Часть 18.

раничение и как шаткую конструкцию, умозри­тельное построение, в котором по меньшей мере четыре стороны.

Выражения «трио», «треугольники», «интер­субъективный треугольник» встречаются весьма часто, в описании обеих сцен «реальной драмы», расшифрованной таким образом. Но вначале пространная цитата, в целях восстановления в памяти и во всей очевидности той логики, сле­дуя которой и была исключена четвертая сторо­на. Итак, об Эдипе

«Таких сцен две, первую из которых мы сейчас обозначим под именем изначальной сцены, и совсем не по невнимательности, так как вторая может быть признана в качестве повторения первой, в смысле, который здесь у нас стоит в повестке дня.

Итак, изначальная, та, которая разыгрывается, как нам говорят [говорит «кто-то», но это ни По, ни писец, ни рассказчик, это Ж., префект полиции, выведенный всеми ими на диалогическую сцену. Ж. Д.], в королевском будуаре, таким образом, что мы подозреваем, что лицо самого высокого ранга, так сказать, сиятельная особа, пребывающая здесь одна, когда ей вручают письмо, является Королевой. Наше подозрение подтверждается тем замешательством, которое ее охватывает, когда входит другая сиятель­ная персона, о которой [опять Ж] нам уже говорили еще до этого рассказа о том, что представление, ко­торое она могла бы получить об уже упомянутом письме, поставило бы на карту не менее чем честь и безопасность этой дамы. И действительно, мы тут же понимаем, вне всякого сомнения, что речь идет о Короле, по мере того, как сцена разворачивается вместе с приходом министра Д.. Конечно же, в этот момент, Королева не нашла ничего лучшего, как воспользоваться невнимательностью Короля, оста-

[681]

вив письмо на столе, «повернутое надписью вверх». Однако оно не ускользает от орлиного взгляда ми­нистра, также как и замешательство Королевы, он предугадывает тайну. И с этого момента действие разворачивается и идет как часы. Со свойственным ему остроумием и занимательностью излагая теку­щие дела, министр извлекает из своего кармана письмо, очень похожее на то, которое у него перед глазами, и, притворяясь, что читает его, он кладет его рядом с тем, другим. Еще несколько слов, кото­рыми он развлекает королевское внимание, и он быстро завладевает этим письмом, убегая так, что Королева, которая ничего не упустила из его уловки, не смогла ему помешать из опасения привлечь вни­мание царственного супруга, который в этот мо­мент оказывается с ней рядом.

Таким образом, все могло бы пройти незамечен­ным для идеального зрителя операции, когда никто и бровью не повел, итогом которой является то, что министр умыкнул из-под носа Королевы письмо и, что гораздо более важно, чем первое, Королева зна­ет, что теперь оно находится в его распоряжении, причем с далеко небезобидными намерениями.

Остаток, которым не пренебрежет ни один ана­литик, устроенный так, чтобы запомнить все, что есть значимого, при этом не слишком представляю­щий себе, как им распорядиться-, письмо, оставлен­ное министром и которое тотчас рукой Королевы может быть смято в комок

Вторая сцена: в кабинете министра. Это в его особняке, и мы знаем — по рассказу, который пре­фект полиции представил Дюпэну, фигурирующему в тексте второй раз, которому По приписывает ге­ниальную способность решать загадки, в том самом особняке, где полиция, в течение восемнадцати ме-

[682]

сяцев наведываясь сюда так часто, насколько ей поз­воляли ночные отсутствия, обычные для министра, обыскивала все внутри и снаружи сверху донизу. На­прасно — притом, что из этой ситуации, каждый мо­жет сделать вывод, что министр хранит это письмо под рукой.

Дюпэн попросил доложить о себе министру. Тот принял его с показной беззаботностью и видом ску­чающего романтика. Однако Дюпэн, не поддавшись на такую уловку, взглядом из-за очков с зелеными стеклами внимательно осматривал обстановку. Ког­да его взгляд упал на какой-то листок, сильно потре­панный по краям, который казался забытым в одном из кармашков безвкусной картонной планшетки, привлекающей взгляд своей вычурностью в самой середине каминного колпака, он уже знал, что перед ним то, что он ищет. Его убежденность усиливается из-за тех мелких деталей, которые, казалось бы, про­тиворечат описанию украденного письма, имеюще­муся у него, за исключением формата, который сов­падал с описанием.

Итак, ему осталось лишь раскланяться, «забыв» на столе свою табакерку, чтобы на следующий день вернуться за ней, снабженным подделкой, которая бы имела вид этого письма. Потасовка, устроенная на улице, для того чтобы в нужный момент отвлечь внимание министра, заставить его подойти к окну, тогда как Дюпэн мог бы, воспользовавшись этим, в свою очередь завладеть письмом, заменив его на поддельное, и, как ни в чем не бывало, распрощаться с министром.

