Библиотека    Новые поступления    Словарь    Карта сайтов    Ссылки






назад содержание далее

Часть 4.

Таким образом, у Фихте все было только посредством Я и для Я. Тем самым Фихте расширил самостоятельность или автономию, которые Кант приписывал человеческой самости в деле ее морального самоопределения, до пределов теоретических или придал человеческому Я ту же автономию и в его представлениях о внешнем мире. Положение: «все есть только посредством Я и для Я» — сначала льстит человеческому самолюбию и как будто дает внутреннему духу человека полную независимость от всего внешнего. Однако при ближайшем рассмотрении оно представляется своего рода высокопарностью, стремлением к громким фразам, поскольку не показано, как же, каким образом все то, что мы вынуждены признать существующим, есть посредством Я и для Я. Этот субъективный идеализм не мог исходить из того, что Я полагало вещи вне себя свободно и по своему волению: ибо слишком очевидно, что Я хотело бы совсем иного, если бы внешнее бытие зависело от него. Самый законченный идеалист не может не мыслить Я, в той степени, в какой речь идет о его представлениях о внешнем мире, зависимым если и не от вещи самой по себе, как называет ее Кант, или вообще от какой-либо причины вне его самого, то во всяком случае зависимым от внутренней

валось ничего другого, кроме перехода ко всеуничтожающему субъекту; им мог быть уже не эмпирический субъект Декарта, а лишь абсолютный субъект, трансцендентальное Я. Уже для Канта трансцендентальное единство апперцепции — по существу не что иное, как само трансцендентальное Я,— было единственным последним принципом или созидающим началом того познания, которое он еще признавал реальным, т. е. опытного познания. Фихте освободил это Я от того, что еще частично затемняло его в философии Канта, поставил его в качестве единственного принципа на вершину философии и стал тем самым творцом трансцендентального идеализма. Поскольку это Я не было эмпирическим, это «Я есмы», которое Фихте превратил в высший принцип философии, не могло быть для него в эмпирическом факте — Фихте объясняет «Я есмь» как полагающее действие (Tathandlung). Он показал, что это Я никоим образом не может существовать независимо от этого действия в качестве мертвой, остановившейся вещи, но только в этом акте полагания самого себя; в нем он видел не временное и не только преходящее начало, от которого некогда началось движение, но всегда одинаковое вечное начало — следовательно, где бы и когда бы ни возникало желание начать, началом всегда должен быть этот акт полагания самого себя. Таким образом, идеализм Фихте выступает как полная противоположность спинозизму, или как перевернутый спинозизм, поскольку абсолютному объекту Спинозы, полностью уничтожающему субъект, Фихте противополагает субъект в его абсолютности, а неподвижному бытию Спинозы — действие. Для Фихте Я не просто начало, принятое для философствования, как у Декарта, а начало действительное, истинное, абсолютный prius всего (из более ранней Эрлангенской рукописи).

466

необходимости, и если он приписывает Я продуцирование этих представлений, то такое продуцирование должно быть во всяком случае слепым, коренящимся не в воле, а в природе Я. Все это нисколько не заботило Фихте, он относился ко всей этой необходимости скорее как к чему-то вызывающему недовольное отрицание, чем требующему объяснения. Будучи вынужден заняться философией, отправляясь от того, на чем остановился Фихте, мне пришлось прежде всего выяснить, как упомянутая безусловная и неустранимая необходимость, которую Фихте пытается устранить одними словами, можйо сочетать с понятиями Фихте, т. е. с утверждаемой им абсолютной субстанцией. И тогда сразу же оказалось, что внешний мир, правда, существует для меня, лишь поскольку я одновременно сам существую и осознаю себя (что само собой разумеется), но и обратное: как только я существую для самого себя, я уже сознаю, что вместе с высказанным — Я существую — я нахожу мир уже существующим, следовательно, что осознавшее себя Я никоим образом не может создать мир. Ничто не препятствует, однако, тому, чтобы вернуться вместе с этим Я, теперь сознающим себя во мне Я, к моменту, когда оно еще не сознавало себя,— принять сферу по ту сторону теперь наличествующего сознания, а также деятельность, которая проникает в сознание не сама, а только посредством ее результата. Эта деятельность не могла быть нечем иным, как работой воз-вращения-к-самому-себе, самого осознания себя, поэтому естественно и единственно возможно, что е момента достигнутого сознания эта деятельность прекращается и остается только ее результат. Этот результат деятельности, в котором она останавливается для сознания, и есть внешний мир и именно поэтому и может осознавать его не как им самим произведенный, а только как одновременно с ним существующий. Одним словом, я пытался, таким образом, объяснить неразрывную связь между Я и необходимо представляемым им внешним миром посредством предшествующего действительному, или эмпирическому, сознанию трансцендентального прошлого этого Я; объяснение это ведет тем самым к трансцендентальной истории Я. Таким образом, с первых моих шагов в философии проявилась тенденция историчности, хотя бы в виде осознающего самого себя, приходящего к самому себе Я. Ибо: «Я существую» — лишь выражение того, что «Я прихожу к самому себе», следовательно, это «Я прихожу к самому себе», которое высказывается словами «Я существую», предполагает

