Часть 5.

Просвещенную Свободу видел Пушкин в великом подвиге декабристов, предвидя в сей толпе дворян освободителей крестьян. С наперсником декабристов Чаадаевым Пушкин, уважавший культурные ценности религии, нравственное и художественное величие Библии, делился и такими мыслями: “религия чужда нашим мыслям и нашим привычкам, к счастью, но не следовало этого говорить”. А Наталье Николаевне страстно признавался: “Я, как Ломоносов, не хочу быть шутом, ниже у господа бога”.

Хрестоматийным даже для средств массовой дезинформации стали пушкинские строки:

О, сколько нам ошибок чудных

Готовит просвещения дух,

И опыт, сын ошибок трудных,

И гений, парадоксов друг,

И случай, бог изобретатель.

Пушкин был одним из тех, кто после Петра и Ломоносова возглавил движение духа просвещения. Сам историк, этнограф, культуролог, социальный психолог, социолог и политолог, он явил собой образ ученого, реализовавшего уникальный гуманитарный синтез.

Музу поэта, его творческое воображение вдохновляли культурное наследие и богатство Запада, мастера античности, эпохи Ренессанса и Просвещения от Гомера до Байрона, от Софокла до “законов драмы Шекспировой”. В черновиках к “Онегину” мелькают автобиографические черты интересов поэта:

Юм, Робертсон, Руссо, Мабли,

Байрон, д'Ольбах, Вольтер, Гельвеций,

Лок, Фонтенель,… Дидерот,… Ламот,

Гораций, Кикерон, Лукреций.

Этот список неисчерпаем. Напомним еще об одном имени, что ныне злободневно. Пушкин был в курсе проблем и имен современной ему классической политической экономии. Ему были знакомы и физиократы, и Сисмонди, а своего любимого Онегина он характеризовал известными стихами:

Зато читал Адама Смита

И был глубокий эконом,

То есть умел судить о том,

Как государство богатеет

И чем живет, и почему

Не надо золота ему,

Когда простой продукт имеет.

В письме к Н. Даниельсону в Петербург в октябре 1891 г. Энгельс отмечает, что уже Пушкин понимал реальные экономические отношения в различных странах и на различных ступенях цивилизации [6].

Поразмышляли бы над этим современные меркантилисты-монетаристы, почитали бы они Адама Смита, подумали бы о производстве “простого продукта” в России. Но нет, им, видимо, близко другое:

Всяк суетится, лжет за двух

И всюду меркантильный дух.

Пушкинский стих “Движенья нет, сказал мудрец брадатый” не только перекликается с “Историей философии” Гегеля (а Пушкин знал труды Дидро, Гельвеция, Гольбаха, Руссо, Вольтера, Канта, Гете), но и являет собой удивительное проникновение в проблему понятия и чувственного представления. Его интерес к неэвклидовой геометрии Лобачевского общеизвестен. Но самое главное: Пушкин благословил дух просвещения в России, который не замедлил явиться в лице Герцена и Белинского, Чернышевского и Кропоткина, Щедрина и Стасова, Плеханова и Ленина. Творческое биение этого духа мы слышим у Станиславского и Ушинского, Менделеева и Сеченова, Павлова и Вернадского. Его порыв – в русском космизме от Кибальчича и Циолковского до Королева и Гагарина.

Дух просвещения породил в России охватывающие всю Вселенную закон сохранения материи и энергии Ломоносова, периодический закон химических элементов Менделеева, учение о строении молекул Бутлерова, учение о биосфере и ноосфере Вернадского, генерировал становление новых наук подобно докучаевскому почвоведению, космическому ракетостроению.

Опираясь на мудрость истории, Пушкин понимал всю античеловеческую, отчуждающую природу и силу денежного капитала, который стал златым тельцом наших необузданных западников. Антигуманную сущность денег живописует поэт в “Скупом рыцаре”. Напомним отдельные признания Барона в его известном монологе над сундуком с золотом: “Что не подвластно мне? Как некий демон, отселе править миром я могу…” – не Международный ли Валютный фонд здесь вспоминается?

И вольный гений мне поработится,

И добродетель, и бессонный труд

Смиренно будут ждать моей награды –

не о фонде ли Сороса идет речь?

Я свистну, и ко мне послушно, робко,

Вползет окровавленное злодейство –

так ведь это же о заказных убийствах, рэкете, терроризме, в которых захлебывается планета.

Да! Если бы все слезы, кровь и пот,

Пролитые за все, что здесь хранится,

Из недр земных все выступили вдруг,

То был бы вновь потоп

– я захлебнулся б

В моих подвалах верных –

не о международных ли это банках?

И обреченный существовать в мире корысти, поэт отстраняется от него: “Я дал ему злата и проклял его”.

Воспринимая традиции культуры стран Запада, Пушкин тонко и решительно ограничивает влияние иного рода: история Отечества отягчена опустошительными нашествиями с Запада. Это – одна из сквозных тем творчества Пушкина, отраженная в “Борисе Годунове”, “Полтаве”, размышлениях об Отечественной войне 1812 г.

