Часть 4.

ствия. Категория общения (взаимодействия) в своем применении к явлениям создает в качестве третьей аналогии «основоположение об одновременном существовании согласно закону взаимодействия, или общения», согласно которому все субстанции, поскольку они могут быть восприняты в пространстве как одновременно существующие, находятся в полном взаимодействии. Эти аналогии заключают в себе не больше и не меньше, как основоположения метафизики мира опыта. Они учат, что по законам нашей умственной организации всякий опыт должен являться нам, как система пространственных субстанций, состояния которых находятся в отношении взаимной причинности. В этих-то аналогиях впервые и развивается во всех подробностях учение о том, что природа как система порядка и закономерности, относительно которой мы обыкновенно уверены, будто бы

мы ее воспринимаем извне (как нечто чуждое нам), в действительности построена по плану законосообразного употребления функций нашего рассудка. Таким-то путем Кант и доказал, что в силу нашей организации мы должны созерцать мир в интуиции и мыслить его в такой связи его частей, как это и происходит, совершенно независимо от того, существует ли он вне нашего ума в таком же виде, как и в уме (о чем мы не можем сказать ничего решительного, и что для нас совсем не важно).

Найденные и выведенные таким путем основоположения чистого рассудка заключают в себе, следовательно, метафизику, то есть априорное рассудочное познание мира явлений. Но для применения к опытным наукам им необходимо еще одно дополнение. Если опыт создается лишь посредством совместного действия чувственности и рассудка, то предмет опыта, природа, a priori подчиняется определенным законам, а именно — чистым формам чувственности и рассудка. Применение же этих форм оказалось обусловленным схематизацией времени, и таким образом, в основоположениях чистого рассудка уже заключается связь обоих принципов. Но так как все явления носят чувственный характер, то для них, сверх того, должно иметь значение также еще и особое законодательство пространства и времени, то есть законы математические. Так как таблица категорий носит характер законченной системы, то указанными основоположениями чистого рассудка уже полностью исчерпывается область того, что мы знаем и можем знать об опыте с помощью одних лишь априорных понятий. Лишь математическое знание впервые привносит в эту априорную метафизику явлений интуитивный элемент, без которого немыслима связь между только что указанными высшими основоположениями и единичным опытом, и вместе с тем неосуществимо подведение последних под первые. Психологическое построение, на котором Кант основывает свою теорию познания, придает формам чувственности вид необходимого промежуточного звена между материалом ощущений и чистыми формами мышления, и поэтому для него математика есть единственный посредник, при помощи которого наш опыт, касающийся природы, может быть отнесен к этим чистым основоположениям. Поэтому Кант объявляет, что во всяком учении о природе лишь столько знания (то есть знания в собственном смысле слова, или априорного), сколько в нем математического исследования. Здесь обнаруживается, как Кант путем критической работы создал для себя возможность употреблять математические принципы натурфилософии совершенно аналогично Ньютону, с той лишь разницей, что для Ньютона природа есть абсолютная реальность, а для Канта — явление, создавшееся в организации человеческого ума, что пространство и время у первого устанавливают возможность мира реального, а у второго — возможность мира представлений. Таким образом, для Канта метафизика явлений, или натурфилософия, простирается настолько, насколько существует математическое изучение явлений — где оно прекращается, там уже нет больше никакого априорного знания, а есть лишь собрание фактов. Последнее относится к явлениям внутреннего чувства. В области психического нет ни поддающегося измерению определения единичных фактов, ни (вследствие этого) определения их отношений и законов, которое можно было бы формулировать математически. Поэтому не существует метафизики душевной жизни, даже в том ограниченном смысле, в каком понимает метафизику «Критика чистого разума». И поскольку, согласно взглядам Канта, совершенно невозможна и рациональная психология в старом смысле этого слова, то есть учение о душе как о вещи в себе, то за психологией остается лишь характер науки описательной, и в ней полностью отсутствует характер науки объяснительной. Взгляд Канта на задачу опытных наук, при его стремлении к априоризму, находится целиком и полностью под влиянием принципа Галилея и Ньютона, согласно которому точность и истинную научность можно найти лишь там, где существует правильное подведение опыта под a priori установленные законы. Но это требование в строгом смысле слова выполнимо лишь там, где априорный элемент заключается в математических дедукциях, а эмпирический — в измеримых величинах и соответствие между тем и другим может непосредственно получить характер интуитивности и очевидности. Этого естественнонаучного идеала не может достичь психология, поэтому Кант и заявляет, что она никогда не приобретет характера точной науки.