467

бытие вне себя в прошлом. Ведь только то может прийти к себе, что ранее было вне себя. Следовательно, первое состояние Я есть бытие-вне-себя. Здесь надлежит еще заметить (и это очень важный момент), что Я, поскольку оно мыслится по ту сторону сознания, именно поэтому еще не есть индивидуальное Я, ибо индивидуальным оно определяет себя только тогда, когда приходит к себе; следовательно, Я, мыслимое по ту сторону сознания или по ту сторону высказанного «Я существую»,— одно и то же для всех человеческих индивидуумов; оно становится в каждом своим Я, своим индивидуальным Я, лишь приходя в нем к себе. Из того, что мыслимое по ту сторону сознания одинаково для всех индивидуумов, что здесь индивидуум еще не участвует, становится ясным, почему я в моем представлении о внешнем мире безусловно, не удостоверившись в этом предварительно опытным путем, рассчитываю на согласие всех человеческих индивидуумов (уже ребенок, показывая мне какой-либо предмет, предполагает, что этот предмет должен существовать для меня так же, как и для него). Как только Я становится индивидуальным, что выражается словами «Я существую», как только оно приходит, следовательно, к «Я существую», с чего начинается его индивидуальная жизнь, оно уже не помнит о пути, пройденном им до этого, так как, поскольку именно конец этого пути есть сознание, оно (теперь индивидуальное) прошло путь к сознанию, будучи само лишено сознания и ничего не зная об этом пути. В этом — объяснение слепоты и необходимости его представлений о внешнем мире, как в другом — объяснение их одинаковости и всеобщности у всех индивидуумов. Индивидуальное Я находит в своем сознании как бы памятники, следы того пути, но не самый путь. Именно поэтрму дело науки, а именно изначальной науки, философии,— заставить это Я сознания сознательно прийти к самому себе, т. е. к сознанию. Или: задача науки состоит в том, чтобы это Я сознания само осознанно прошло бы весь путь — с начального момента его пребывания вне себя до высшего сознания. Философия есть для Я не что иное, как анамнез — воспоминание о том, что оно совершало и испытывало в своем всеобщем (своем предындивидуаль-ном) бытии: 'результат, совпадающий с известными воззрениями Платона (хотя последние частично имеют иной смысл и понимались не без некоторой доли фантазии). Таков был, следовательно, путь, которым я шел, сначала отправляясь от Фихте, чтобы вновь достигнуть объективного; совершенно очевидно, что такое толкование Фих-

468

те, которое по существу только и сделало его понятным и устранило основные возражения против него, не могло не встретить одобрение при первом же его появлении. Это была попытка примирить идеализм Фихте с действительностью или показать, каким образом, даже принимая положения Фихте, что все есть лишь посредством Я и для Я, может быть понят объективный мир.

Я не спешил разработать собственную систему и удовлетворился — это подобало также моему тогдашнему возрасту — на первое время тем, чтобы сделать понятной систему Фихте, надеясь, что Фихте сам одобрит это толкование его системы, что, впрочем, в дальнейшем оказалось не так. Мне была важна не такая система, которой я мог бы гордиться, называя ее своей, а система, удовлетворяющая меня самого. Не был я также в положении многих, бросавшихся, особенно после интереса, вызванного Кантом и Фихте, на философию по той простой причине, что они больше ничему не научились и полагали, будто в философии легче всего продвинуться без специальных знаний. Передо мной был открыт целый ряд областей человеческого знания, в которых я мог подвизаться, испытывая полное удовлетворение, и к которым я с давних пор имел склонность. Таким образом, я стремился тогда лишь объяснить систему Фихте, хотя я никогда не слушал его лекций; это я сообщаю только как историческую справку, а отнюдь не потому, что не испытываю к Фихте благодарности или отрицаю его роль учителя и предшественника; таковым он был для меня, так же как и для всех других, поскольку он первым высказал идею философии, основанную на свободе, положил самостоятельность Я не только, как Кант, в основу практической, но и теоретической и тем самым ; всей философии в целом. Я стремился, следовательно, в тот период только показать, как вместе с человеческим Я | можно мыслить положенным все. Эта интерпретация идеа-! лизма Фихте содержится в мо<ей «Системе трансцендентального идеализма», опубликованной в 1800 г. Если среди вас есть кто-либо, кому хотелось бы теперь или в будущем обстоятельно и документально изучить постепенный ход развития новой философии, то я не могу не рекомендовать ему заняться моей работой «Система трансцендентального идеализма». Там в оболочке мыслей Фихте он обнаружит новую систему, которая рано или поздно должна была прорвать эту оболочку, найдет в этом труде уже полностью примененным тот метод, который позже использовался лишь в большем масштабе. Найдя уже здесь тот метод, ко-

469

торый впоследствии стал душой независимой от Фихте системы, он убедится в том, что упомянутый метод свойственен именно мне, причем настолько естественно, что я даже затрудняюсь гордиться им как своим открытием; однако именно поэтому я не могу и допустить, чтобы его у меня украли или чтобы другой похвалялся, будто ему принадлежит открытие этого метода. Я говорю об этом не из тщеславия, но только из чувства долга, требующего выступать против неправды, особенно если она подтверждается молчанием.

Задача, которую я сначала перед собой поставил, была, следовательно, такова: объяснить совершенно независимое от нашей свободы, более того, ограничивающее эту свободу представление об объективном мире посредством процесса. в который Я именно актом самополагания оказывается непреднамеренно, но необходимо втянутым. Превращая самого себя в предмет, Я не может не привлечь самого себя (в том смысле, как говорят: меня то или другое не привлекает, я игнорирую это), причем оно не могло бы привлечь самого себя, не ограничив себя этим, не затормозив свою саму по себе стремящуюся в бесконечность деятельность, не превратив самого себя, бывшего прежде полной свободой и в качестве ничто, в нечто для самого себя, следовательно, в ограниченное. Тем самым граница, которую Фихте поместил вне Я, переместилась в само Я, и процесс стал совершенно имманентным,— в нем Я было занято только самим собой, своим собственным, в себя положенным противоречием, тем, что оно было одновременно субъектом и объектом, конечным и бесконечным. Я, превратившись в объект для самого себя, правда, нашло себя, но не в качестве того простого, каким оно было раньше, а как нечто двойственное, как и субъект и объект одновременно — оно было теперь для самого себя, но именно поэтому перестало быть само по себе; эта положенная в нем случайность должна была быть преодолена, было доказано, что моменты этого последовательного преодоления тождественны моментам природы, и этот процесс был продолжен от ступени к ступени, от момента к моменту, вплоть до той точки, где Я вновь прорвалось из ограничения в свободу и теперь действительно имело самого себя или было для самого себя таким, каким оно раньше было само по себе, имело себя как полную свободу. Этим была завершена теоретическая философия и началась практическая философия. Здесь я впервые пытался применить в философии истбрическое развитие,— вся философия была для меня историей само-