Кто противостоит мудрому, хотя и несчастному в своем моральном прегрешении Борису? Гришка Отрепьев – легкомысленный авантюрист, игрушка в руках польской шляхты, капризной Марины Мнишек, западных сил.

Кто противостоит Петру в его начинаниях, призванных обновить Россию? Шведский король Карл и прозападные силы в самой России, в единокровной Малороссии.

Нашествие двунадесяти языков под водительством Наполеона накатилось на Россию тоже с Запада. Цели этого нашествия рисовались Пушкину в словах, которые он вложил в уста императора:

Все сгибнет, и тогда, в всеобщем разрушенье

Царем воссяду на гробах!

Многовековая память народов нашего Отечества хранит ту истину, где грозные нашествия, опустошавшие страну, принесшие неисчислимые беды и жертвы, набегали на нас волнами именно с Запада, включая и самое грозное – немецко-фашистское. Верить ли после этого в бархатный, медоточивый гуманизм НАТО?

А разве не с Запада нагрянули волны Невы в “Медном всаднике”?

… Пред нею

Все побежало, все вокруг

Вдруг опустело…

Опустели цеха остановившихся заводов, животноводческие фермы, корпуса научных институтов, музеи и библиотеки…

Пушкин проявлял искренний интерес к событиям молодой в те времена американской нации. В статье “Джон Теннер” он с уважением пишет: “Америка спокойно совершает свое поприще, доныне безопасная и цветущая, сильная миром, упроченным ее географическим положением, гордая своими учреждениями”. Но этот благополучный тезис нарушается резко и неожиданно: “С изумлением увидел демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нетерпимом тиранстве. Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую – подавлено неумолимым эгоизмом со страстью к довольству”.

А в наш век это вылилось в бессмысленное уничтожение ни в чем не повинных мирных жителей Хиросимы и Нагасаки в атомном смерче, в трагедию Вьетнама, где химическими ядами извели миллионы гектаров леса, где геноцид соединился с экоцидом.

Свирепа и жестока диалектика современности, в том числе американского демократического благополучия и американской беспощадности.

Недавно в нашем городе проходила научная конференция журналистов с международным участием. Выступая, я бросил СМИ упрек за ложное изображение Америки и американцев; получается, что они бьют поклоны лишь трем кумирам: доллару, пистолету и голой заднице. Но ведь Америка имеет пусть не долгую, но славную культурную традицию. Почему же не рассказать о ней, о художественном творчестве Лонгфелло и Эдгара По, Марка Твена и Джека Лондона, Синклера и Драйзера; почему не поразмышлять о высоких философских взглядах Томаса Пейна и Ральфа Эмерсона. Великий вклад в науку внесли такие американские ученые, как термодинамик Гиббс, астрофизик Хаббл, генетик Морган, физик Майкельсон, химик Хоффман и многие другие.

После моей инвективы в перерыве ко мне подошел американский гость, профессор Нью-йоркского университета и с грустью сказал:

– Ничего этого американцы не знают.

Вот и выходит, что пушкинская оценка Нового Света сохраняет свою актуальность и в наш век.

Магический кристалл, которым обладал художественный гений Пушкина, впитывал, вбирал в себя не только лучи западной культуры, ее высокие образцы и достижения, он был открыт всему миру. “Руслан”, “Кавказский пленник”, “Бахчисарайский фонтан”; “Путешествие в Эрзерум”, цикл стихов, навеянных Грузией, Кораном; строки, рожденные музой Гафиза и Саади.

Наш великий поэт не только отразил в своем творчестве все богатство общечеловеческой культуры, со всеми ее трагедиями и надеждами, но и сам стал одной из ее вершин.

Однако в печальный январский день 163 года тому назад рядом с поэтом не оказалось ни его старшего товарища Жуковского, ни “Пряника” Вяземского, ни друга и наперсника Павла Нащокина. Над Черной речкой витала тень Геккерна, а на окровавленном снегу лежал раненый гений России, вокруг которого в странном треугольнике сошлись Дантес, Данзас и Даршиак.

Но образ поэта у нас связан с тем, кого он любил; это и Жуковский, и Дельвиг, Кюхельбекер и Нащокин. Пушкин жив в творческом порыве всей русской культуры, в творениях Лермонтова и Глинки, Гоголя и Чайковского, Герцена и Белинского. Дело его устремлено в будущее, на которое поэт смотрел с надеждой: “чтоб милостью неба рассудок на Руси воскрес”.

Литература

1. Русские писатели XIX века о Пушкине. Л., 1938. С. 154.

2. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.8. С. 124.

3. Вернадский В.И. Очерки и речи. Пг., 1922. С. 25.

4. Вернадский В.И. О науке. Дубна, 1997. Т.1. С. 204.

5. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.36. С. 46.

6. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.38. С. 171.

1999 г.

Народные истоки культуры

19 декабря 1825 г. молодой музыкант Михаил Иванович Глинка был вызван на ночной допрос в связи с делом декабристов и, в частности, по поводу местопребывания скрывшегося от властей Вильгельма Кюхельбекера – милого Кюхли, лицейского друга Пушкина. Моло