их к миру и согласию, разделила между ними свое имущество и

поручила домашних богов своей старшей дочери; затем она твердой рукой взяла

чашу с ядом и, вознеся мольбы Меркурию и попросив его уготовить ей

какое-нибудь спокойное местечко в загробном мире, быстро, выпила смертельный

напиток. Но она продолжала следить за последствиями своего поступка;

чувствуя, как ее органы один за другим охватывал леденящий холод, она

заявила под конец, что холод этот добрался до ее сердца и внутренностей, и

подозвала своих дочерей, чтобы те сотворили над ней последнюю молитву и

закрыли ей глаза.

Плиний сообщает [59] об одном из северных народов, что благодаря

мягкости тамошнего воздуха люди в тех краях столь долговечны, что обычно

сами кончают с собой; устав от жизни, они обыкновенно, по достижении весьма

почтенного возраста, после славной пирушки бросаются в море с вершины

определенной, предназначенной для этой цели скалы.

По-моему, невыносимые боли и опасения худшей смерти являются вполне

оправданными побуждениями к самоубийству.

предыдущая главасодержаниеследующая глава



ПОИСК:




© FILOSOF.HISTORIC.RU 2001–2023
Все права на тексты книг принадлежат их авторам!

При копировании страниц проекта обязательно ставить ссылку:
'Электронная библиотека по философии - http://filosof.historic.ru'