470

сознания, которую я разделил на эпохи; так, например, первая эпоха — от изначального ощущения (ограничения, положенного посредством самообъективации в Я) до продуктивного созерцания. Однако инструмент был слишком ограничен, чтобы исполнить на нем всю мелодию. Принцип продвижения или применяемый мною метод основан на различении развивающегося или занятого порождением самосознания Я и рефлектирующего его, как бы наблюдающего за ним, следовательно, философствующего .Я. Каждый момент полагал в объективное Я определение, однако это определение было положено в нем только для наблюдателя, не для самого Я. Продвижение заключалось все время в том, чтобы то, что в предшествующий момент было положено в Я, только для философствующего, в следующий момент полагалось объективно самому Я, для самого Я в нем, и таким образом, в конечном счете само объективное Я достигало бы точки зрения философствующего или объективное Я становилось бы совершенно равным философствующему, тем самым субъективному. Момент, в который наступало это равенство, когда, следовательно, в объективное Я было положено совершенно то же, что в субъективное, был завершающим моментом философии, получившей тем самым одновременно полную уверенность в своем конце. Между объективным Я и философствующим Я существовало примерно такое же отношение, как между учеником и наставником в беседах Сократа. В объективном Я в каждый данный момент было в свернутом состоянии положено больше, чем оно само знало; деятельность субъективного, философствующего Я состояла только в том, чтобы помочь объективному Я прийти к познанию и сознанию того, что в нем положено, и таким образом привести его в конце концов к полному самопознанию. Этот метод, посредством которого то, что в предшествующий момент положено лишь субъективно, в последующий присоединяется к объекту, оказался весьма плодотворным и в дальнейшем. Истоки этого изложения идеализма находятся в отдельных статьях, перепечатанных в первой части моих философских трудов *. Тот, кто окажет мне честь, заинтересовавшись ходом моего философского развития, и в частности захочет ознакомиться с собственно эвристическим принципом, принципом открытия, который мною руководил, должен начать с этих первых работ.

* Последующее взято из Эрлангенской рукописи 1822 г.

471НАТУРФИЛОСОФИЯ

Теперь я перехожу к изложению своей системы, сло

жившейся совершенно независимо от Фихте. Здесь ис

ходной точкой служит уже не конечное, или челове

ческое, Я, но бесконечный субъект, а именно 1) субъект

вообще, поскольку он — единственно непосредственно

достоверное, но при этом 2) бесконечный субъект, т. е.

:такой, который никогда не может перестать быть субъектом, раствориться в объекте, стать просто объектом, как это случилось в системе Спинозы в результате акта, им самим не осознанного.

Субъект, поскольку он еще мыслится в своей чистой

субстанциальности, еще свободен от всякого бытия и

есть хотя не ничто, но тем не менее как ничто. Не ничто,

ибо он все-таки субъект; как ничто, ибо он — не объект,

не сущий в предметном бытии. Однако он не может остать

ся в этой абстракции, для него как бы естественно

,желать самого себя как нечто и тем самым как объект.

Но отличие этой объективации от того, что должно мыс-

,iленно предпосылаться и по отношению к спинозистской

[ -. субстанции, состоит в том, что в спинозизме субъект

переходит в объект, полностью теряя самого себя, следо

вательно, целиком и безоговорочно, и выступает уже

только в качестве такового (в качестве объекта); здесь

же субъект есть не слепое, а бесконечное самополагание,

т. е., становясь объектом, он не перестает быть субъектом; следовательно, он бесконечен не просто в отрицательном смысле, в том смысле, что он только не конечен

или не может стать конечным, но в положительном смысле, что он может сделать себя конечным (сделать себя нечто), однако при этом он вновь победно выступает из любого конечного состояния как субъект, или что

он посредством каждого становления конечным, объектом, лишь возвышается до более высокой потенции субъективности. .

Именно потому, что по самой своей природе он никогда не может быть только объектом, но всегда необходимым образом должен быть и субъектом, то движение, если оно начато или если положено его начало, неизбежно носит прогрессирующий характер.Начало, конечно, состоит прежде всего в том, чтобы

472

сделать себя чем-то, стать объективным, ибо тем самым вследствие бесконечности субъекта, в соответствии с которой за каждой объективацией непосредственно следует только более высокая потенция субъективности,— вследствие этого вместе с первой объективацией была положена основа всего последующего возвышения, а тем самым и самого движения. Поэтому самое важное — объяснение этого начала, этого первого бытия нечто. Оно мыслится следующим образом. Субъект, мыслимый еще в своей чистой субстанциальности, или сущностно-сти, до всякого акта, есть, как уже было замечено, правда, не ничто, но как ничто; это как выражает всегда нечто добавочное, выходящее за пределы сущности, и тем самым относится к предметному, выходящему за пределы сущности бытию. Итак, если говорится: «Субъект или Я в его чистой субстанциальности, был как ничто», то это выражает не что иное, как отрицание всякого предметного бытия. Напротив, если мы сначала говорим о субъекте: «Он есть как нечто», то этим мы выражаем, что это .бытие чем-то есть как бытие дополнительное, добавленное, привнесенное, в известной степени случайное. Как означает здесь притяжение, привлечение, притянутое бытие. К объяснению! Существуют известные моральные и иные качества, которые мы имеем только в той степени, в которой мы их не имеем, как очень точно выражено в немецком языке, поскольку мы их не привлекаем (man sich dieselben nicht anzieht). Так, например, подлинная привлекательность возможна только при неведении о ней; человек же, знающий о своей привлекательности, использующий ее, сразу же перестает быть привлекательным и. стараясь в своем поведении быть привлекательным, достигает обратного результата. Так же обстоит дело, с непосредственностью. Непосредственно всегда только то бытие, которое не знает о самом себе; как только оно становится предметом для себя, оно перестает быть непосредственным. Примените эти замечания к предыдущему, тогда окажется, что субъект есть в его чистой существенности как ничто — полное отсутствие каких бы то ни было свойств, есть до настоящего момента лишь он сам и поэтому — полная свобода от всякого бытия и по отношению ко всякому бытию. Однако он неизбежно должен привлечь к себе самого себя, ибо он лишь для того субъект, чтобы стать самому себе объектом, поскольку предполагается, что вне его нет ничего, что могло бы стать для него объектом. Но, привлека

