Часть 17.

Здесь, быть может, пе мешает наметить, что если моральные различия проистекают из истинности или ложности укапанных суждении, то они должны бы иметь место всякий ран, как мы выпосим такие суждения, причем безразлично, касается ли вопрос яблока или целого царства, а также можно или нельзя избежать ошибки. Так. как предполагается, что сама сущность нравственности состоит и согласии пли несогласии с разумом, то все остальные условия совершенно безразличны п пе могут ни придать какому-либо поступку характер добродетели или порочности, нп лишить его этого характера. К сказанному мы можем прибавить, что поскольку такое согласие пли несогласие с ранумом не допускает степеней, то, значит, все добродетели п нее пороки должны быть равноценны.

Если бы кто-либо возранил, что хотя ошибка относительно факта и непрестунна, по ошибка относительно должного часто бывает таковой п именно в ne может заключаться источник бен нравствен пост и, то я ответил бы, что так'ая ошибка никогда не может быть первичным источником безправственноети, ибо она предполагает реальность должного н недолжного, т. е. реальность моральных ранлпчии, нсзависимых от указанных суждении. Таким обраном, ошибка относительно должного может стать ви-дом безправствеипости, но это лишь вторичный вид, ос-пованный на каком-то другом, предшествующем ему.

Относительно же тех суждении, которые являются следствиями (effects) наших поступков и, будучи ложными, дают нам повод признавать эти поступки противоречащими истине н рануму, мы можем наметить следующее: паши поступки никогда пе наставляют пас самих произносить нп истинных, ни ложных суждении и окапывают такое влияние только на других. Несомненно, что во многих случаях какой-нибудь поступок может дать другим людям повод к ложным наключеииям, например если кто-нибудь увидит в окно, что я слишком интимно обращаюсь с женой своего соседа, п окажется настолько простоват, что вообранпт, будто она несомненно моя собственная жена. В данном отношении мой поступок до некоторой степени похож па ложь или обман, по с той существенной ранни цен, что я совершаю его пе с намерением внушить другому человеку ложное суждение', а исключительно с целью удовлетворить свое вожделение, свою страсть. Случайно мой поступок окапывается причиной ошибки и ложного суждения; ложность же его ренультатов может быть при писана самому поступку при помощи особого, обранного способа выраже-

502

иия. И все-таки я не нахожу ни тени основания для утверждении, будто тенденция к тому, чтобы вызывать такую ошибку, является первой причиной, пли первичным источником, безнравственности вообще . Можно было бы думать, что доказывать это совершенно излишнеe, если бы один недавно умерший писатель, которому посчастливилось приобрести некоторую известность, не утверждал вполне серьезно, что такал ложь лвллетел основанием вины п моральной испорченности. Чтобы открыть ошибочность указанной гипотезы, нужно лишь обратить внимание на то, что ложное заключение выводитсл из поступка только вследствие некоторой нелепости естественных основании [последнего], вследствие того, что причине незаметно мешают в ее действии противоположные причины и связь между двумл объектами становится! поэгому недостоверной п изменчивой. Но так как подобная недостоверность и изменчивость причин может иметь место н в объектах природы, вызывал тем самым такую же ошибку в пашем суждении, то, значит, если бы указанная тенденция к тому, чтобы вызывать ошибки, была сущностью порока п безнравственности, отсюда следовало бы, что даже неодушевленные предметы могут быть порочными п безнравственными. Напрасно было бы настаивать па том, что неодушевленные предметы действуют несвободно п без выбора. Поскольку свобода н выбор пе необходимы для тот, чтобы поступок вызвал в нас ошибочное заключение, они нп в каком отношении не могут быть существенны для нравственности, и мне даже трудно понять, каким образом их вообще» может принять во внимание данная теория. Если бы источником безнравственности была тенденция к тому, чтобы вызывать ошибки, то такая тенденция п безнравственность в каждом отдельном случае были бы неотделимы друг суг другаПрибавьте к сказанному, что если бы я из предосторожности закрыл окно, перед тем как позволил себе вольное обращение с женой своего соседа, то я пе был бы виновен в безнравственном поступке, потому что мой поступок, будучи тайным, не имел бы тенденцию к тому, чтобы вызывать ложные заключения.По той же причине вор, влезающий в окно при помощи лестницы, но изо всех сил старающийся не производить шума, вовсе не совершает преступления, ибо он или не будет замечен, или, если его накроют, никоим образом пе сможет ввести кого-либо в заблуждение н никто пе примет его в данных условиях за кого-либо другого, а не за того, кто он в действительности. Всем известно, что люди с косыми глазами вводят других в заблуждение и что мы часто воображаем, будто они раскланиваются или разговаривают с- одним лицом, тогда как в действительности они обращаются к другому. Надо ли их признавать на этом основании безнравственными? Кроме того, во всех указанных аргументах легко заметить наличие круга. Лицо, овладевающее чужим добром п пользующееся им как собствен-ным, как бы объявляет его своим, п эта ложь является источником безнравственности п несправедливости. Но разве собственность, право или обязательство понятны, если им пе предшествует [идея] нравственности? Человек, не питающий благодарности к своему благодетелю, как бы утверждает тем самым, что он никогда не получал от пего никаких милостей. Но почему .тго так? Потому ли, что чувствовать благодарность его долг? Но это уже предполагает наличие каких-нибудь предварительных правил долга и нравственности. Потому ли, что человеческой природе

