Библиотека    Новые поступления    Словарь    Карта сайтов    Ссылки






назад содержание далее

пар. 55-62.

§ 55. Экономика мышления не имеет

значения для чистой логики и учени

о познании. Ее отношение к психологии.

Поскольку эти мысли совпадают с учением Р. Авенариуса и Э. Маха, разногласия между нами нет, и я с радостью присоединяюсь к ним. Я, действительно, убежден, что в особенности трудам Э. Маха по истории методологии мы обязаны многим в смысле логического поучения даже и там, где не всецело можно (или совершенно нельзя) согласиться с его выводами. К сожалению, Мах не затронул именно тех, как бы мне казалось, наиболее плодотворных, проблем дедуктивной экономики мышления, которые я выше пытался формулировать хотя и кратко, но, надеюсь, достаточно определенно. И что он этого не сделал, это (по крайней мере, отчасти) объясняется гносеологическими искажениями, которые он счел возможным ввести в свои исследования. Но именно с этим и связано особенно сильное действие работ Маха. С этой стороны его идеи сходятся также с мыслями Авенариуса; и это же заставляет меня здесь выступить против него.

230 Эдмунд Гуссерль

Учение Маха об экономии мышления, как и учение Авенариуса о наименьшей затрате сил, относится, как мы видели, к известным биологическим фактам и в конечном счете представляет отрасль учения о развитии. Отсюда само собой понятно, что упомянутые исследования могут, правда, пролить свет на практическое учение о познании, на методологию научного исследования, но отнюдь не на чистое учение о познании, в частности, не на идеальные законы чистой логики. Но сочинения школы Маха-Авенариуса, по-видимому, имеют в виду именно теорию познания с обоснованием в смысле экономии мышления. Против подобного понимания и употребления экономики мышления, разумеется, обращается весь этот арсенал возражений, которые приведены нами выше против психологизма и релятивизма. Обоснование учения о познании в смысле экономии мышления в конце концов, ведь, возвращает нас к психологическому обоснованию, так что нет надобности ни повторять, ни специально приспособлять к этому учению наши аргументы.

У Корнедиуса нагромождаются очевидные несовместимости в силу того, что он берется вывести из телеологического принципа психической антропологии элементарные факты психологии, которые в свою очередь являются предположением для выведения самого этого принципа, и что он далее стремится к гносеологическому обоснованию философии вообще посредством психологии. Я напоминаю, что этот так называемый принцип менее всего есть завершающий объяснение рациональный принцип: он есть просто обобщение комплекса фактов приспособления — комплекса, который в идеале требует окончательного сведения на элементарные факты и элементарные законы, все равно, сможем ли мы когда-либо достичь этого или нет.

Обоснование психологии на телеологических принципах, принимаемых за «основные законы», с

Логические исследования 231

целью объяснить посредством них различные психические функции, не может содействовать развитию психологии. Несомненно поучительно показать телеологическое значение психических функций и важнейших психических продуктов, т. е. показать в деталях, как и посредством чего фактически образующиеся комплексы психических элементов обладают тем свойством полезности для самосохранения, которого мы ожидаем a priori. Но выставлять первично данные элементы «необходимыми следствиями» этих принципов, притом так, что создается видимость действительного объяснения, и сверх того делать это в связи научного изложения, посвященного, главным образом, уяснению последних основ психологии, это может привести только к путанице.

Психологический, или гносеологический закон, который говорит о стремлении произвести возможно большую работу в том или ином направлении, есть бессмыслица. В чистой сфере фактов не существует «возможно большего», в сфере закономерности не существует стремления. В психологическом смысле в каждом случае происходит нечто определенное, ровно столько-то и не больше.

Фактическая сторона принципа экономии сводится к тому, что существуют представления, суждения и иные переживания мышления, и в связи с ними также чувства, которые в форме удовольствия содействуют известным интеллектуальным тенденциям, в форме же неудовольствия отталкивают от них. Далее можно констатировать в общем, грубом и целом прогрессирующий процесс образования представлений и суждений, причем из элементов, первоначально лишенных значения, прежде всего образуются отдельные данные опыта, а затем эти данные сливаются в одно более или менее упорядоченное единство опыта. По психологическим законам на основе грубо согласующихся первых психических коллокаций возникает представление единого, общего для нас

232 Эдмунд Гуссерль

всех мира и слепая эмпирическая вера в его существование. Но нельзя упускать из виду, что этот мир не для каждого тот же самый, он таков только в общем и целом, лишь настолько, чтобы практически была в достаточной мере дана возможность общих представлений и действий. Мир не одинаков для простого человека и для научного исследователя; для первого мир есть связь приблизительной правильности, пронизанная тысячью случайностей, для второго мир есть природа, в которой всюду и везде господствует абсолютно строгая закономерность.

Несомненно имеет большое научное значение показать психологические пути и средства, с помощью которых развивается и устанавливается эта достаточная для потребностей практической жизни (потребностей самосохранения) идея мира как предмета опыта; далее, показать психологические пути и средства, с помощью которых в умах отдельных исследователей и целых поколений исследователей образуется объективно адекватная идея строго закономерного единства опыта с его непрестанно обогащающимся научным содержанием. Но с гносеологической точки зрения все это исследование не имеет значения. В лучшем случае она может оказаться полезной для теории познания косвенно, а именно, для целей критики гносеологических предрассудков, в которых ведь все сводится к психологическим мотивам. Вопрос не в том, как возникает опыт, наивный или научный, а в том, какое содержание он должен иметь, чтобы быть объективно правильным опытом; вопрос в том, каковы те идеальные элементы и законы, на которых основывается эта объективная обязательность реального познания (и в более общей форме, всякого познания вообще), и как, собственно, надо понимать это их действие. Другими словами: мы интересуемся не возникновением и изменением представления о мире, а объективным правом, с которым научное представление о мире противо-

Логические исследования 233

поставляет себя всякому другому и в силу которого оно утверждает свой мир как объективно-истинный. Психология стремится уяснить образование представлений о мире; наука о мире (как совокупность различных реальных наук) стремится с очевидностью познать, что существует реально как истинный и действительный мир; теория же познания стремится с очевидностью постигнуть, что в объективно-идеальном смысле создает возможность достоверного познания реального и возможность науки и познания вообще.