473

к себе самого себя, он уже есть не как ничто, а как нечто, в этом еамопривлечении он превращает себя в нечто-; следовательно, в самопривлечении заключено происхождение бытия чем-то или объективного, предметного бытия вообще. Однако в качестве того, что он есть, субъект никогда не может владеть собой, ибо именно в привлечении себя он становится другим; это — основное противоречие, можно сказать, несчастье, присущее всякому бытию; субъект либо оставляет себя, тогда он есть как ничто, либо сам себя привлекает — тогда он уже другой, нетождественный самому себе — уже не стесненный бытием, как раньше, а стеснивший себя бытием; он сам воспринимает это бытие как привлеченное и тем самым как случайное. Обратите внимание, что таким образом первоначало отчетливо мыслится как нечто случайное. Первое — сущее — это primum existens ', как я его назвал, есть, следовательно, и первое случайное (изначальная случайность). Вся эта конструкция начинается, таким образом, с возникновения первого случайного — нетождественного с самим собой,— начинается с диссонанса, и, в самом деле, должна так начинаться. Ибо вначале, до привлечения бытия, в своем самом по себе и до себя бытии субъект был также бесконечен, но ему еще предстояла конечность, и именно поэтому он та1и еще не положен как бесконечный. Для того чтобы полагать себя как бесконечный, он должен очиститься от возможности быть также и конечным; таким образом, сама конечность служит^ему средством полагать себя в качестве бесконечного (т. е. в качестве свободы от бытия, так как иное понятие здесь со словом «бесконечно» не связывается). Лишь посредством действительной противоположности он мог возвыситься до своей истинной сущности, мог достигнуть себя в качестве бесконечного.

Постараюсь объяснить последнее в другом, хотя и полностью эквивалентном аспекте.

Поскольку субъект, который сначала есть чистый, не наличный для самого себя субъект, желая иметь себя, становится самому себе объектом, он обременяется случайностью (случайность есть противоположность сущности). Однако этим он не может быть снят как сущность, ибо он не только сущность вообще, но сущность бесконечным образом. Следовательно, эта случайность становится для него лишь поводом, отступая в свою сущность, полагать себя по отношению к тому случайному как сущность, чем он ранее не был. Сам по себе и до

474

себя он был сущностью (т. е. свободой от бытия), но не как сущность, ибо ему еще предстоял тот, если можно так сказать, роковой акт привлечения самого себя. Он еще стоял у той пропасти, уйти от которой он заставить себя не может. Ведь он либо остановится (останется таким, как он есть, т. е. чистым субъектом) — тогда нет жизни и он сам есть как ничто; либо он хочет самого себя — тогда он становится другим, нетождественным самому себе, sui dissimile. Он, правда, хочет себя как такового, но именно это непосредственно невозможно; уже в самом этом волении он становится другим, искажает себя, но он примиряется с этим, так как ему не дано полагать себя непосредственно как сущность. То конечное, стесненное бытие — единственно непосредственно возможное — представляется равным ему самому только в качестве его опосредствования как бесконечного бытия, как бытия сущности; поэтому он может хотеть это бытие, хотя оно, собственно говоря, и не то, что он действительно хочет. Это конечное бытие служит ему опосредствованием для полагания себя на вторую ступень или во второй потенции — теперь как сущность. Такая положенная во второй потенции сущность — то, что есть не изначальная сущность, с единственной разницей, что она (без ее собственного содействия) сразу же положена как сущность и тем самым фиксирована. Если мы назовем сущность, или чистый субъект, А, то субъект до всякого акта есть не как А, следовательно, он не есть А и таким образом, чтобы не мог быть и не-А или мог бы быть В. Однако он сам в своем самопривлечении делает себя В, становясь другим. Между тем необходимость его природы требует, чтобы он был бесконечным субъектом, бесконечным А, т. е. чтобы он не мог быть объектом, не будучи и субъектом. Поэтому он не может быть В без того, чтобы uno eodemque actu 2 не быть как А, не поскольку он есть В, но в другом образе своей сущности. В ней он уже есть не просто А, но как А; как А, поскольку здесь возможность быть не-А уже исключена. А, положенное как А, уже не есть простое А, но А, которое есть А, не — есть и не есть, а решительно есть. А, которое есть А,— это удвоенное самим собой А (в прежней логике такого рода полагание, где А полагается не simpliciter 3, а как А, называлось редупликативным или reduplicatio); следовательно, А, положенное как А, уже не простое, но удвоенное А, и мы можем (после того, как понятие объяснено) называть его для краткости А2; та-

475

ким образом, мы имеем на одной стороне А, которое стало В, на другой — в противоположность ему и в напряжении с ним, но именно поэтому вместе с тем и в возвышении посредством его — А2 (в самом себе поднятое А, так как это означает А, положенное как таковое).

Таким образом, мы как будто вышли из единства и достигли двойственности, посредством которой, как вы уже понимаете, заложена основа для дальнейшего необходимого продвижения. Однако прежде, чем я перейду к нему, следует показать более конкретное и определенное значение этой противоположности.

В А, положенном как А, в А2, А поднялось выше самого себя в той мере, в какой оно есть В. Однако более высокое всегда необходимым образом есть одновременно постигающее и познающее более низкое, что и непосредственно очевидно. Абсолютный субъект, который есть как ничто, делает себя нечто, связанным, ограниченным, стесненным бытием. Но он есть бесконечный субъект, т. е. субъект, который никогда и ни в чем не может исчезнуть; поэтому, поскольку он есть нечто, он есть также непосредственно и выходящий за пределы самого себя, следовательно, постигающий, познающий самого себя в этом бытии нечто. Как нечто сущее, он есть реальное, как постигающий его — идеальное, следовательно, здесь и эти два понятия (реального и идеального) впервые попадают в сферу нашего рассмотрения. Однако если эта история полагающего самого себя, порождающего самого себя во всех определениях своего бытия субъекта — истинная, действительная история, то это первое бытие субъекта, так же как и противоположное ему, где он есть как субъект,— то реальное и это идеальное, обе эти первые потенции самополагания, самоосуществления должны обнаруживаться в действительности или иметь в ней соответствующее выражение. Под тем первым вообще бытие"м нечто субъекта, ранее свободного и сущего в качестве ничто, под стесненным, следовательно, самим собой или воздействующим на самого себя субъекта, под этим первым мы понимаем материю. В понятии материи сначала мыслится не более чем вообще нечто, что больше не есть ничто, т. е. не есть свободно сущее. Эта материя, которая есть лишь само первое бытие чем-то, конечно, не та материя, которая есть лишь само первое бытие чем-то, конечно, не та материя, которая теперь перед нами в ее формах и разных образах, следовательно, не телесная материя. То, что мы опреде-