На этом основании «Метафизические начала естествознания» касаются только внешней природы, явлений в про-

странстве, телесного мира. Задача этого труда, следовательно, заключается в изучении того, какие следствия для нашей основанной на опыте теории телесного мира вытекают из основоположений чистого рассудка и математического законодательства. Дело, таким образом, сводится к тому, чтобы до известной степени подчинить системе априорных законов то, что обнаруживает опыт в телесном мире. Но все частные законы природы, устанавливаемые физикой, касаются закономерных изменений в телесном мире. Каждый закон есть закон событий природы. А так как тела суть не что иное, как явления в пространстве, то, значит, всякое событие, происходящее во внешней природе, есть пространственное изменение, то есть движение. Вследствие этого движение оказывается центральным понятием в научном понимании природы, так как в его измерении и в математическом определении необходимы бывают как признак пространства, так и признак времени. Поэтому философия природы Канта получает вид выведенного из понятий и из математики априорного учения о движении. В своем изложении Кант пользуется схемой таблицы категорий, подразделяя, согласно четырем классам категорий, свою философию природы на форономию, динамику, механику и феноменологию. Понятие движения Кант и здесь, как и в статейке 1758 года, определяет как отношение, как изменение расстояния между двумя точками. Отсюда он выводит первые основоположения соединимости движений, или принципы той дисциплины, которую теперь называют кинематикой, обращая особое внимание на тезис, что коль скоро что-нибудь во вселенной приходит в движение, то уже ничто не может оставаться в абсолютном покое. То, что находится в движении, мы называем материей, но ее существование в виде наполнения пространства нужно рассматривать не как нахождение в пространстве какого-то вещества, а скорее, как результат действия основных сил, которые в различной мере поддерживают взаимное равновесие. Это динамическое объяснение природы резко противоречит и атомизму, и корпускулярной философии. Бесконечная делимость пространства, определяющего сущность тел, делает невозможным допущение атомов. Различные состояния агрегатов, для объяснения которых, главным образом, и пользуются атомизмом, объясняются скорее неодинаковым количественным отношением двух противоположных сил притяжения и отталкивания, которые лишь в своем взаимодействии образуют материю. Если кантовское понимание природы имеет в этом отношении характер динамический, так как считает основной причиной материального явления отношение между силами, то учение о причинах изменения строго механическое. В природе, как в мире пространственных явлений, причину пространственного движения всегда можно видеть лишь в другом пространственном движении. Всякая зависимость телесного изменения от каких-либо непространственных процессов противоречила бы закономерной связи в природе, то есть функции нашего чистого рассудка, поэтому в точном естествознании все попытки телеологических объяснений являются абсурдом. Над всем процессом изменения тел господствуют лишь механические законы неизеняемости субстанции и силы равенства действия и противодействия. Все представления, которые мы имеем об этом изменении, основываются лишь на том, что мы можем мыслить явления как возможные, констатировать их как действительные, и понимать их как необходимые. Но хотя наш опыт и совокупность физико-математических законов дают нам на это право, все же наше понимание движения заставляет нас всегда при этом принимать предпосылку, которую мы не можем ни констатировать путем опыта, ни доказать с помощью интуиции или понятий — предпосылку о пустом пространстве. Опыт показывает нам только заполненное пространство, ибо воспринимать мы можем лишь то, что действует на наши чувства, а действуют на них лишь силы, заполняющие пространство. Для того, чтобы вообще представить себе возможность движения, несмотря на механическое понятие непроницаемости, приходится допускать пустое пространство. Законы Ньютона доказывают даже, что величина пустого пространства представляет фактически действующий коэффициент, определяющий интенсивность действия сил. В э

объяснений, но никогда

не может быть объектом познания. В философии природы пустое пространство есть вещь в себе, то есть оно есть предельное понятие этой философии. Оно заключает в себе сознание того, что для нашего понимания природы необходимо предположить еще нечто, чего мы не знаем и что не поддается описанию ни с помощью интуиции, ни с помощью понятий.

Таким образом, кантовская философия природы заканчивается тем, что снова возвращается к феноменалистическому основанию, на котором она построена, и вместе с тем указывает, что как только чистые формы познания, построенного посредством чувств и понятий, прилагаются к какому-нибудь эмпирическому предмету, например, к движению, то в них тотчас обнаруживается указание на ту неведомую реальность, без которой для нас оставалось бы непонятным все находимое нами для этих форм содержание. Тол