§ 56. Продолжение. Гуфеспн рсьфеспн обосновани

чисто логического через экономику мышлени

Видимость, будто в лице принципа сбережения мы имеем дело с гносеологическим или психологическим принципом, обусловливается, главным образом, смешением фактически данного с логически идеальным, которое незаметно подставляется вместо него. Мы с очевидностью признаем высшей целью и идеально-правомерной тенденцией всякого объяснения, выходящего за пределы простого описания, чтобы оно подчинило «слепые» сами по себе факты возможно более общим законам и в этом смысле возможно более рационально объединяло их. Здесь вполне ясно, что означает это «возможно более» «объединяющее» действие: это есть идеал всеобъемлющей и всепостигающей рациональности. Если все фактическое подчинено законам, то должна иметься минимальная совокупность возможно более общих и дедуктивно независимых друг от друга законов, к которым чисто дедуктивным путем сводятся все остальные законы. Тогда эти «основные законы» представляют собой именно указанные возможно более объемлющие и плодотворные законы, их познание обеспечивает абсолютно наибольшее уразу-

234 Эдмунд Гуссерль

мение данной области и позволяет объяснять в ней все, что вообще поддается объяснению (причем, в идеале предполагается безграничная способность к дедукции и подчинению). Так, геометрические аксиомы объясняют или объемлют в качестве основных законов совокупность пространственных фактов, они с очевидностью сводят каждую общую пространственную истину (иными словами, каждую геометрическую истину) к ее последним основаниям.

Эту цель, или этот принцип, возможно большей рациональности, мы, следовательно, познаем с очевидностью как высшую цель рациональных наук. Ясно, что познание более общих законов есть действительно нечто лучшее, чем познание тех законов, которыми мы уже обладаем, ибо подводит нас к более глубоким и более объемлющим основаниям. Но это, очевидно, есть не биологический принцип и не принцип экономии мышления, а наоборот, чисто идеальный и вдобавок нормативный принцип. Он никоим образом не может быть сведен на факты психической жизни или общественной жизни человечества либо истолкован в смысле таких фактов. Отождествлять тенденцию возможно большей рациональности с биологической тенденцией к приспособлению или выводить первую из второй и затем еще возлагать на нее функцию основной психической силы — это есть такое скопление заблуждений, к которому приближаются только психологистические искажения логических законов и понимание их как естественных законов. Сказать, что наша психическая жизнь фактически управляется этим принципом — это и здесь противоречит явной истине; наше фактическое мышление именно не протекает согласно с идеалами—как будто идеалы вообще были чем-то вроде сил природы.

Идеальная тенденция логического мышления, как такового, направлена в сторону рациональности. Сторонник экономии мышления делает из нее

Логические исследования 235

всеобъемлющую реальную тенденцию человеческого мышления, обосновывает ее на неопределенном принципе сбережения сил и, в конечном счете, на приспособлении; и при этом он воображает, что уяснил норму, в силу которой мы должны рационально мыслить и вообще установить объективную ценность и смысл рациональной науки. Разумеется, можно с полным правом говорить об экономии в мышлении, о сберегающем мышление «включении» фактов в общие положения и низших обобщений — в высшие и т. п. Но это правомерно лишь при сравнении фактического мышления с уясненной идеальной нормой, которая, таким образом, есть рсьфеспн фз цэуеф

Идеальное значение нормы есть предпосылка всякой осмысленной речи об экономии мышления, следовательно, оно отнюдь не есть возможный результат, выведенный из учения об этой экономии. Мы измеряем эмпирическое мышление идеальным и констатируем, что первое в некотором объеме фактически протекает так, как будто оно ясно руководилось идеальными принципами. Соответственно этому, мы справедливо говорим о естественной телеологии нашей духовной организации, как о таком ее устройстве, в силу которого процесс нашего представления и суждения протекает в общем и целом (именно в размере, достаточном для среднего содействия жизни) так, как будто он регулируется логикой. Исключая немногие случаи действительно самодостоверного мышления, наше мышление не содержит в себе самом обеспечения своей логической правильности, оно само не обладает самоочевидностью и не упорядочено целесообразно косвенным путем — через предшествовавшую самоочевидность. Но фактически ему свойственна некоторая кажущаяся рациональность, оно таково, что мы, исходя из идеи экономии мышления и размышляя о путях эмпирического мышления, можем с очевидностью показать, что подобные пути мышления должны вообще давать результаты, совпа-

236 Эдмунд Гуссерль

дающие в грубом приближении со строго логическими выводами, о чем мы и говорили выше.

Гуфеспн рсьфеспн здесь ясно. Еще до всякой экономики мышления мы должны знать идеал, мы должны знать, к чему в идеале стремится наука, чем являются и что дают в идеале закономерные связи, основные законы и производные законы, — и только тогда мы можем изложить и оценить сберегающую мышление функцию их познания. Правда, еще до научного исследования этих идей у нас есть некоторые смутные понятия о них, так что об экономии мышления может идти речь и до построения науки чистой логики. Но положение дел этим по существу не изменяется; сама по себе чистая логика предшествует всякой экономике мышления, и остается нелепостью основывать первую на последней.

Сюда присоединяется еще одно. Само собой разумеется, что и всякое научное объяснение и понимание протекает согласно психологическим законам и в направлении экономии мышления. Но ошибочно предполагать, что этим стирается различие между логическим и естественным мышлением и что научную деятельность ума можно представлять как простое «продолжение» слепой естественной деятельности. Конечно, можно, хотя и не совсем безопасно, говорить о «естественных», как и о логических, «теориях». Но тогда нельзя упускать из виду, что логическая теория в истинном смысле отнюдь не совершает того же, что естественная теория, только с несколько большей интенсивностью; у нее не та же цель, или, вернее: она имеет цель, в «естественную» же «теорию» мы только привносим цель. Как указано выше, мы измеряем известные естественные (и это означает здесь: не обладающие очевидностью) процессы мышления логическими теориями, которым одним лишь по праву принадлежит это название, и называем первые естественными теориями лишь потому, что

Логические исследования 237

они дают такие психологические результаты, которые таковы, как если бы они возникли из логически самоочевидного мышления и действительно были теориями. Но, называя их так, мы непроизвольно впадаем в ту ошибку, что приписываем этим «естественным» теориям существенные особенности действительных теорий и, так сказать, привносим в них подлинно теоретический элемент. Пусть эти подобия теорий в качестве психических процессов и обладают каким угодно сходством с действительными теориями, но все же они в корне отличны от них. Логическая теория есть теория в силу господствующей в ней идеальной связи необходимости, между тем -как то, что здесь называется естественной теорией, есть поток случайных представлений или убеждений без самоочевидной связи, без связующей силы, но обладающий на практике средней полезностью, как будто в основе его лежит что-то вроде теории.