И на сей раз все произошло если не без шума, то без грохота. Таким образом, итог данной опера­ции таков, что у министра больше нет письма, но он пока об этом ничего не знает и далек от подозрений, что это Дюпэн его похитил. Кроме того, то, что оста­ется в его руках, далеко не безделица, как выясняетс

[683]

в дальнейшем. Мы еще вернемся к объяснению того, что побудило Дюпэна оставить посвящение на сво­ем поддельном письме. Как бы то ни было, министр, когда он вознамерится пустить его в ход, сможет прочесть эти слова, написанные узнаваемым почер­ком Дюпэна:

„Замысел сталь зловещий

Коль не достоин Атрея, достоин Тиеста,

которые, как указывает нам Дюпэн, происходят от Атрея Кребийона.

Имеется ли необходимость подчеркивать схо­жесть обоих этих действий? Да, так как сходство, которое мы имеем в виду, сделано не простым со­единением черт, выбранных с единственной целью свести к одному их разницу. И вряд ли будет доста­точно остановиться на этих чертах сходства в ущерб другим, чтобы в результате забрезжила хоть какая-то истина. Мы ведь и стремимся выде­лить интерсубъективность, при которой два дейст­вия мотивируются одно другим, и те три предела, которыми она их обставляет.

Преимущество их обусловливается тем, что они одновременно отвечают трем логическим момен­там, вследствие чего ускоряется процесс решения, и трем местам, которые она определяет для выде­ленных ею сюжетов.

Это решение заключается в одном-единственном движении взгляда. Так как маневры, которые следуют за этим, даже если это движение украдкой и продолжается, не добавляют к нему ничего, во вся­ком случае, не более того, что отсрочка их целесо­образности во второй сцене не нарушает целостно­сти этого момента.

Наряду с таким взглядом предполагается суще­ствование двух других, приобщаемых им к созер-

[684]

цанию того, что открылось ему ранее, и что, предо­ставленное их ложной причастности, позволяет ему предвосхитить кражу того, что открывается ему одному. Таким образом, вырисовываются три момента, определяющие три взгляда, опирающие­ся на три сюжета, каждый раз воплощаемых в раз­ных лицах.

Первый момент связан с взглядом того, кто не ви­дит ничего: это взгляд Короля и полиции.

Второй — с взглядом того, кто видит, что первый ничего не видит, и который обольщается тем, что видит скрытым то, что он прячет: это взгляд Короле­вы, а затем и министра.

Третий — с тем, кто видит, что эти двое оставля­ют то, что нужно спрятать, на виду, для некого, кто хотел бы завладеть этим: это взгляд министра, и, на­конец, Дюпэна.

Чтобы уловить во всей многоликости интерсубъ­ективный комплекс, представленный таким обра­зом, мы охотно возьмем в качестве иллюстрации уловку, ставшую притчей во языцех, приписывае­мую страусу, к которой он якобы прибегает, чтобы спастись от опасности; ведь приводимый пример заслуживает того, чтобы сравнить его с политикой, в той или иной степени относимой к каждому из трех партнеров, второй из которых считал себя как бы невидимкой, исходя из того, что первый засунул голову в песок, однако при этом как бы оставляя тре­тьему возможность спокойно ощипывать ему зад; будет достаточно уже того, что выкристаллизовав из письма его сущность, как притчи, мы возведем ее в ранг страусиной политики, чтобы она в самой себе навсегда нашла бы новый смысл.

Интерсубъективный модуль, таким образом зада­ваемый действием, которое повторяется, остается лишь признать в этом рефлекс повторения, в том смысле, который интересует нас в тексте Фрейда».

[685]

Позднее мы проанализируем особое соотно­шение между «сюжетом» (повествуемый рас­сказчик) повествования и Дюпэном, в той мере, в какой он, с самого начала, окончательно ус­ложняет трехстороннюю структуру. Рассмот­рим сейчас то, что навязывает такое исключе­ние четвертого или третьего-плюс-или-минус-одного в этом стремлении к истине. И каким образом поиск истины ведет к тому, чтобы от­кладывать сцену написания, откладывать то, что почти всегда (притворно) дает(ся) отложить се­бя в сторону, как четвертое. Неплохо бы не упус­кать из виду остаток, то, что выпадает не только из повествуемого содержания письма (значи­мое, переписанное письмо), но и из процесса изложения.

Лакан продолжает вести нас к истине, той ис­тине, которая и не думает теряться. Он соотно­сит письмо, показывает, что письмо соотносится со своим собственным местом собственным пу­тем и, как он недвусмысленно указывает, это именно то назначение, которое его интересует, предназначение как назначение. Значимое име­ет свое место в письме, которое находит свой смысл в соответствующем ему месте. Итак, некое повторное присвоение и некое повторное соот­ветствие должны воссоздать свойственность, ме­сто, смысл, истину о них самих, отдалившихся на время объездного пути или страдания, некоего алгоритма. Некая дыра в очередной раз окажется закрытой: для этого не обязательно заполнять ее, только разглядеть и очертить контур.

Мы правильно прочли: значимое (в письме, в записке) не имеет идентичного самому себе места, оно не значится на своем месте. Его смысл не имеет особого значения, оно не сводится к нему. Но то, что в конечном итоге собираетс

[686]

показать Семинар, это то, что существует один-единствен