Часть 3.

логический вопрос, будет ли данная цель реализована, совершенно так же, как это происходит при объяснении конкретного явления природы. «Субъективно» в опре­деленном смысле (к пояснению которого мы не будем здесь возвращаться) не установление исторических «причин» рассматриваемого «объекта», а вычленение самого исторического «объекта», «индивидуума», ибо последнее решается соотнесением с ценностью, «пости­жение» которой подвержено историческому изменению. Поэтому Э. Майер заблуждается, полагая [с. 45], что в истории мы «никогда» не обретем «абсолютного и без­условно значимого» познания, — это неверно, если гово­рить о «причинах». Однако столь же неверно утверждать, что «такой же» характер носит познание в области есте­ственных наук, ничем якобы не отличающееся от исто­рического. Это не соответствует природе «исторического индивидуума», то есть той роли, которую играют «цен­ности» в истории, а также и их модальности. (Как бы ни относиться к «значимости» этих «ценностей» как тако­вых, она нечто принципиально гетерогенное значимости причинной связи, которая является эмпирической истиной, пусть даже в философском смысле обе они в конечном счете мыслятся как нормативные.) Ибо ориентированные на «ценности» «точки зрения», с которых мы рассмат­риваем культурные объекты, в результате чего они толь­ко и становятся для нас «объектами» исторического ис­следования, подвержены изменению: а поскольку и до той поры, пока они являются таковыми (при условии, что «материал источников» остается неизменным, из чего мы постоянно исходим в нашем логическом анализе), исторически «существенными» будут становиться все новые «факты» и всегда по-новому. Такого рода обуслов­ленность «субъективными» ценностями совершенно чуж­да тем естественным наукам, которые по своему типу близки механике, и именно в этом состоит специфиче­ское «отличие» их от исторического исследования.

Подведем итог. В той мере, в какой «толкование» объекта является «филологическим» в обычном значении этого слова, например толкованием языка литературного произведения, оно служит для истории технической вспомогательной работой. В той мере, в какой филоло­гическая интерпретация, «толкуя», анализирует харак­терные черты своеобразия определенных «культурных эпох», лиц или отдельных объектов (произведений ис-

[460]

кусства, литературы), она служит образованию историче­ских понятий. Причем если рассматривать данную со­отнесенность в логическом аспекте, такая интерпретация либо подчиняется требованиям исторического исследова­ния, способствуя познанию каузально релевантных ком­понентов конкретной исторической связи как таковых, либо, наоборот, руководит им и указывает ему путь, «толкуя» содержание объекта — «Фауста», «Орестейи» или христианства определенной эпохи и т.д.—в аспекте возможных соотнесений их с ценностью, и тем самым ставит «задачи» каузальному историческому исследова­нию, то есть становится его предпосылкой. Понятие «культуры» конкретного народа и эпохи, понятие «хрис­тианства», «Фауста» или — что чаще остается незаме­ченным — понятие «Германии» и прочие объекты, образо­ванные в качестве понятий исторического исследования, суть индивидуальные ценностные понятия, то есть образо­ванные посредством соотнесения с ценностными идеями.

Если мы (коснемся и этого) превращаем в предмет анализа самые эти оценки, которые мы прилагаем к фак­там, мы занимаемся — в зависимости от нашей позна­вательной цели — либо философией истории, либо психо­логией «исторического интереса». Если же мы, напротив, рассматриваем конкретный «объект» в рамках «ценност­ного анализа», то есть «интерпретируем» его во всем своеобразии таким образом, что «суггестивно» пред­варяем возможные его оценки, предполагаем воссоздать творение культуры в «сопереживании», как это обычно (впрочем, совершенно неверно) называют, то подобная интерпретация еще не есть историческое исследование (в этом «зерно истины» формулировки Э. Майера). Хотя последняя, безусловно, совершенно необходимая forma formans* исторического «интереса» к объекту, его пер­вичного понятийного формирования в качестве «индиви­дуума» и каузального исторического исследования, кото­рое лишь .благодаря этому становится осмысленным. И как бы ни формировали объект и ни прокладывали путь работе историка привычные повседневные оценки (как обычно случается в начале всякой «истории» поли­тических сообществ, в частности «истории» собственного государства), и пусть даже историк уверен в том, что при изучении этих твердо установленных «объектов» он

[461]