Заблуждения этого направления проистекают в конечном счете из того, что его представители — как и психологисты вообще —- заинтересованы только познанием эмпирической стороны науки. Они до известной степени за деревьями не видят леса, Они трудятся над проблемой науки как биологического явления и не замечают, что она даже совсем и не затрагивает гносеологической проблемы науки как идеального единства объективной истины. Прежнюю теорию познания, которая еще видела в идеальном проблему, они считают заблуждением, которое лишь в одном смысле может быть достойным предметом научной работы: именно, для доказательства его функции относительного сбережения мышления низшей ступени развития философии. Но чем больше такая оценка основных гносеологических проблем и направлений грозит стать философской модой, тем сильнее должно восстать против нее трезвое исследование и тем более,

238 Эдмунд Гуссерль

вместе с тем, необходимо — посредством возможно более многостороннего обсуждения спорных принципиальных вопросов и в особенности посредством возможно более глубокого анализа принципиально различных направлений мышления в сферах реального и идеального — проложить путь тому самоочевидному уяснению, которое есть необходимое условие для окончательного обоснования философии. Предлагаемый труд рассчитывает хоть немного содействовать этому.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ КРИТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ

§ 57. Сомнения, вызываемые возможным

неправильным истолкованием наших логических идей

Наше исследование до сих пор носило, главным образом, критический характер. Мы полагаем, что показали несостоятельность всякой формы эмпирической или психологической логики. Наиболее существенные основы логики, в смысле научной методологии, лежат вне психологии. Идея «чистой логики» как теоретической науки, независимой от всякой эмпирии, следовательно, и от психологии,—науки, которая одна лишь и делает возможной технологию научного познавания (логику в обычном теоретически-практическом смысле), должна быть признана правомерной; и надлежит серьезно приняться за неустранимую задачу ее построения во всей ее самостоятельности. Должны ли мы удовольствоваться этими выводами, можем ли надеяться, что они будут признаны подлинными выводами? Итак, логика нашего времени, эта уверенная в своих успехах, обрабатываемая столь выдающимися исследователями и пользующаяся общераспространенным признанием наука, трудилась напрасно, пойдя по неверному пути?1. Вряд ли это будет допущено. Пусть

_______________________

1 Если О. Кюльпе (Введение в философию, 1897, с. 44 нем. изд.; рус. пер. 2-го изд. с. 47) говорит о логике, что она «без

240 Эдмунд Гуссерль

идеалистическая критика и создает при разборе принципиальных вопросов некоторое жуткое чувство; но большинству достаточно будет только бросить взгляд на гордый ряд выдающихся произведений от Mилля до Эрдманна, чтобы колеблющееся доверие было опять восстановлено. Скажут себе: должны же быть средства как-нибудь справиться с аргументами и согласовать их с содержанием науки, находящейся в цветущем состоянии, а если нет, то тут все сводится, вероятно, лишь к гносеологической переоценке науки, — переоценке, которая, пожалуй, не лишена важности, но не может иметь революционного воздействия и уничтожить существенное содержание науки. В крайнем

________________

сомнения есть не только одна из наиболее развитых философских дисциплин, но и одна из наиболее прочных и законченных», то это, может быть, и верно; но, оценивая научную прочность и законченность логики по получившемуся у меня представлению о ней, я принужден был бы считать это также указанием на низкий уровень научной философии нашего времени. К этому я присоединил бы вопрос: нельзя ли постепенно положить конец этому печальному положению дела, направив всю энергию научного мышления на разрешение поддающихся ясной формулировке и несомненно разрешимых проблем, сколь бы ограниченными, прозаичными и даже совершенно неинтересными они ни казались? Но это касается, само собой разумеется, прежде всего чистой логики и учения о познании. Точной и верной, сделанной раз навсегда работы здесь с избытком. Надо только воспользоваться ей. Ведь и «точные науки» (к ним, наверное, когда-нибудь будут причислены и названные дисциплины) обязаны всем своим величием той скромности, с которой они охотно берутся за самое ничтожное или, пользуясь знакомым выражением, «сосредоточивают всю свою силу на самом малом пункте». Ничтожные, с точки зрения целого, начинания, лишь бы они были бесспорны, оказываются в них всегда основой могущественного прогресса. Это настроение, правда, проявляется теперь всюду в философии; но, как мне пришлось увидеть, в ложном направлении, а именно так, что наибольшая научная энергия направлена на психологию — на пси-

Логические исследования 241

случае, придется кое-что формулировать точнее, соответствующим образом ограничить отдельные неосторожные рассуждения или видоизменить порядок исследований. Быть может, действительно, стоит тщательно составить несколько чисто логических рассуждений логического технического учения. Такого рода мыслями мог бы удовлетвориться тот, кто ощущает силу идеалистической аргументации, но не обладает необходимым мужеством последовательности.

Впрочем, радикальное преобразование, которому обязательно должна подвергнуться логика при нашем понимании, еще и потому будет встречено антипатией и недоверием, что оно легко, особенно при поверхностном рассмотрении, может показаться чи-

______________________

хологию как объясняющую естественную науку, в которой философия заинтересована не больше и не иначе, чем в науках о физических явлениях. Именно этого, однако, и не хотят допустить; и в отношении психологического обоснования философских дисциплин говорят даже о достигнутых великих успехах. Немалая часть этих утверждений относится к логике. Воззрение, которое недавно формулировал Эль-зенганс (Elsenhans), получило, если я не ошибаюсь, большое распространение. «Если современная логика с возрастающим успехом трактует логические проблемы, то она этим обязана прежде всего психологическому углублению в свой предмет» (Zeitschrift fur Philosophic, Bd 109 (1896). По всей вероятности, и я до того, как принялся за эти исследования, и до уяснения тех непреодолимых трудностей, в которые я был вовлечен психологической точкой зрения в философии математики, сказал бы совершенно то же самое. Но теперь, когда по вполне ясным основаниям я могу видеть ошибочность этого взгляда, я хотя и радуюсь многообещающему развитию научной психологии и питаю к ней живейший интерес, но не жду от нее собственно философских разъяснений. Но чтобы не быть ложно понятым, я должен здесь же добавить, что я делаю исключение для описательной феноменологии внутреннего опыта, которая лежит в основе психологии и одновременно совершенно иным образом в основе критики познания. Это ясно обнаружится во второй части предлагаемого произведения.