476

ляем как начало и первую потенцию, как ближайшее к ничто, есть материя этой материи — уже сформированной и доступной нашему чувственному познанию, получившей чувственные свойства,— ее материал, ее основа; ибо та материя, которая есть вообще лишь первое бытие чем-то, станет, как мы скоро увидим, непосредственным предметом некоего процесса — в нем она претерпевает превращение и делается основой более высокого бытия; только становясь им, она принимает те чувственно познаваемые свойства. Этому первому реальному, этому первому бытию чем-то противостоит идеальное, которое тем самым есть ничто (т. е. не есть нечто); однако, поскольку оно противоположно тому нечто и в качестве положенного таковым есть ничто, или чистая сущность, оно именно поэтому само также ест^ нечто; скажем — вернее, в первом изложении этой философии было сказано,— что эта положенная в качестве таковой чистая сущность, противостоящая материи в качестве ничто, есть свет. Свет выступает по отношению к материи как ничто и все-таки не есть ничто. То, что в материи выступает как нечто, выступает в свете как ничто и тем самым также как нечто, но как иное нечто, положенное в качестве чисто идеального. Очевидно, что свет не есть материя, к чему его низводили прежние гипотезы. Если бы свет был материей, то как могли бы существовать тела, через которые свет проходит прямолинейно не только во всех направлениях, но и в каждой точке их субстанции? Если объяснять это наличием пор или свободных от материи промежутков, то прозрачное тело должно было бы быть пробуравлено по прямой линии в каждой точке своей поверхности (ибо оно прозрачно в каждой точке своей поверхности), следовательно, оно должно было бы состоять из одних пор и быть не чем иным, как порами. (В настоящее время и физики-экспериментаторы все более склонны рассматривать нематериальность света как его материальность. Известно, что теперь отдают предпочтение волновой теории, в соответствии с которой свет есть лишь акциденция, тем самым, правда, не материя, но акциденция материи, что в качестве гипотезы облегчает ряд исчислений и допустимо в такой же мере, как допускаются атомы, вес которых даже определяется в стехиометрии 4, хотя никто никогда не видел какой-либо из этих атомов. Впрочем, попытка подчинять феномены света, в которых доминирует именно прямолинейное, движение, волнообразной среде не-

477

вольно вызывает внутреннее сопротивление. Натурфилософия объясняет свет не как нематериальный в том смысле, что он есть только акциденция, но считает его также и субстанцией, но субстанцией нематериальной, подобно тому как Спиноза объясняет протяженную и мыслящую субстанцию.)

Следовательно, свет сам не есть материя, но есть в сфере идеального то, что материя есть в сфере реального, ибо он на свой манер, т. е. идеально, наполняет пространство во всех измерениях совершенно так же, как наполняет его материя1. Таким образом, свет — понятие материи, не только внутренне или только субъективно, но и объективно положенное понятие материи — определение, на котором я хочу остановиться, так как оно позволяет пролить свет на существенный прогресс, который достигается данной философией по сравнению с учением Фихте и более ранними системами.

Декарт и вслед за ним Спиноза полностью исключили мышление из протяжения и протяженного. Но свет, например, безусловно аналог духа или мышления в протяженном мире, и если мы сведем это неопределенное понятие аналога к определенному понятию, то свет окажется не чем иным, как самим духом или мышлением, лишь на более низкой ступени или потенции. Совершенно такое же противоположение Я и не-Я у Фихте. Правда, следуя своему учению, согласно которому истинно существует только Я, он должен был бы признать, что Я есть субстанция, или глубочайшая сущность природы, должен был бы утверждать, что и природа истинно существует лишь постольку, поскольку она внутренне или по своей сущности есть Я, субъект-объект. Он должен был бы прийти к этому выводу, если бы он не отрицал в природе вне наших представлений всякую реальность. Следовательно, и Фихте не знал ничего субъективного, кроме человеческого Я или духа, тогда как о свете, например, можно сказать, что он субъективен, но есть нечто положенное в саму природу, то, в чем природа по отношению к самой себе субъективна, или субъект, из чего следует, что природа не есть нечто только объективное, только не-Я. Ведь Я есть как бы Я, или первое субъективное в природе, первое субъективное вне нас. Нигде, ни в одной сфере, нет только субъективного или только объективного, но всегда единство обоих. Правда, для меня свет принадлежит к объективному мне миру, к миру, который для меня, поднявшегося уже на более

