Библиотека    Новые поступления    Словарь    Карта сайтов    Ссылки





назад содержание далее

Часть 15.

сам организм, о котором, по сути, мы не знаем, что находится вне его или до него: он является тем, что желает умереть только присущим ему образом и никак иначе. И ему в этом содейству­ют «частичные влечения», тут как тут предназна­ченные, призванные заботиться о том, чтобы он, организм, живая сущность, принял смерть соот­ветствующим образом. Но такой сущности как раз таки и нет, она — не что иное, как воплоще­ние своего рода ходатайства и уведомления: пусть я с готовностью приму смерть приличест­вующим образом, но чтобы эта моя смерть обер­нулась выгодой как уведомлением о почтовом переводе. Уведомить — в этом все дело.

Не шагать к ней прямиком, а осуществлять прямое право на собственную смерть и нести это право как бремя, воспринимать заказ как по­слание или поручение. То, что трактуется как «доказанность» Dasein, «решительно» отдающего себе отчет в своем бытии-ради-смерти в бренно­сти источника своей «заботы», в этом также про­явилось определенное свойство отношения, к присущему: самоосознанное Eigentlichkeit. По ту сторону метафизических категорий субъекта, сознания, личности, по ту сторону метапсихо-логических категорий, которые, очевидно, если использовать слегка измененное слово в Психо­патологии повседневной жизни, являются лишь перепевами метафизики, это движение по при­общению может быть отнесено к Da от Sein и к Da от Dasein. И экзистенциальная аналитика Da­sein неотделима от анализа отдаления или при­ближения, который, по всей видимости, не на­столько чужд анализу fort:da, по крайней мере в таком его понимании, как это изложено в рас­сматриваемой работе. А также в том, что мы в со­стоянии отследить вплоть до отношения к соб-

[561]

ственной смерти как условия доказанности (Eigentlichkeif). Когда Фрейд высказывается о Todestrieb, Todesziel, Umwege zum Tode, и даже о «eigenen Todesweg des Organismus», он подразуме­вает закон жизнь-смерть как закон проявления присущего. Жизнь и смерть противопоставляют­ся только для того, чтобы служить этому закону. За всеми противопоставлениями, лишенными какого бы то ни было отождествления или син­теза, определенно кроется понятие некой эко­номии смерти, закона о свойственном (oikos, oikonomia), ведающего обходным путем и в большей степени озабоченного неустанными поисками проявления свойственного, присвое­ния свойственного себе (Ereignis), чем жизнью и смертью, жизнью или смертью. Удлинение или сокращение обходного пути, вероятно, призва­но обслуживать этот экономический или эколо­гический закон проявления самого себя, как свойственного, присвоение себе само-движимого fort:da. Все, что Фрейд высказывает по поводу времени примерно там же, в значительной сте­пени напрашивается на соотнесение его со склонной к субъективному восприятию структу­рой времени (то, что выдается за действитель­ное, вовсе таковым не является), такой, как она описана в Уроках о внутреннем осознании вре­мени Гуссерля или в Kantbuch Хайдеггера? Мы приступим к рассмотрению этой задачи особо, в другом проблематическом контексте.4 Пред­ставления об удлинении или сокращении време­ни лишены какого-либо «объективного» значе­ния, они не соотносятся с объективным значе­нием времени. Они имеют значимость только

4 Donner — le temps (готовится к печати, будет опубли­ковано позднее).

[562]

в глазах самого того, кто обращается к себе, как к другому, при восприятии себя. Но необходимо прежде всего воспринять самого себя вплоть до осознания собственной смерти (ведь без такого осознания себя свойственное просто не сущест­вует), так, чтобы смерть стала самовосприятием жизни, либо жизнь самовосприятием смерти. Вся суть отсрочки таится в самом стремлении (стремление в этом и состоит) к такой вот само­трансляции. Она выступает в роли своего ходатая до тех пор, пока не произойдет подразделение его самого на (свое) совершенно иное, на нечто совершенно иное, что вряд ли назовешь своим. Происходит утрата присущего ему наименова­ния, имени собственного, на которое бы оно от­зывалось либо ссылалось на упомянутый закон oikos. В сохранении свойственного, по ту сторону противопоставления жизнь/смерть такая его привилегия оборачивается уязвимостью, даже можно сказать основным несоответствием, со­стоящим в его отчужденности (Enteignis). Такое его состояние тем более способствует его отчуж­дению кем угодно, что оно не свойственно нико­му и тем более не принадлежит своему «носите­лю». Ни своему «почтальону». Тем более высказы­ваниям, на которые мы здесь как бы ссылаемся. Нет ничего менее идиоматического, чем жела­ние идиомы. Я достаточно, как мне представля­ется, остановился на Фрейде и Хайдеггере, на значении их неподражаемой подписи, но то же самое, только в другом исполнении и соглас­но присущим каждому из них пути следования и широте шага обнаруживается, к примеру, за подписью Рильке или Бланшо: имя собственное запечатлевается не затем, чтобы его затерли, оно тускнеет по мере употребления, теряет очерта­ния уже в момент своего запечатления, другими

[563]

словами, оно возвращается, изрядно поблекшим. Оно обречено на утрату своего образа. В самой форме своего первоначального написания fort:da. Оно озабочено предохранением себя от себя са­мого и этому придается смысл «движения». Это выдается за отправную точку.