как будто (впрочем, только на первый взгляд и для повседневного употребления в быту) не нуждается в особой их ценностной интерпретации и ощущает себя «подлинно» в своей области, — как только он свернет со столбовой дороги и захочет обрести новое важное понимание политического «своеобразия» государства или политического духа, он и здесь будет вынужден дейст­вовать в соответствии с логическим принципом, совер­шенно так же, как это делает интерпретатор «Фауста». Впрочем, в одном Э. Майер прав: там, где анализ не выходит за пределы «толкования» самодовлеющей цен­ности, где не занимаются его каузальным сведением и не ставится вопрос о том, что «означает» данный объект каузально, в сопоставлении с другими, более широкими и более современными объектами культуры, — там еще нет подлинного исторического исследования, и историк видит в этом лишь материал для постановки исторических проблем. Не выдерживает критики, по-моему, только то обоснование, которое дает всему этому Э. Майер. Если Э. Майер видит принципиальную противоложность есте­ственных наук и истории в том, что в первом случае ма­териал рассматривается «систематически» в «данном его состоянии», если, например, и Риккерт выдвинул недавно понятие «систематических наук о культуре» (хотя прежде он рассматривал «систематику» как специфическое свой­ство естественных наук, противопоставляя ее методу «исторических наук, наук о культуре» также и в области «социальной» и «духовной» жизни), то мы считаем своей задачей рассмотреть в особом разделе, что же все-таки может означать «систематика» и каково отношение ее различных типов к историческому исследованию и есте­ственным наукам27. Изучение античной, в частности греческой, культуры, сама форма исследования антич­ности, которую Э. Майер определил как «филологиче­ский» метод, стала практически возможной после опре­деленного языкового овладения материалом. Однако утверждение этого метода обусловлено не только назван­ным обстоятельством, но и деятельностью ряда выдаю­щихся исследователей и прежде всего тем «значением», которое до сих пор имела для нашего духовного форми­рования культура классической древности. Попытаемся сформулировать в резком и поэтому чисто теоретическом выражении те точки зрения на античную культуру, кото­рые в принципе возможны. Одна из них — это представ-

[462]

дение об абсолютной ценностной значимости античной культуры; то, как оно отражено в гуманизме, у Винкель-мана и, наконец, во всех разновидностях так называе­мого «классицизма», мы здесь рассматривать не будем. С этой точки зрения, если довести ее до ее логического завершения, компоненты античной культуры — при усло­вии, что «христианские» воззрения нашей культуры или продукты рационализма не привнесли в нее «добавления» или «преобразования», — являются, во всяком случае виртуально, компонентами культуры как таковой, но не потому, что они оказали «каузальное» воздействие в том смысле, как это понимает Э. Майер, а потому, что в своей абсолютной ценностной значимости они должны. каузально воздействовать на наше воспитание. Именно поэтому античная культура являет собой прежде всего объект интерпретации in usum scholarum* , для воспи­тания нации, превращения ее в культурный народ. «Фи­лология» в самом широком ее значении как «познание познанного» видит в античности нечто принципиально надысторическое, некую вневременную значимость. Дру­гая, современная точка зрения, прямо противоположная первой, гласит: культура античности в подлинном ее своеобразии настолько бесконечно далека от нас, что совершенно бессмысленно стремиться дать «подавляю­щему большинству» понимание ее истинной «сущности». Она является объектом высокой ценности для тех не­многих, кто хочет погрузиться в навсегда исчезнувшую, неповторимую в своих существенных чертах, высшую форму человечности, обрести от соприкосновения с этой культурой некое «художественное наслаждение»28. И на­конец, согласно третьей точке зрения, изучение древнего мира соответствует определенному направлению научных интересов, предоставляя богатейший этнографический материал для образования общих понятий, аналогий и закономерностей развития в доистории не только нашей, но «любой» культуры вообще. Достаточно вспомнить об успехах в наши дни сравнительной истории религий, кото­рые были бы немыслимы без использования наследия древности на основе специальной филологической под­готовки. С данной точки зрения античности уделяется внимание постольку, поскольку содержание ее культуры может быть использовано в качестве средства познани

[463]

при образовании общих «типов», но в ней не видят — в отличие от «понимания» первого типа — ни культурных норм длительной значимости, ни — в отличие от «пони­мания» второго типа — абсолютно неповторимого цен­ностного объекта индивидуального созерцания.

Из сказанного явствует, что для всех трех сформули­рованных нами, как было сказано, чисто «теоретических» точек зрения занятие античной историей представляет интерес для осуществления определенных целей при «изу­чении древности», из чего даже без каких-либо коммента­риев очевидно, что все они далеки от интересов историка, поскольку их основной целью является отнюдь не пости­жение истории. Однако, если, с другой стороны, Э. Майер действительно считает необходимым исключить из исто­рии древнего мира то, что с современной точки зрения не оказывает больше исторического воздействия, тогда все те, кто ищет в древности нечто большее, чем истори­ческую «причину», решат, что он фактически оправды­вает своих противников. Все почитатели ценных трудов Э. Майера сочтут за благо, что у него не может быть серьезного намерения провести эту идею на практике, и надеются, что он и не предпримет подобной п