478

высокую ступень, предстает как объективное, который, однако, в самом себе несет и субъективное. Лишь в сравнении с идеальным более высокой ступени, например с человеческим знанием, следовательно, вообще только относительно свет принадлежит к реальному миру; однако, рассмотренный для себя или в сравнении с материей, он в своем роде или в своей потенции так же идеален, как идеально в своей потенции человеческое мышление. Таким образом, из предшествующих определений проистекает, что первые моменты бесконечного полага-ния самого себя или, так как в этом состоит жизнь субъекта, что первые моменты этой жизни — моменты природы. Из этого следует, что данная философия с самого начала находится в природе, начинает с природы — конечно, не для того, чтобы остаться в ней, но чтобы впоследствии посредством все растущего возвышения превзойти ее, выйти за ее пределы и подняться до духа, до подлинно духовного мира. Поэтому данная философия могла на первой ее стадии называться натурфилософией, однако натурфилософия была лишь первой частью или основой целого. Сама природа была лишь одной стороной универсума или абсолютной тотальности, в которой только полностью и осуществляется абсолютный субъект, была лишь относительно идеальным миром. Другой стороной был мир духа. Философия должна была спуститься в глубины природы только для того, чтобы оттуда подняться до высот духа. Другой стороной системы была, следовательно, философия духа. Поэтому если система в целом была названа натурфилософией, то это было denominatio a potiori ° или, собственно говоря, a priori названием того, что в системе было первым, но тем самым скорее и подчиненным. По существу трудно было дать наименование этой системе, так как в ней содержались в снятом виде противоположности всех прежних систем. В самом деле, ее нельзя было назвать ни материалистической, ни спиритуалистической, ни реалистической, ни идеалистической. Ее можно было бы назвать реалистическим идеализмом, так как идеализм основан в ней на реализме и выводится из реализма. Лишь один раз в предисловии, следовательно, в экзотерической части моего первого изложения этой системы я назвал ее системой абсолютного тождества, для того чтобы указать на то, что здесь речь пойдет не об односторонне реальном или односторонне идеальном. Но то, что со времен Фихте принято называть реальным, и то, что принято называть идеальным, мыс-

479

лится здесь как единый субъект. Однако и это наименование былодурно истолковано, и те, кто никогда не пытался проникнуть во внутреннюю сущность системы, воспользовались этим для того, чтобы сделать вывод или внушить недостаточно образованной части общества, будто в этой системе уничтожаются все различия, в частности различие между материей и духом, добром и злом, даже между истиной и заблуждением, будто в этой системе в обычном смысле все одинаково. Продолжаю, однако, изложение своей системы.

Итак, мы имели две первые потенции — на одной стороне материю в качестве выражения первого, еще стесненного самим собой или посредством самого себя, ранее чистого и свободного субъекта, и свет в качестве выражения как свободно и непосредственно положенного нестесненным субъекта, который именно поэтому уже не может быть целостным, или абсолютным, субъектом, что он уже есть положенный как таковой. Ибо абсолютный субъект еще чисто бесконечен, следовательно, еще не положен как таковой. Теперь нам надлежит показать, как развитие, отправляясь от этой точки, шло дальше. Здесь впервые, собственно, выступает подлинный принцип продвижения или метод, основанный на предпосылке, согласно которой все то, что на предшествующей ступени было еще положено как субъективное, на последующей само становится объективным, примыкает к объекту, чтобы тем самым в конечном итоге возник совершеннейший объект, а в конце был бы последний, единственно остановившийся субъект, который уже не может стать объективным (поскольку в наличии уже все формы), следовательно, есть действительно высший, положенный в качестве такового субъект; ибо то, что являет собой субъект в ходе развития, есть субъект как бы только в данный момент, и уже в следующий момент мы обнаруживаем его в качестве принадлежащего объекту, уже объективно положенным. В субъекте заложена необходимая тенденция к объективному, но она исчерпывает себя.

Вы видите сами, что этот метод не носит чисто внешний характер, применяемый к предметам только извне, что он внутренний, имманентный, присущий самому предмету. Не философствующий субъект — самый предмет (абсолютный субъект) двигался в соответствии с внутренне присущим ему законом, в результате чего то, что на более ранней ступени было субъектом, становитс

480

на следующей объектом. Так, еще в настоящий момент свет, т. е. относительно идеальное в природе, противостоит материи как субъект объекту. Однако и это идеальное должно присоединиться к объекту, стать объективным, чтобы тем самым возник целостный совершенный объект. В этом первом идеальном вновь скрыто высшее, более отдаленное идеальное, которое выступит и станет различимым не раньше, чем первое идеальное само станет реальным. Однако оно не может стать реальным или объективным, не войдя тем самым в бытие материи (охватившей всю сферу объективного), т. е. не лишив материю ее прежнего самобытия, не создав нечто третье, для которого и материя и свет суть лишь акциденции или атрибуты. То, что прежде (в предшествующий момент) еще было самосущим, материя и свет, будут в последующий момент лишь общими атрибутами некоего высшего третьего, оба вместе будут подчинены еще более высокой потенции.

Однако материя, надо сказать, не может без сопротивления позволить лишить ее самобытия. Тем самым положен процесс, в котором, как я уже вначале указывал, материя принимается просто как основание более высокого бытия или превращается в него. Этот момент был назван динамическим процессом, который в свою очередь имеет свои моменты. В качестве явлений этих моментов рассматривались еще теперь познаваемые в природе моменты — магнетический, электрический и химический, или, выражая это яснее, три момента еще теперь воспринимаемого и безостановочно продолжающегося в природе процесса, которые мы различаем в качестве магнетизма, электричества или химизма; эти три момента были взяты и как моменты изначального возникновения сформированной и различенной (обладающей различимыми свойствами) материи. В этом аспекте я назвал их тремя категориями всего материального возникновения или тремя категориями физики. Однако названный динамический процесс есть лишь переход и все еще покоится на взаимном напряжении обеих потенций; так, например, химизм лишь феномен, в котором сопротивляющейся материи удается все время гасить и уничтожать положенные в ней магнетизмом и электричеством высшие определения. В динамическом процессе материя все еще утверждает свою собственную реальность; однако с того момента, когда она теряет свою самостоятельность или свою самостоятельную противопо-

481

ложность идеальному, выступает более высокий субъект, по отношению к которому оба являют собой только общие для него атрибуты. Назовем этот субъект А3. Это субъект, или дух, органической природы, дух жизней, который теперь действует посредством этих потенций — света и материи — в качестве своих. При этом материя больше не принимается в расчет в качестве субстанции; в самом деле, организм есть не посредством материальной субстанции, которая постоянно меняется, он есть организм только посредством вида или формы своего материального бытия. Жизнь зависит от формы субстанции, другими словами, существенным для жизни стала форма. Поэтому цель деятельности организма — не непосредственно сохранение своей субстанции, но сохранение субстанции в той форме, в которой она есть форма существования более высокой потенции (А3).

