Часть 9.

его теория уголовного права, основанная на договоре об искуплении вины. В силу этого договора виновный во избежание изгнания, навлеченного им на себя оскорблением государственного закона, добровольно искупает свою вину посредством кары, рассчитанной, с одной стороны, на его исправление, а с другой — на устрашение других граждан с целью предотвращения правонарушений. Сходное замечание можно сделать и о требовании Фихте к государству обеспечить каждому гражданину основное нравственное право на жизнь своим трудом. Эта коренная мысль социализма в высшей степени подробно и интересно изложена Фихте в его сочинении «Замкнутое торговое государство». Он объясняет здесь, что это требование может быть исполнено только если государство не будет допускать господства естественного механизма конкуренции, но само станет руководить всей организацией труда, назначая каждому гражданину его работу и предоставляя ему вознаграждение за труд в виде соответствующей доли участия в общем доходе. Но такая организация требует, чтобы государство взяло в свои руки весь ввоз и вывоз товаров, то есть всю торговлю с другими государствами. Таким образом, исходя из этого принципа, Фихте с присущей ему прямолинейностью последовательно набросал одну из самых ранних и интересных картин идеального социалистического государства. Но этим самым государство перестало рассматриваться им как просто полицейское учреждение, а превратилось в общественный организм.

Еще более изменились его взгляды, когда крушение полицейского государства во время наполеоновских войн выдвинуло на первый план мысль о необходимости нравственного преобразования политической жизни. Чем больше эта последняя попытка основать космополитическое государство несла на себе отпечаток французской завоевательной политики, тем энергичнее шел процесс пробуждения долгое время дремавшего национального чувства немцев. И когда Фихте испытал на себе влияние этих стремлений, он немедленно применил их к своим основным этическим идеям и поставил перед собой вопрос, не имеют ли отдельные национальности, как и отдельные личности, особое предназначение в великом мировом ходе истории, которое, вместе с обязанностью исполнять это предназначение, обусловливает и их нравственное право на политическую самостоятельность. С необычайной энергией принялся он за развитие этой мысли и со свойственным ему искусством построения вывел в своих «Речах к немецкой нации» такое мощ-

ное и высокое культурное предназначение германской нации, что в силу односторонности других наций она почти одна оказалась призванной к осуществлению идеала человечества. В этом преувеличенном энтузиазме Фихте выражается прежде всего чувство собственного достоинства нации, которая в великих произведениях своей жизни так близко подошла к этому идеалу. В то же время радикальный, постоянно доходящий до крайних выводов характер мышления приводит Фихте к убеждению, что только от возрождения немецкого народа можно ожидать спасения от всех заблуждений своего века. Поэтому он рассматривает самоосвобождение германского духа как долг, который должна исполнить нация для реализации своего предназначения. Но немцы еще не имеют политической самостоятельности, они еще должны ее приобрести. Но германское национальное государство может быть основано не с помощью внешней силы, но только посредством нравственного убеждения. Следовательно, необходимо пробудить это убеждение, и задача настоящего поколения может заключаться лишь в том, чтобы при помощи национального воспитания подготовить почву для будущего. Единственным средством приобрести вновь свободу является укрепление нравственного убеждения и общей образованности. Эта общая тенденция «Речей к немецкой нации» представляет, может быть, большую ценность, чем отдельные советы, которые отчасти напоминают учения Руссо, Песталлоцци и филантропизма. Нация должна быть воспитана для сознания своего долга — вот альфа и омега проповеди Фихте. Неоценимая заслуга Фихте заключается в том, что он своим пламенным словом запечатлел эти великие, непреходящие истины в сердцах своих современников. «Речи к немецкой нации» воспламенили немало воодушевленных борцов за свободу, которые немного лет спустя поднялись, чтобы дать первое сражение за возрождение германской государственности. На их знамени действительно стоял категорический императив. Великий корсиканец мог думать, что нет ничего опасного в том, чтобы позволить «идеологу» спокойно читать свои лекции в Берлине. Но первое, что оказало сопротивление гению Бонапарта в возгоревшейся затем духовной борьбе, было нравственное мужество кантовской и фихтевской философии. Итак, Фихте убедился, что и государство тоже представляет собой одно из самых высших нравственных благ и что, с другой стороны, у него есть ценные нравственные задачи. Ведь только в том случае может быть речь о национальном воспитании, если государство само берет это воспитание в свои руки и становится единственным хозяином в этом деле. Поэтому позже Фихте и выставил очень близкое к платоновскому требование об абсолютном праве и абсолютном долге государства в деле воспитания. Так же, как и Платон, он вполне последовательно считает, что то сословие, которое служит носителем образованности и руководит воспитанием, не только должно входить в состав работников государственных учреждений, но еще и является его сомой важной составной частью. В лекциях Фихте «О назначении ученого» при их повторении в Эрлангене и Берлине все больше проявлялось тенденция усматривать высшую задачу ученых в руководстве государственной жизнью. В этом выразилось убеждение, что государство не есть средство для внешней защиты права и собственности, но скорее должно представлять собою организацию, в которой весь народ с одинаковой преданностью делу работает над своим умственным и нравственным образованием, чтобы стать достойным своего предназначения в решении общей задачи человеческого рода. Фихте благодаря своему этическому принципу возвысился до самого благородного понимания сущности государства, хотя он и не сформулировал его научно, а только дал ему красноречивое выражение в своих популярных лекциях.