242 Эдмунд Гуссерль

стой реакцией. При более внимательном рассмотрении содержания наших анализов должно стать ясным, что ничего подобного не имелось в виду, что мы примыкаем к правомерным тенденциям прежней философии не для того, чтобы восстановить традиционную логику; но вряд ли мы можем надеяться такими указаниями преодолеть все недоверие и предупредить искажение наших намерений.

§ 58. Точки соприкосновения с великими

мыслителями прошлого и прежде всего с Кантом

При господствующих предрассудках не может послужить нам опорой и то, что мы можем сослаться на авторитет великих мыслителей, как Кант, Гербарт и Лотце и еще до них Лейбниц. Скорее это может даже еще усилить недоверие к нам.

Мы возвращаемся в самых общих чертах к Кантову делению логики на чистую и прикладную. Мы действительно можем согласиться с наиболее яркими его суждениями по этому вопросу. Конечно, только с соответствующими оговорками. Например, мы не примем, разумеется, тех запутывающих мифических понятий, которые так любит и применяет также и к данному разграничению Кант, — я имею в виду понятия рассудка (Verstand) и разума (Vernunft) — и не признаем в них душевных способностей в подлинном смысле. Рассудок или разум как способности к известному нормальному мышлению предполагают в своем понятии чистую логику, — которая ведь и определяет нормальное, — так что, серьезно ссылаясь на них, мы получили бы не большее объяснение, чем если бы в аналогичных случаях захотели объяснить искусство танцев посредством танцевальной способности (т. е. способности искусно танцевать), искусство живописи посредством способности к живописи и т. д. Термины «рассудок» и «разум» мы

Логические исследования_______________________________________________________243

берем, наоборот, просто как указания на направление в сторону «формы мышления» и ее идеальных законов, по которому должна пойти логика в противоположность эмпирической психологии познания. Итак, с такими ограничениями, толкованиями, более точными определениями мы и чувствуем себя близкими к учению Канта.

Но не должно ли это самое согласие компрометировать наше понимание логики? Чистая логика (которая одна только собственно и есть наука), по Канту, должна быть краткой и сухой, как этого требует школьное изложение элементарного учения о рассудке1. Всякий знает изданные Еше Qasche) лекции Канта и знает, в какой опасной мере они соответствуют этому характерному требованию. Значит, эта несказанно тощая логика может стать образцом, к которому мы должны стремиться? Никто не захочет утруждать себя разбором мысли о сведении науки на положение аристотелевско-схоластической логики. А к этому, по-видимому, клонится дело, ибо сам Кант учит, что логика со времен Аристотеля носит характер законченной науки. Схоластическое плетение силлогистики, предшествуемое несколькими торжественно изложенными определениями понятий, есть не особенно заманчивая перспектива.

Мы, конечно, могли бы ответить: мы чувствуем себя ближе" к Кантову пониманию логики, чем к пониманию Милля или Зигварта, но это не означает, что мы одобряем все содержание его логики и ту определенную форму, в которой Кант развил свою идею чистой логики. Мы согласны с Кантом в главной тенденции, но мы не думаем, что он ясно прозрел сущность задуманной дисциплины и сумел в ее изложении учесть ее надлежащее содержание.

_____________________

1 Кант И. «Критика чистого разума». Введение в трансцендентальную логику I.

244 Эдмунд Гуссерль

§ 59. Точки соприкосновения с Гербартом и Лотце

Впрочем, ближе, чем Кант, к нам стоит Гербарт, и главным образом потому, что у него резче подчеркнут и привлечен к различению чисто логического от психологического кардинальный пункт, который в этом отношении действительно играет решающую роль, а именно: объективность «понятия», т.е. представления в чисто логическом смысле.

«Всякое мыслимое, — говорит он в «Психологии как науке», своем главном психологическом произведении, рассматриваемое исключительно со стороны его качества, в логическом смысле есть понятие». При этом «ничто не приходится на долю мыслящего субъекта, таковому только в психологическом смысле можно приписывать понятия, тогда как вне этого смысла понятие человека, треугольника и т. д. не принадлежит никому в отдельности. Вообще в логическом значении каждое понятие дано только в единственном числе, что не могло бы быть, если бы число понятий увеличивалось вместе с числом представляющих их субъектов или даже с числом различных актов мышления, в которых с психологической точки зрения созидается и проявляется понятие». «Entia прежней философии даже еще у Вольфа, — читаем мы (в том же параграфе), — представляют собой не что иное как понятия в логическом смысле... Сюда же относится и старое положение: essentiae rerum sunt immutabiles. Оно означает не что иное как то, что понятия представляют собой нечто совершенно вневременное, это истинно для них во всех их логических отношениях; поэтому также истинны и остаются истинными и составленные из них научные положения и умозаключения; они истинны для древних и для нас, на земле и в небесах. Но понятия в этом смысле, образуя общее значение для всех людей и времен, не являются чем-либо психологическим... В психологическом смысле понятие есть то

Логические исследования 245

представление, которое имеет своим представляемым понятие в логическом значении или посредством которого последнее (имеющее быть представленным) действительно представляется. В этом смысле каждый имеет свои понятия для себя; Архимед исследовал свое собственное понятие о круге, Ньютон — тоже свое; это были в психологическом смысле два понятия, между тем, как в логическом смысле для всех математиков существует только одно».