Итак, это значение охраны, стражи (которое Хайдеггер приводит в своей истине истин — bewahren, Wahrheit, и так далее — в истине как не­истине, Un-Wahrheit) оказывается сгруппирован­ным, охраняемым во всей своей полисемии или полиметафоричности, как это отразилось, в ча­стности, в применении военно-стратегического кода, в момент, когда Фрейд дает определение своим влечениям к самосохранению. Это храни­тели жизни, но в то же время часовые или спут­ники смерти. Часовые жизни (Lebenswachter) стоят на страже ее, приглядывают за ней, ограж­дают, охраняют, неусыпно стерегут. Они служат ей оплотом. Но те же самые влечения являются «изначально» «охранниками» или «спутниками» (Trabanten) смерти. Они являются таковыми из­начально, что равнозначно тому, что они и были таковыми (sind ursprunglich Trabanten des Todes gewesen) и больше не могут в связи с таким изме­нением полярности не оставаться верными сво­ему первичному предназначению. Спутники жизни/смерти. Слово «спутник» позаимствовано из понятийного ряда диверсионных или секрет­ных служб. Как телохранитель или сопровожда­ющий принца, satelles является чем-то вроде под­начального приспешника (министра), чье мес­то определено в тени, где он скрывается, как правило, при оружии. В нем есть что-то подозри­тельное и непередаваемое. Это термин, который всегда оставляет «неприятный осадок», напоми­нает Литтре: «Всякое вооруженное лицо, служа-

[564]

щее по найму и состоящее в свите другого, чтобы по его приказу вершить насилие, чтобы служить его деспотизму». По найму и в свите, как раз под­ходит. Такие «влечения» служат спутниками жиз­ни/смерти, секретного договора, связывающего одну с другой. Это — агенты службы более или менее скрытной, секретной или тайной, некой абсолютной власти, корпус, высланный вперед для разведки боем, корпуса приданные и отдель­ные, а посему частичные, но неизменно отправ­ляемые на задание, посыльные или посланцы, чья задача вращаться в орбите тела более круп­ного, еще более величественного скопления тел, небесного светила, которое на поверку оказыва­ется погасшим, которое по существу и является покойником, если только оно не притворяется покойником или покойницей. И если оно пора­зительно не напоминает о бедствии.

То, что предохраняет жизнь, остается в подчи­нении у того, что предохраняет смерть. Речь о том, чтобы до такой степени охранять смерть, чтобы находиться под ее угрозой, охранять смерть, чтобы уготовить себе кончину прису­щим образом, кончину живого существа (не кон­чину смерти) по его усмотрению (auf seine Weise) и в присущем ему ритме. Сама идея ритма, кото­рая не имеет никакого «объективного» наполне­ния, должна сообразовываться с тем, что здесь требуется охранять. Например, организм защи­щает свой ритм от того, что могло бы ему поме­шать достижения своей собственной цели «уко­роченными путями» (auf kurzem Wege) или «так сказать, посредством короткого замыкания» (durch Kurzschluss sozusagen). При этом большее значение придается ритму отсрочки и чередова­нию шага, нежели telos.

Требуется: охранять от смерти или охра-

[565]

нять от жизни. Таков, по правде говоря, синтак­сис этой бдительности. Часовой жизни, кото­рый должен стать тем, чем он был «по проис­хождению» — посыльным смерти, все меняет свою полярность одномоментно. Это колеба­ние проявляется более явным и тематическим образом в Das Unheimliche. Ничего удивитель­ного. Heimlichkeit — немецкое слово, обознача­ющее то, что мы здесь имеем в виду как «закон экономии свойственного», иными словами, «дома», прислуги со своей генеалогией принад­лежности к семейству, со своими «завсегдатая­ми» и «родней».

Как и сексуальность в общем смысле, сексу­альное различие исполняет свою партитуру, следуя принципу той же экономии. С опоздани­ем появившаяся в истории, она, очевидно, про­явила большую активность «в самом начале». И с тех пор ее «работа по противопоставлению» (Gegenarbeit) была, уже всегда начата против «игры влечений «Я», в связи с этим мы обрати­лись к Логике живого иногда вопреки содержа­щимся там высказываниям по поводу запозда­лой сексуальности, пришедшей как сама смерть «дополнительно» — это слово Жакоба). И Фрейд составляет карту путей и список отсро­чек ритма. Отсроченного, а не чередующегося ритма, как гласит французский перевод слова «Zauderrythmus». Zaudern — это определенно значит колебаться, но главным образом выжи­дать, медлить, запаздывать. Группа влечений ус­тремляется вперед, чтобы достичь конечной цели жизни как можно раньше. Но по разделе­нию труда другая группа, идущая следом, зани­мает место позади на той же дороге (dieses Weg zuruk), чтобы заново пройти по этому пути и «таким образом продлить время следования»

[566]

[(so die Dauer des Weges zu verlangern). Между двумя группами на одной и той же карте некая система управляет более или менее удачно, бо­лее или менее в регулярном порядке связью, транспортом, «снижением