Но учение о назначении отдельных наций указывает на определенное общее развитие человеческого рода, а потому находит свое завершение лишь в философии истории. Это одна из особенностей философских систем, ведущих свое начало от Канта. В числе их необходимых составных частей всегда встречается и философия истории, которая не придерживается выдвигавшегося Гердером принципа естественной необходимости, но считает решающей точкой зрения этическую цель исторического процесса. Фихте последовал примеру Канта и в своем сочинении «Основные черты современной эпохи» попытался определить место современности в ряду необходимых периодов развития человеческого рода. При этом он прекрасно сознавал, что такое разделение

«веков» не может быть абсолютным, что, скорее, поскольку речь идет об отдельных личностях, эти «века» во многих отношениях пересекаются друг с другом. Предметом философского построения истории, разумеется, является только общий усредненный характер каждого времени. Фихте, решительно следуя за Кантом, рассматривал историю как процесс развития, ведущий от состояния невинности через грех к полному господству разума. Так как для него вся сущность природы является продуктом «я», то он и обозначает первоначальное райское существование как состояние «инстинкта разума», в котором разумное совершается бессознательно в силу естественного влечения. И когда потом закон разума должен пройти процесс осознания, он сперва появляется как нечто чуждое человеку, как внешняя повелевающая власть. Закон целого является индивидууму как авторитет, которому он привык повиноваться, но против которого он уже может восстать. За этим «веком начинающейся греховности» следует полное развитие индивидуальной самостоятельности, осуществляющееся посредством все большего и большего освобождения от авторитета. Индивидуум, восставший против господства последнего, сперва находит масштаб для своего мышления и действия лишь в самом себе. Не привыкший к свободе человеческий род впадает в состояние произвола, анархии, эгоизма и «полной греховности». И только очутившись в таком жалком положении, индивидуум начинает направлять свою свободу к настоящей цели и прежде всего подчиняет свое познание разуму рода. Этот «век начинающейся разумности» должен затем постепенно перейти в последний век «полной разумности», или «искусства воплощения разума» («Vernunftkunst»), в котором воля индивидуума путем сознательного и безусловного подчинения нравственному закону обретает свою полную и истинную свободу.

Все эти мысли в высшей степени глубоки и в то же время чрезвычайно характерны для их автора. Они фиксируют историческую жизнь через указание отношения индивидуума к роду. Они показывают, как история начинается с того, что индивидуум восстает против рода, а затем приводит к тому, что человек по собственному усмотрению и собственной воле, не принося в жертву свою личность, подчиняется разуму рода. Они затрагивают тот удивительней. сти, которые кажутся неизбежными при популярном употреблении этого термина. Для Фихте Бог является абсолютным нравственным идеалом, который хотя сам никогда не может быть реальным, тем не менее заключает в себе причину всякой реальности. Поэтому наша вера в него покоится исключительно на осознании этого идеала, на том чистом высшем самосознании, которое говорит нам, что мы должны быть чистым «я», а являемся лишь «я» эмпирическим. Она покоится на законе совести, являющемся побудительной силой для всего нашего существования. Это учение можно обозначить как этический пантеизм. Нравственный закон является для него. Очень запутанное учение Фихте о самосознании содержит в себе пантеистическую проблему в ее чисто этическом виде. Самым глубоким внутренним противоречием в индивидуальном «я» представляется сознание того, что этому «я» предназначено раствориться в абсолютном «я» и что оно никогда не сможет полностью реализовать это. Таким образом, и здесь учения Фихте обусловлено преимущественно вопросом о том, какое положение занимает индивидуум по отношению ко вселенной. Это в высшей степени важное для всей новейшей философии противоположение индивидуализма и универсализма выступает у него в чисто этическом вид