Сходные рассуждения мы находим во 2-м отделе учебника «Введение в философию». Первое же положение гласит: «Все наши мысли могут быть рассматриваемы с двух сторон; отчасти как деятельность нашего духа, отчасти в отношении того, что мыслится посредством них. В последнем отношении их называют понятиями, и это слово, означая понятое, велит нам отвлечься от способа, которым мы воспринимаем, производим или воспроизводим мысль». Гербарт отрицает, что два понятия могут быть совершенно одинаковы; ибо они «не различались бы в отношении того, что мыслится посредством них, они, следовательно, вообще не различались бы как понятия. Зато мышление одного и того же понятия может быть много раз повторено, воспроизведено и вызвано при весьма различных случаях без того, чтобы понятие из-за этого стало многократным». В примечании он предлагает хорошо запомнить, что понятия не представляют собой ни реальные предметы, ни действительные акты мышления. Последнее заблуждение действует еще теперь; поэтому многие считают логику естественной историей рассудка и предполагают, что познают в ней его прирожденные законы и формы мышления, вследствие чего искажается психология».

«Можно, — говорится в «Психологии как науке», — если это представляется необходимым, доказать посредством полной индукции, что ни одно из всех неоспоримо принадлежащих к чистой логи-

246 Эдмунд Гуссерль

ке учений, от противопоставления и подчинения понятий до цепей умозаключений, не предполагает ничего психологического. Вся чистая логика имеет дело с отношениями мыслимого, с содержанием наших представлений (хотя и не специально с самим этим содержанием); но нигде с деятельностью мышления, нигде с психологической, следовательно, метафизической возможностью последнего. Только прикладная логика, как и прикладная этика, нуждается в психологических знаниях; именно поскольку должен быть обсужден со стороны своих свойств материал, который хотят формировать согласно данным предписаниям».

В этом направлении мы находим немало поучительных и важных рассуждений, которые современная логика скорее отодвинула в сторону, чем серьезно обсудила. Но и эта наша близость к Гербарту не должна быть ложно истолкована, Меньше всего под ней подразумевается возврат к идее и способу изложения логики, представлявшимся Гербарту и столь выдающимся образом осуществленным его почтенным учеником Дробишем.

Конечно, Гербарт имеет большие заслуги, особенно в вышеприведенном пункте — в указании на идеальность понятия. Уже сама выработка им своего понятия о понятии составляет немалую заслугу, все равно, согласимся ли мы с его терминологией или нет. Однако Гербарт, как мне кажется, не пошел дальше единичных и не совсем продуманных намеков и некоторыми неверными и, к сожалению, весьма влиятельными своими идеями совершенно испортил свои лучшие намерения.

Вредно было уже то, что Гербарт не заметил основных эквивокаций в таких словах,' как содержание, представляемое, мыслимое, в силу чего они, с одной стороны, означают идеальное, тождественное содержание значения соответствующих выражений, а с другой — представляемый в каждом данном случае предмет. Единственного уясняющего слова в опре-

Логические исследования 247

делении понятия о понятии Гербарт, насколько я вижу, не сказал, а именно, что понятие или представление в логическом смысле есть не что иное как тождественное значение соответствующих выражений. Но важнее иное, основное упущение Гербарта. Он видит сущность идеальности логического понятия в его нормативности. Этим у него искажается смысл истинной и настоящей идеальности, единства значения в рассеянном многообразии переживаний. Теряется именно основной смысл идеальности, который создает непреодолимую пропасть между идеальным и реальным, и подставляемый вместо него смысл нормативности запутывает основные логические воззрения. В ближайшей связи с этим стоит вера Гербарта в спасительность установленной им формулы, противопоставляющей логику как мораль мышления — психологии как естественной истории разума1. О чистой, теоретической науке, которая кроется за этой моралью (как и за моралью в обычном смысле), он не имеет представления, и еще менее — об объеме и естественных границах этой науки и о тесном единстве ее с чистой математикой. И в этом отношении справедлив упрек, делаемый логике Гербарта, именно, что она бедна совершенно так же, как логика Канта и аристотелевская схоластическая логика, хотя она и превосходит их в другом отношении в силу той привычки к самодеятельному и точному исследованию, которую она усвоила себе в своем узком кругу. И, наконец, также в связи с вышеупомянутым основным упущением стоит заблуждение гербартовой теории познания, которая оказывается совершенно неспособной решить столь глубокомысленную с виду проблему гармонии между субъективным процессом логического мышления и реальным процессом внешней действительности и увидеть в ней то, что она есть и в качестве чего мы ее покажем позднее, именно—возникшую из неясности мысли мнимую проблему.

_______________________

1 Гербарт. Психология, пер. с нем. А Нечаева, Спб. 1895, с. 222.

248 Эдмунд Гуссерль

Все это относится также к логикам Гербартовой школы, в частности, и к Лотце, который воспринял некоторые мысли Гербарта, с большой проницательностью продумал и оригинально продолжил их. Мы обязаны ему многим; но, к сожалению, его прекрасные намерения уничтожаются гербартовским смешением, так сказать, платоновской и нормативной идеальности. Его крупный логический труд, как ни богат он в высшей степени замечательными идеями, достойными этого глубокого мыслителя, становится в силу этого дисгармонической помесью психологистической и чистой логики1.

§ 60. Точки соприкосновения с Лейбницем

Среди великих философов прошлого, с которыми нас сближает наше понимание логики, мы назвали выше также и Лейбница. К нему мы стоим сравнительно ближе всего. И к логическим убеждениям Гербарта мы лишь постольку ближе, чем к воззрениям Канта, поскольку он, в противоположность Канту, возобновил идеи Лейбница. Но, конечно, Гербарт оказался не в состоянии даже приблизительно исчерпать все то хорошее, что можно найти у Лейбница. Он остается далеко позади великих, объединявших математику и логику концепций могучего мыслителя. Скажем несколько слов об этих концепциях, которые особенно симпатичны и близки нам.

Движущий мотив при зарождении новой философии, идея усовершенствования и преобразования наук, заставляет и Лейбница неустанно работать над реформированием логики. Но он смотрит на схоластическую логику прозорливее, чем его предшествен-

___________________

1В следующей части мы будем иметь случай заняться критическим разбором гносеологических учений Лотце, в особенности главы о реальном и формальном значении логического.

Логические исследования 249

ники, и вместо того, чтобы осудить ее как набор пустых формул, считает ее ценной ступенью к истинной логике, способною, несмотря на свое несовершенство, дать мышлению действительную помощь. Дальнейшее развитие ее в дисциплину с математической формой и точностью, в универсальную математику в высшем и всеобъемлющем смысле — вот цель, которой он постоянно посвящает свои усилия.