Организм потому так называется, что казавшееся вначале существующим для самого себя — в нем лишь орудие, орган более высокого. В предыдущий момент — еще в динамическом процессе — материя утверждает свое самобытие и вбирает в себя те формы деятельности, которые мы определили как магнетизм, электричество и химизм, только как акциденции. Неорганическое тело может обладать или не обладать электричеством без какого-либо ущерба для себя; напротив, для органической материи формы ее деятельности существенны. Так, например, мышца, лишенная способности сжиматься и разжиматься или раздражимости, уже, собственно говоря, не мышца. -

Однако если реальное как таковое есть только в напряжении по отношению к идеальному, то теперь, когда оба они подчинены более высокой потенции, ни то ни другое не существуют как таковое, существует только третье, в котором они едины, на что они оба как бы согласились и для чего есть только одно наименование — живое.

Однако это подчинение также может быть достигнуто лишь градуирование, т. е. в процессе. Ибо материя все еще пытается утвердиться в своей самостоятельности, как, например, в неорганических останках створчатых животных, в которых зависимость от жизни проявляется лишь в приданной им внешней форме, внутренне же они безжизненны. Неорганическое, т. е. аффектирующая свое самобытие материя, уже вступила здесь на службу организма, но еще полностью не подчинилась ему. Ске-

482

лет высших животных есть именно это оттесненное вовнутрь и введенное в жизненный процесс неорганическое, которое у животных низшей ступени (у моллюсков) еще выступает вовне в виде раковины или панциря. Животное высшего класса также еще содержит в различии своих органов остатки или реминисценции тех ступеней, которые, возвышаясь, прошел весь процесс органической природы. В течение процесса, посредством которого возникает сама органическая природа, то высшее, которое мы определили как А3, все еще отчасти субъективно, так как оно еще не полностью реализовано. Ступени, которые оно проходит до того, как становится полностью объективным, определены различными организациями. (Здесь в полном изложении системы рассматривалось различие между растительным и животным миром, затем объяснялась последовательность ступеней в организации животных. В данной работе я могу дать по всем вопросам лишь общий очерк; заняться исследованием отдельных проблем, многочисленных опосредствовании, которые в свою очередь образуют переходы от одной ступени органической жизни к другой, здесь, где эта система уже не является самоцелью, где рассматривается лишь ее историческое значение, не представляется возможным.)

Учение, согласно которому то, что на предшествующей ступени выступает как сущее, становится на последующей относительно не-сущим, т. е. низводится просто до ступени, следовательно, до средства, это учение, столь простое и основанное на непосредственной природе всякого продвижения, сначала относилось к философии и было сформулировано в ней, однако теперь оно уже проникло в исследование природы и широко там применяется.

Как только (органический) процесс достигает своей цели, то, что до сих пор было субъективным, само опять присоединяется к объекту; его царство, его господство кончается и уступает место более высокой потенции. (Теперь больше не возникают изначальные организации. Тем самым и исторически этот изначально организующий, создающий организации принцип уходит в прошлое.) Следовательно, принцип органической жизни сам еще принадлежит в своем отношении к высшему принципу последующего периода к объективному миру и постольку есть даже предмет эмпирического изучения природы. Момент, когда то, что до сих пор было наивысшим, А3, само становится совершенно

483

объективным, т. е. подчиняется еще более высокому субъекту, есть рождение человека, в котором природа как таковая находит свое завершение, и начинается новый мир, совершенно новая последовательность развитии. Ибо начало природы было именно это бытие нечто, и весь природный процесс был направлен только на его преодоление в его самостоятельности или субстанциальности, только на то, чтобы превратить его в простую форму существования высшего. После того, следовательно, как это первое бытие освобождается от своего стеснения и именно благодаря тому, что оно подчинилось высшему, вновь обретает свободу, которую в органическом мире оно уже частично достигло в произвольных движениях животных, природный процесс как таковой завершен; субъективное, которое теперь выступает, уже не занято непосредственно, наподобие предшествующих потенций, бытием, так как это бытие предстает теперь ему как нечто законченное, завершенное, замкнутое; высшая потенция, вновь поднимающаяся над этим миром бытия, соотносится с ним уже лишь идеально или может быть только знанием. Ибо то, что относится ко всему бытию в его целостности как высшее, постигающее его, может быть только знанием. Тем самым мы привели субъект к той точке, где он есть чистое знание или то, чье бытие состоит только в знании, которое мы уже не можем выявить как вещь или материю (здесь нематериальность души или того, что в нас непосредственно есть еще только знание, объяснено яснее и убедительнее, чем во всех предыдущих теориях, где существование этого простого и нематериального, как они это называли, само еще было к тому же только случайным, тогда как в нашей последовательности оно выступает как необходимое]; в этой последовательности должна встретиться точка, на которой субъект больше не опускается до материи, где он есть только знание, следовательно, чистое знание, т. е. чистый дух, где все, чем он еще мог бы быть помимо этого и непосредственно, уже стоит перед ним как существующее вне его, как другое, как для него самого объективное. Тем не менее он сохраняет, правда, идеальное, но все-таки необходимое отношение к тому, что находится перед ним; ибо он лишь потому есть чистое знание, что все бытие в его целостности находится уже вне его, так как сам по себе он не есть другой, но тот же субъект, который в своей первой и непосредственной деятельности стал материей, на более высокой ступени явил себя как свет, на еще более высокой — как жизненный принцип; если бы можно было, следовательно, отторгнуть от него эти

484

более ранние моменты, субъект мог бы лишь опять начать с того, с чего он начал, и — на определенной ступени — он вновь возвысился бы до этой потенции самого себя, опять стал бы чистым знанием; он положен как чистое знание не сам по себе, а только посредством этой ступени, т. е. постольку, поскольку он имеет перед собой эти моменты, поскольку он в качестве рассматриваемого абсолютно, или сам по себе, уже очистился от них, бывших в нем в качестве возможностей, вывел их вовне, т. е. вместе с тем исключил их из себя; он есть чистое знание не сам по себе, а лишь благодаря своей потенции, будучи А4, в качестве которого, однако, он сам предполагает себя в своих предшествующих потенциях. Именно поэтому он находится в необходимом и неустранимом отношении к тем предшествующим моментам, но в непосредственном отношении к тому, в ком только и заключено завершение и окончание предшествовавшего бытия, следовательно, к человеку (так как каждый последующий момент всегда должен удерживать в качестве своей непосредственной основы предшествующий момент). Следовательно, он есть чистое знание, которое относится, правда, мо всей природе, однако непосредственно только к человеку и постольку есть человеческое знание. Тем самым возникает новая последовательность моментов, которая не может не быть параллельной последовательности моментов, познанной нами уже в природе. Разница состоит в том, что все происходящее там в реальном здесь происходит в идеальном.

