Часть 13.

в данном конкретном случае, это не отличалось бы оттого факта, что это не выдает себя за литера­турный вымысел, тогда нужно было бы, даже нуж­но будет снова установить разницу между л рас­сказчика и я автора, приспосабливая это к новой «метапсихологической» топике.

Итак, у ребенка прекрасные отношения с окру­жающими, особенно с его матерью, так как (или несмотря на тот факт, что) он не плакал в ее отсут­ствие. Иногда она оставляла его на долгое время. Почему же он не плакал? Кажется, что Фрейд од­новременно обрадован и удивлен этому, даже с некоторым сожалением. Является ли этот ребе­нок действительно настолько нормальным, как Фрейд это сам себе представляет? Так как в самой фразе, где он выделяет этот чудесный характер мальчика, главное то, что его внук не плакал без своей матери (его дочери) во время ее продолжи­тельного отсутствия; Фрейд добавляет «хотя» или «однако», «несмотря на тот факт, что», он к ней был очень привязан, она не только сама выкорми­ла его грудью, но и никогда никому не доверяла уход за своим ребенком. Но это небольшое откло­нение легко устранимо, Фрейд оставляет это «хо­тя» без какого-либо продолжения. Все идет хоро­шо, чудесный ребенок, но. Вот это но: у этого чу­десного ребенка была одна обескураживающая привычка. Каким же образом в конце невероятно­го описания Фрейд может невозмутимо делать вывод: «Я, в конце концов, заметил, что это — иг­ра»; мы вернемся к этому чуть позже. Иногда я бу­ду прерывать свое толкование.

«Ребенок отнюдь не был преждевременно развит; в полтора года он говорил не так уж мно­го понятных слов, а, кроме того, испускал не­сколько, имевших для него одного смысл, звуков [bedeutungsvolle Laute, фонемы, имеющие значе-

[481]

ние], которые, до определенной степени, пони­мались окружающими. Но он был в хороших от­ношениях с родителями и единственной при­слугой, и его хвалили за его «славный характер» [anstandig, покладистый, благоразумный]. Он не беспокоил родителей по ночам, послушно под­чинялся запретам не трогать определенных предметов и не ходить в определенные места и, прежде всего [кроме всего, vor allem anderen], ни­когда не плакал, когда мать уходила на несколько часов, хотя нежно был к ней привязан. Мать не только выкормила его грудью, но и вообще уха­живала за ним без посторонней помощи».

Я на какое-то время прерву свое чтение. Пока вырисовывается некая безоблачная картина без каких-либо «но». Конечно же, одно «но» существу­ет и одно «хотя»; это для равновесия, для внутрен­ней компенсации, которая характеризует равно­весие: он не был ранним ребенком, даже, скорее, немного отставал, но у него были хорошие отно­шения с родителями: он не плакал, когда мать ос­тавляла его одного, но он был привязан к ней, так как на это были причины. И вот, один ли я уже слышу обвинение? То, каким образом выражается извинение, составило бы целый архив в грамма­тике: «но», «хотя». Фрейд не может удержаться, чтобы не извинить сына своей дочери. Что же он ставит ему в вину? Он упрекает его в том, что про­щает ему что-то, или же в том чем-то, что прощает ему? тайную провинность, которую он ему про­щает, или то самое, что извиняет его за провин­ность? и как бы ориентировался прокурор в меня­ющемся синтаксисе этого процесса?

Великое «но» проявится сразу же за этим, на сей раз нарушая безоблачность картины, хотя слово «но» в тексте и не фигурирует. Оно заменяется на «теперь» (nun): однако, теперь, когда, тем не менее,

[482]

между тем, необходимо отметить, вообразите себе, что тогда «Этот славный мальчуган имел все же од­ну обескураживающую привычку...»

Все, что в этом чудном ребенке есть хорошего (несмотря ни на что) — его нормальность, спо­койствие, способность переносить отсутствие любимой матери (дочери) без страха и слез, за все это предвещается некая плата. Все выстроено, обосновано, подчинено системе правил и ком­пенсаций, некой экономии, которая через мгно­вение заявит о себе в виде нехорошей привычки. Эта привычка помогает ему переносить то, чего могли ему стоить эти «полезные привычки». Ребе­нок тоже спекулирует. Что он заплатит (себе), сле­дуя запрету не трогать больше одного предмета? Каким образом ПУ ведет торг между полезной и вредной привычкой? Дедушка, отец дочери и ма­тери, деловито отбирает характеристики описа­ния. Я вижу, как он торопится и беспокоится, как драматург или режиссер, который сам задейство­ван в пьесе. Ставя ее, он торопится все проконт­ролировать, все расставить по местам, прежде чем идти переодеваться для спектакля. Это проявляет­ся в жестком авторитаризме, в решениях, не под­лежащих обсуждению, в нежелании выслушать мнение других, в том, как некоторые вопросы ос­тавляются без ответа. Все элементы мизансцены были установлены: врожденная нормальность не без связи с кормлением от материнской груди, экономический принцип, предписывающий, что­бы за отлучение ребенка от нее и такое отдаление (настолько подчиненное, настолько отдаленное от своего отдаления) была заплачена сверхцена в виде дополнительного удовольствия, чтобы од­на вредная привычка компенсировала, предполо­жительно с процентами, все полезные, например, запрет трогать такие-то предметы,.. Мизансцена

[483]

стремительно приближается, актер-драматург-продюсер делает все сам, он хлопает три-четыре раза в ладоши, вот-вот вздрогнет занавес. Но неиз­вестно, поднимется ли он на сцене или в сцене. До выхода кого-либо из действующих лиц видна кровать под балдахином. Любой выход на сцену и уход с нее в основном должен будет проходить через занавес.