Я следую здесь указаниям Nouveaux Essais, L. IY, ch. XVII, Ср., например, § 4, Opp. phil. Erdm. 395a, где учение о силлогистических формах, расширенное до совершенно общего учения об «argumens en forme», обозначается как «род универсальной математики, важность которой недостаточно известна». «Под «аргументом формы», — говорится там, — я разумею не только схоластический способ аргументирования, который применяется в школах, но всякое рассуждение, умозаключающее на основании формы и не имеющее надобности в каких бы то ни было дополнениях. Таким образом, сорит или иное силлогистическое построение, избегающее повторения, даже хорошо составленный счет, алгебраическое вычисление, анализ бесконечно малых, представляются мне приблизительно аргументами формы, ибо форма рассуждения в них предсказана так, что мы уверены в безошибочности рассуждения». Сфера понимаемой здесь Mathematique universelle, следовательно, много обширнее сферы логического счисления, над конструкцией которой много трудился Лейбниц, так и не справившись с ней до конца. Собственно Лейбниц должен был бы разуметь под этой общей математикой всю Mathesis universalis в обычном количественном смысле (которая составляет, по Лейбницу, понятие Mathesis universalis в узком смысле), тем более, что он вообще часто обозначает математические аргументы как «argumenta in forma». Сюда же должна

250 Эдмунд Гуссерль

была бы относиться и «Теория соединений, или общее учение о видах, или абстрактная доктрина о формах», которая образует основную часть Mathesis universalis в более обширном; но не в вышеуказанном наиболее обширном смысле, между тем как эта последняя отличается от логики в качестве подчиненной области. Особенно интересную для нас «Ars combinatoria» Лейбниц формулирует как доктрину о формулах или общих выражениях порядка, сходства, отношениях и т.д.». Он противопоставляет ее как scientia generalis de qualitate (общее учение о качестве), общей математике в обычном смысле, scientia generalis de quantitate (общему учению о количестве). Ср. по этому поводу ценное место в соч. Лейбница (Gerhardt's Ausgabe Bd. VII. S. 297): «Теория соединений, по-моему, есть специально наука [ее можно назвать также вообще характеристикой или учением о видах (speciosa)], которая трактует о формах вещей или общих формулах (т. е. о качестве как о родовом или о подобном и неподобном, о том, например, как возникают все новые формулы из сочетания между собой а, Ь, с... (которые представляют собой количества или что-нибудь иное). Эта наука отличается от алгебры, которая занимается формулами, имеющими отношение к количеству или равному и неравному. Таким образом, алгебра подчинена теории соединений и непрестанно пользуется ее правилами, которые представляются гораздо более общими и находят себе применение не только в алгебре, но и в искусстве дешифрирования, в разного рода играх, в самой геометрии, трактуемой по старому обычаю как наука о линиях и, наконец, всюду, где имеет место отношение подобия».

Интуиции Лейбница, так далеко опережающие его время, представляются знатоку современной «формальной» математики и математической логики точно определенными и в высокой степени поразительными.

Логические исследования 251

Последнее относится, что я особенно подчеркиваю, также к отрывкам Лейбница о scientia generalis или calculus ratiocinator, в которых Тренделенбург со своей элегантной, но поверхностной критикой вычитал столь мало ценного (Historische Beitrage zur Philosophie, Bd III).

Вместе с тем Лейбниц неоднократно ясно подчеркивает необходимость присоединить к логике математическую теорию вероятностей. Он требует от математиков анализа проблем, скрывающихся в азартных играх, и ждет от этого больших успехов для эмпирического мышления и логической критики последнего. Словом, Лейбниц в гениальной интуиции предвидел грандиозные приобретения, сделанные логикой со времен Аристотеля, — теорию вероятностей и созревший лишь во второй половине этого столетия математический анализ (силлогистических и несиллогистических) умозаключений. В своей «Ars Combinatoria» он является также духовным отцом чистого учения о многообразии, этой близко стоящей к чистой логике и даже связанной с ней дисциплины.

Во всем этом Лейбниц стоит на почве той идеи чистой логики, которую мы здесь защищаем. Далее всего он был от мысли, что существенные основы плодотворного искусства познания могут находиться в психологии. Они, по Лейбницу, совершенно априорны. Они конституируют дисциплину с математической формой, которая, совершенно наподобие, например, чистой арифметики, заключает сама в себе призвание к регулированию познания1.

_____________________

1 Так, например, по Лейбницу, Mathesis universalis в самом узком смысле совпадает с Logica Mathematicorum; последнюю же, названную им также Logica Mathematica, он определяет как Ars judicancti atque inveniendi circa quantitates. Это переносится, разумеется, также и на Mathesis universalis в более обширном и в самом обширном смысле.

252 Эдмунд Гуссерль

§ 61. Необходимость детальных исследований

для гносеологического оправдания и частичного

осуществления идеи чистой логики

Однако авторитет Лейбница будет иметь еще меньше силы, чем авторитет Канта или Гербарта, тем более, что Лейбницу не удалось осуществить свои великие замыслы. Он принадлежит к прошедшей эпохе, относительно которой современная наука считает себя ушедшей далеко вперед. Авторитеты вообще не имеют большого веса, когда идут против широко развитой, мнимо плодотворной и укрепившейся науки. И действие их должно быть тем меньше, что у них нельзя найти точно выясненного и позитивно построенного понятия соответствующей дисциплины. Ясно, что, если мы не хотим остановиться на полпути и осудить наши критические размышления на бесплодность, то мы должны взять на себя задачу построить идею чистой логики на достаточно широком основании. Только если в содержательных детальных исследованиях мы дадим более точно очерченное представление о содержании и характере ее существенных проблем и более определенно выработаем ее понятие, нам удастся устранить предрассудок, будто логика имеет дело с ничтожной областью довольно тривиальных положений. Мы увидим, наоборот, что объем этой дисциплины довольно значителен, и притом не только в смысле ее богатства систематическими теориями, но и прежде всего в смысле необходимости трудных и важных исследований; для ее философского обоснования и оценки.