Первой ступенью и здесь будет объективное, или конечное, второй — положенный в качестве такового субъект, или бесконечное, третьей — единство обоих; но так же как там, в природе, реальное и идеальное, материя и свет — оба объективны или реальны, здесь (в начинающемся духовном мире) реальное и идеальное будут, несмотря на их противоположение, только идеальны. Субъект, определенный нами как возвышающийся над всей природой, есть непосредственно лишь чистое знание и в качестве такового бесконечен и полностью свободен; тем самым он также находится в той же точке, как первый субъект, положенный в своей чистой свободе и бесконечности; однако он находится в непосредственной связи с конечным и ограниченным, с человеческим существом, и, поскольку он не может не стать его непосредственной душой, он вынужден участвовать во всех его определениях, отношениях и ограничениях и таким образом, входя во все формы конечности, сделать конечным самого себя и, оставаясь сам все время идеаль-

485

ным, все-таки (идеально) подчиниться господствующей в сфере бытия или реальной необходимости. Из этого отношения бесконечного в себе знания и связанного с ним конечного была выведена вся система необходимых представлений, а также понятий, в соответствии с которыми объективный мир определяется человеческому познанию; здесь была разработана собственно познавательная или теоретическая сторона человеческого сознания; все, правда исправленное, содержание Кантовой критики разума или то, что в ней было содержанием всей теоретической философии, включено здесь в общую систему, но только как содержание момента. Однако, когда само по себе свободное и бесконечное знание таким образом облекает конечное и посредством нового погружения в реальный мир стесняет себя необходимостью и само выступает теперь как необходимое, связанное знание,— именно благодаря этому кладется основание для нового возвышения; ибо неодолимый субъект и из этого стеснения, принятого им в человеке, опять возвращается в свою сущность и в противоположность своей связанности полагается в качестве свободного, в качестве второй потенции самого себя и вне упомянутой необходимости в качестве господствующего над ней, рассматривающего и постигающего ее; противоположность, проходившая через всю последовательность, получает здесь свое высшее выражение как противоположность между необходимостью и свободой. Необходимость есть то, чем человек занят в своем познании, чему он подчинен в своем познании; свобода — это свобода действования и деятельности; всякое действо-ванне предполагает познание, или человек в своем действо-вании вновь делает свое знание объективным, или предметным, и поднимается над ним; то, что в познании было субъектом, становится в действовании объектом, орудием, органоном; и если вам ранее или до сих пор было не ясно, как происходит этот переход субъекта в объект, или эта самообъективация того, что только что было субъективным, то здесь перед вами убедительный пример (изображение магнитной линии).

Следовательно, в новом возвышении, посредством которого необходимость, положенная субъектом в его познавании, сама опять становится для него объективной, он освобождается именно от этой необходимости и является теперь свободным, правда не в познании или знании, а в действовании. Но противоположность тем самым не снята, напротив, только теперь положена противоположность между свободой и необходимостью, которая посредством все более

486

пространных разветвлений — изложить их я здесь не могу — наконец получает высокое значение, принадлежащее ей в истории, где действует не индивидуум, а весь род в целом.

Здесь, таким образом, находится та точка системы, где она переходит в сферу действования, в практическую философию, где тем самым речь идет о моральной свободе человека, о противоположности добра и зла и о значении этой противоположности, и особенно о государстве как опосредствовании, хотя и подчиненном, о свободе и необходимости как результате борения человечества между той. и другой и, наконец, о самой истории как великом процессе, в который втянуто все человечество. Таким образом, эта философия, которая на более ранней ступени была философией природы, становится философией истории. Оказывается, что безграничная свобода, не обуздываемая никакой закономерностью, ведет к безнадежности и отчаянию в воззрении на историю. Здесь, где выступает наивысший и наиболее трагический диссонанс, когда злоупотребление свободой заставляет нас самих вновь взывать к необходимости, здесь человек вынужден познать нечто более высокое, чем человеческая свобода; само чувство долга не могло бы, внушив ему определенное решение, уверить его, что он может не испытывать беспокойства о последствиях своих поступков, если бы он не сознавал, что хотя его действия зависят от него, от его свободы, но последствия их или то, какое влияние эти поступки окажут на весь его род, зависят от другого, высшего, кто в самых свободных и беззаконных действиях индивидуума соблюдает и утверждает высшую закономерность.

Без этой предпосылки человек никогда не вдохновлялся бы необходимостью следовать велению долга, совершенно не заботясь о последствиях своих поступков. Без этой предпосылки человек никогда не осмелился бы совершать действия, чреватые серьезными последствиями, даже если бы ему предписывал это самый священный долг. Здесь, следовательно, для самой истории требуется необходимость, которая обязательна и оправдана даже в том случае, если она противоречит моральной свободе, которая не может быть слепой необходимостью (над ней свобода, конечно, возвышается), но только потому опосредствует свободу необходимостью, что также она сама (подобно человеческой свободе) не вступает в конфликт с необходимостью и свободна по отношению к ней не только относительно, а абсолютно, всегда остается провидением, следовательно,

487

назад содержание далее



ПОИСК:







© Алексей Злыгостев, дизайн, подборка материалов, разработка ПО 2001–2019
Все права на тексты книг принадлежат их авторам!

При копировании страниц проекта обязательно ставить ссылку:
'Электронная библиотека по философии - http://filosof.historic.ru'
Сайт создан при помощи Богданова В.В. (ТТИ ЮФУ в г.Таганроге)