Я не буду сам открывать его, я дам вам возмож­ность сделать это над всем прочим, что касается слов и предметов (занавесов, холстов, вуалей, эк­ранов, девственных плев, зонтов и т. д.), которые довольно долго были объектом моих забот. Можно бы попытаться осуществить наложение всех этих материй, одних на другие, следуя одно­му и тому же закону. У меня для этого нет ни же­лания, ни времени, процесс должен произво­диться сам собой, либо без этого вообще можно обойтись.

Вот занавес Фрейда и нити, за которые дерга­ет дедушка.

«У этого славного мальчугана проявлялась все же одна обескураживающая привычка, а именно: забрасывать в угол комнаты, под кровать, и т. д. все мелкие предметы, попадавшиеся ему под ру­ку таким образом, что Zusammensuchen [поиски с целью собрать, собирание] принадлежностей его игры (Spielzeuges) было делом нелегким».

Занятие для родителей, а также для ребенка, который от них этого ожидает. Оно состоит в том, чтобы искать, собирать, соединять с целью вернуть. Это то, что дедушка называет делом и зачастую нелегким. Взамен он назовет игру рассеиванием, которое отсылает далеко, опера­цией отдаления, а принадлежностью игры сумму используемых предметов. Совокупность процес­са разделена, существует разделение, которое не

[484]

является разделением труда, а разделением меж­ду игрой и делом: ребенок играет в отдаление своих «игрушек», родители трудятся, собирая их, что не всегда является легким делом. Как если бы на этой стадии родители не играли, и ребе­нок не занимался своим делом. Он полностью прощен за это. Кому могло бы прийти в голову его в этом упрекнуть? Но работа зачастую дается с трудом, и по этому поводу слышны уже вздохи. Почему же ребенок разбрасывает предметы, по­чему он отдаляет все, что находит у себя под ру­кой, кого и что?

Появления на сцене катушки еще не было. В не­котором смысле она будет только примером про­цесса, который только что описал Фрейд. Но при­мером показательным, который дает повод для «наблюдения» дополнительного и решающего, для толкования этого процесса. В этом показа­тельном примере ребенок бросает и снова воз­вращает к себе, разбрасывает и собирает, сам от­дает и берет, он олицетворяет собирание и раз­брасывание, множество субъектов действия, дело и игру в одном субъекте, по-видимому, в одном единственном предмете. Это то, что дедушка рас­ценит как «игру» в тот момент, когда все нити бу­дут собраны в одной руке, обходясь без родите­лей, без их работы или же их игры, которая заклю­чалась в приведении комнаты в порядок

Появления катушки еще не было. Слово Spielzeug до сих пор обозначало только собира­тельное понятие, набор игрушек, единицу множе­ства разбрасываемых предметов, которые роди­тели ценой труда должны определенным образом собрать и которые дедушка собирает здесь в од­ном слове. Эта собирательная единица является механизмом игры, которая может приходить в расстройство, менять место, делить на части

[485]

или разбрасывать. Слово «принадлежность» в ка­честве общности предметов в этой теории общ­ности — это Zeug, орудие, средство, продукт, шту­ка и, согласно самому семантическому переходу, что на французском, что на английском языке, пе­нис. Я не буду здесь комментировать сказанное Фрейдом, я не говорю о том, что излагает Фрейд; далеко разбрасывая свои предметы или же свои игрушки, ребенок отделяет себя не только от сво­ей матери (как это будет сказано далее, и даже от своего отца), но и от дополнительного комплекса, состоящего из материнской груди и его собствен­ного полового члена, предоставляя родителям возможность, но лишь на короткое время, объе­динять, совместно объединять то, что он хочет разъединить, удалить, разделить, но ненадолго. Если он разлучается со своей игрушкой (Spielzeug) как с самим собой, с целью позволить себе затем соединиться, это происходит потому, что он сам является собирательным понятием, чье воссоеди­нение может дать повод к любой комбинации со­вокупностей. Все те, кто играет или чьи действия направлены на воссоединение разрозненного, являются заинтересованными сторонами этого процесса. Я не имею в виду, что Фрейд это утверж­дает. Но он заявит в одном из двух высказываний, о которых я упомянул, что ребенок также «играет» и в появление-исчезновение самого себя или сво­его образа. Он сам — часть своей Spielzeug.

Появления катушки еще не было. Вот она, ей еще предшествует интерпретативное введение: «При этом [далеко забрасывая свою игрушку Spielzeug] он, с выражением удовольствия и инте­реса, произносил протяжное о-о-о-о, которое по общему мнению матери и наблюдателя [дочери и отца,