Впрочем, предполагаемая незначительность области чисто логической истины еще сама по себе не есть аргумент в пользу отношения к ней только как к вспомогательному средству для логического технического учения. Чисто теоретический интерес содержит постулат, что все, образующее теоретически

Логические исследования 253

замкнутое в себе единство, должно быть излагаемо в этой же теоретической замкнутости, а не как простое вспомогательное средство для посторонних целей, Впрочем, если наши предшествовавшие размышления, по меньшей мере, выяснили, что правильное понимание сущности чистой логики и ее единственного в своем роде положения в отношении других наук составляет один из важнейших, если не самый важный вопрос всей теории познания, то таким же жизненным интересом этой основной философской науки является и то, чтобы чистая логика была действительно изложена во всей ее чистоте и самостоятельности. Да и на каком основании вообще теория познания заслуживала бы названия полной науки, если бы нельзя было считать всю чистую логику ее составной частью или, наоборот, всю совокупность гносеологических исследований — философским дополнением к чистой логике. Разумеется, не следует только понимать теорию познания как дисциплину, следующую за метафизикой или даже совпадающую с ней, а надо видеть в ней дисциплину, предшествующую метафизике, как и психологии и всем другим наукам.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Указания на Ф.А. Ланге и Б. Больцано

Как ни велико расстояние, отделяющее мое понимание логики от взглядов Ф.А. Ланге, я согласен с ним и вижу его заслугу перед нашей дисциплиной в том, что он в эпоху господства пренебрежительного отношения к чистой логике решительно высказал убеждение, что «наука может ожидать существенных успехов от попытки самостоятельного обсуждения чисто формальных элементов логики» («Logische Studien» — «Логические этюды»). Согласие идет еще дальше, оно касается в самых общих чертах и идеи дисциплины, которую Ланге, впрочем, не сумел довести до полной ясности. Не без основания обособление чистой логики означает для него выделение тех учений, которые он характеризует как «аподиктическое в логике», именно «тех учений, которые, подобно теоремам математики, могут быть развиты в абсолютно принудительной форме»... И достойно одобрения то, что он затем прибавляет: «Уже один факт существования принудительных истин настолько важен, что необходимо тщательно изыскивать каждый след его. Пренебрежение этим исследованием из-за малой ценности формальной логики или из-за ее недостаточности как теории человеческого мышления с этой точки зрения недопустимо, прежде всего, как смешение теоретических и практических целей. На подобное возражение следовало бы смотреть так, как если бы химик отказался анализировать сложное тело, потому что в слож-

Логические исследования 255

ном состоянии оно очень ценно, между тем как отдельные составные части, вероятно, не имели бы никакой ценности». Столь же верно говорит он в другом месте: «Формальная логика как аподиктическая наука имеет ценность, совершенно независимую от ее полезности, так как каждая система a priori обязательных истин заслуживает величайшего внимания». Столь горячо вступаясь за идею формальной логики, Ланге и не подозревал, что она уже давно осуществлена в довольно значительной мере. Я имею в виду, разумеется, не те многочисленные изложения формальной логики, которые выросли особенно в школах Канта и Гербарта и которые слишком мало удовлетворяли выставленным ими притязаниям; я говорю о «Наукоучении» Бернгарда Больцано, вышедшем в 1837 г. Это произведение в деле логического «элементарного учения» оставляет далеко за собой все имеющиеся в мировой литературе систематические изложения логики. Правда, Больцано не обсудил ясно и не защитил самостоятельного отграничения чистой логики в нашем смысле; но de facto он в первых двух томах своего произведения изложил ее именно в качестве фундамента для наукоучения в его смысле с такой чистой и научной строгостью и снабдил ее таким множеством оригинальных, научно доказанных и, во всяком случае, плодотворных мыслей, что уже в силу одного этого его придется признать одним из величайших логиков всех времен. По своей позиции он тесно примыкает к Лейбницу, с которым у него много общих мыслей и основных взглядов, и к которому он также философски близок в других отношениях. Правда, он тоже не вполне исчерпал богатства логических интуиции Лейбница, особенно в области математической силлогистики и mathesis universalis. Но в это время из посмертных сочинений Лейбница были известны лишь немногие, и недоставало «формальной» математики и учения о многообразии—этих ключей к пониманию идей Лейбница.

256 Эдмунд Гуссерль

В каждой строке замечательного произведения Больцано сказывается его острый математический ум, вносящий в логику тот же дух научной строгости, который сам Больцано впервые внес в теоретическое обсуждение основных понятий и положений математического анализа, тем самым дав ей новые основания; эту славную заслугу не забыла отметить история математики. У Больцано, современника Гегеля, мы не находим и следа глубокомысленной многозначности философской системы, которая стремится скорее к богатому мыслями миросозерцанию и жизненной мудрости, чем к теоретически-анали-зирующему знанию мира; мы не находим у него и обычного злосчастного смешения этих двух, принципиально различных замыслов, которое так сильно задержало развитие научной философии. Его идейные конструкции математически просты и трезвы, но вместе с тем математически ясны и точны. Только более глубокое уяснение смысла и цели этих конструкций показывает, какая великая работа ума кроется в трезвых определениях и в сухих формулах. Философу, выросшему среди предрассудков, среди привычек речи и мысли идеалистических школ — а ведь все мы не вполне свободны от их действия — такого рода научная манера легко может показаться плоской безыдейностью или тугомыслием и педантизмом. Но на труде Больцано должна строиться логика как наука; у него она должна учиться тому, что ей необходимо; математической остроте различений, математической точности теорий. Тогда она приобретет и иную основу для оценки «математизирующих» теорий логики, которые с таким успехом строят математики, не заботясь о пренебрежительном отношении философов. Ибо они безусловно гармонируют с духом Больцано, хотя он сам и не предугадывал их. Во всяком случае будущий историк логики вряд ли совершит такое упущение, какое допустил столь основательный в других случаях Ибер-

Логические исследования 257

вег, поставив произведение столь высокого достоинства, как «Наукоучение», на одну ступень с «Логикой для женщин» Книгге1.