503

Итак, невозможно, чтобы различение между моральным добром и злом производил разум, ибо это различение оказывает влияние па паши поступки, па что разум сам по себе не способен. Разум и его суждения могут, правда, быть косвенной причиной поступка, вызывая млн направляя аффект; но нельзя утверждать, что такое суждение, будучи истинным или ложным, тем самым является добродетельным или порочным. Что же касается суждении, вызванных нашими поступками, то они и подавно не могут придать подобных нравственных качеств этим поступкам, являющимся их причинами.

Если же мы пожелаем m икнуть в подробности и доказать, что вечные и неизменные соответствия или несоответствия вещей [разуму] не может защищать здравая философия, то мы можем принять во внимание следующие соображен ил.

Если бы только мышление, только ум мог определять границы должного и недолжпого, то сущность добродетели и порока должна была бы или заключаться в известных отношениях между объектам и, или же быть каким-нибудь фактом, открываемым при помощи рассуждения. Такой вывод очевиден. Операции человеческого ума сводятся к двум видам: сравнению идей и заключен то о фактах; следовательно, если бы мы открывали добродетель при помощи ума, она должна была бы быть объектом одной из

вообще свойственна благодарность п мы можем заключить отсюда, что челевек, причиняющий кому-нибудь зло, никогда не польлоналсл благодеяниями лица, им обиженного? Но человеческой природе новее не свой-ственна благодарность в такой мере, чтобы оправдать данное заключение. Да если бы даже так и было, разве исключение из общего правила в каждом отдельном случае бывает преступным по той лишь причине, что оно является исключением?

Но если что-либо может вполне разрушить указанную нами причудливую теорию, так ,тго тот факт, что она не устраняет вопроса о том, почему истина есть добродетель, а ложь норок и чем объясняется ценность или постыдность любого другого поступка. Если вам угодно, я допущу, что вся безнравственность проистекает из предполагаемой лживости постуикои, по лишь с тем условием, чтобы вы указали мне какое-нибудь достаточное основание, доказывающее, почему ложь безнравственна. Если вы правильно рассмотрите дело, то столкнетесь с таким же затруднением, как и вначале.

Последний аргумент вполне решает вопрос; действительно, если данному виду истины и лжи не присуща некоторая очевидная ценность или постыдность, то он не может иметь никакого влияния на наши поступки. Разве кто-нибудь воздерживался когда-либо от поступка па том основании, что другие могут вывести из него ложные заключения? Или разве кто-нибудь совершал когда-либо поступок, чтобы дать повод к правильным заключениям?

504

этих операций; нет третьей операции ума, посредством которой можно было бы открыть ее. Некоторые философы усердно пропагандировали мнение, что нравственность может быть демонстративно доказана; и хотя пи один из них никогда не мог хотя бы на таг продвинуться в этих демонстрациях, однако все они признают несомненным, что данная паука может достигнуть такой недостоверности, как геометрия или алгебра. При таком предположении порок и добродетель должны заключаться в некоторых отношениях: ведь общепризнано, что пи один факт не может быть демонстративно доказан. Итак, начнем с рассмотрения данной гипотезы и постараемся, если это возможно, определить те моральные качества, которые столь долго были объектами наших бесплодных поисков. Пусть нам будут точно указаны те отношения, к которым сводятся нравственность или долг, чтобы мы знали, в чем состоит последние п как мы должны о них судить.

Если вы утверждаете, что норок п добродетель заключаются в отношениях, допускающих достоверные демонстративные доказательства, то вы должны искать их исключительно в пределах тех четырех отношений, которые только п допускают указанную степень очевидности; по в этом случае вы запутаетесь в таких нелепостях, из которых никогда не будете в состоянии высвободиться. Ведь вы считаете, что сама сущность нравственности заключается в отношениях, по среди этих отношений пет ни одного, которое не было бы применимо не только к неразумным, по даже и к неодушевленным предметам; отсюда следует, что даже такие объекты могут быть нравственными или безнравственными. Сходство, противоречие, степени качеств и отношения количеств и чисел все эти отношения столь же принадлежат материи, как и нашим поступкам, аффектам и хотениям (voltons). Следовательно, не подлежит сомнению, что нравственность не заключает