Как ни цельна работа Больцано, однако ее нельзя считать окончательно завершенной (в полном согласии с мнением самого этого глубоко честного мыслителя). Чтобы упомянуть здесь лишь об одном, укажем на особенно чувствительные недочеты в гносеологическом направлении. Отсутствуют (или совершенно недостаточны) исследования, касающиеся собственно философского выяснения функции логического элемента в мышлении и, тем самым, философской оценки самой логической дисциплины. От этих вопросов всегда может уклониться исследователь, который в точно отграниченной области, как в математике, строит теорию на теории и не обязан особенно заботиться о принципиальных вопросах; но не исследователь, который стоит перед задачей выяснить право на существование своей дисциплины, сущность ее предметов и задач и который обращается к тем, кто совсем не видит этой дисциплины, не придает ей значения или же смешивает ее задачи с задачами совсем иного рода. Вообще сравнение предлагаемых логических исследований с произведением Больцано покажет, что в них речь идет совсем не о простом комментировании или критически исправленном изложении идейных построений Больцано, хоть они и испытали на себе решающее влияние Больцано и наряду с ним влияние Лотце.

___________________

1 Именно Ибервег в отношении обоих трудов одинаково считает достойным упоминания только одно: их заглавие. Впрочем, когда-нибудь будет осознано как странная аномалия такое изложение истории логики, как у Ибервега, который ориентирует ее по «великим философам».

9 Э. Гуссерль

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ИДЕЯ ЧИСТОЙ ЛОГИКИ

Чтобы охарактеризовать, по крайней мере, предварительно, в нескольких существенных чертах ту цель, к которой стремятся изложенные во второй части детальные исследования, мы попытаемся дать логическую ясность идеи чистой логики, которая до некоторой степени уже подготовлена вышеприведенными критическими размышлениями.

§ 62. Единство науки. Связь вещей и связь истин

Наука есть прежде всего антропологическое единство, именно единство актов мышления, тенденций мышления наряду с известными, с относящимися сюда внешними организациями. Все, что определяет это единство как антропологическое и специально как психологическое, нас здесь не интересует. Мы интересуемся, наоборот, тем, что делает науку наукой, а это, во всяком случае, есть не психологическая и вообще не реальная связь, которой подчинены акты мышления, а объективная или идеальная связь, которая придает им однородное предметное отношение и в силу этой однородности создает и их идеальное значение.

Однако здесь необходима большая определенность и ясность.

Объективная связь, идеально пронизывающая все научное мышление, придавая ему и, тем самым, науке,

Логические исследования 259

как таковой, «единство», может быть понята двояко: как связь вещей, к которым в замысле (intentional) относятся переживания мышления (действительные или возможные), и как связь истин, в которой вещное единство приобретает объективную обязательность в качестве того, что оно есть. И то, и другое а priori даны совместно и нераздельно. Ничто не может быть, не будучи так или иначе определено, и то, что оно есть и так или иначе определено, именно и есть истина в себе, которая образует необходимый коррелят бытия в себе. То, что относится к единичным истинам и соотношениям вещей, очевидно, относится и к связям истин или соотношений вещей. Но эта очевидная неразлучность не есть тождественность. В соответствующих истинах или связях истин конституируется действительность вещей или вещных связей. Но связи истин иного рода, чем связи вещей, которые в них истинны (достоверны); это тотчас же сказывается в том, что истины, относящиеся к истинам, не совпадают с истинами, относящимися к вещам, которые установлены в истинах.

Чтобы предупредить недоразумение, я подчеркиваю, что слова предметность, предмет, вещь постоянно употребляются нами в самом обширном смысле, стало быть, в соответствии с предпочитаемым мной смыслом термина «познание». Предметом (познания) может одинаково быть реальное, как и идеальное, вещь или событие, как и долженствование. Это само собой переносится на такие выражения, как единство предметности, связь вещей и т. п.

Оба эти, только в абстракции мыслимые раздельно, единства — единство предметности, с одной стороны, и единство истины, с другой стороны — даны нам в суждении или, точнее, в познании. Это выражение достаточно обширно, чтобы охватить как простые акты познания, так и логически объединенные связи познания, сколь бы сложны они ни были: каждая связь как целое есть сама единый акт познания.

260 Эдмунд Гуссерль

Совершая акт познания или, как я предпочитаю выражаться, живя в нем, мы «заняты предметным», которое в нем, именно познавательным образом, мыслится и полагается; и если это есть познание в строжайшем смысле, т. е. если мы судим с очевидностью, то предметное дано. Соотношение вещей здесь уже не только предположительно, но и действительно находится перед нашими глазами, и в нем нам дан сам предмет как то, что он есть, т. е. именно так и не иначе, как он разумеется в этом познании: как носитель этих качеств, как член этих отношений и т. п. Он не предположительно, а действительно обладает такими-то свойствами, и в качестве действительно обладающего этими свойствами дан в нашем познании; это означает только, что он не просто вообще мыслится (обсуждается), а познается, как таковой; что он таков — это есть осуществленная истина, есть переживание в очевидном суждении. Когда мы размышляем об этом акте, то вместо прежнего предмета сама истина становится предметом, и она дана предметным образом. При этом мы воспринимаема истину — в идеирующей абстракции — как идеальный коррелят мимолетного субъективного акта познания, как единую, в противоположность неограниченному многообразию возможных актов познания и познающих индивидов.

Связи познаний в идеале соответствуют связям истин. Будучи надлежащим образом поняты, они представляют собой не только комплексы истин, но комплексные истины, которые, таким образом сами, и притом как целое подчинены понятию истины. Сюда же относятся и науки в объективном смысле слова, т. е. в смысле объединенной истины. В силу всеобщего соответствия между истиной и предметностью единству истины в одной и той же науке соответствует также единая предметность: это есть единство научной области. По отношению к ней все единичные щетины одной и той же науки назы-

Логические исследования 261

ваются вещно связанными — выражение, которое, впрочем, здесь, как мы увидим дальше, употребляется в гораздо более широком смысле, чем это принято. (Ср. заключение § 64, с. 271.)

назад содержание далее



ПОИСК:







© Алексей Злыгостев, дизайн, подборка материалов, разработка ПО 2001–2019
Все права на тексты книг принадлежат их авторам!

При копировании страниц проекта обязательно ставить ссылку:
'Электронная библиотека по философии - http://filosof.historic.ru'
Сайт создан при помощи Богданова В.В. (ТТИ ЮФУ в г.Таганроге)