Часть 11.

Альпах, а также с воздушного шара, когда поднимаешься над мутной средой атмосферы. Прищуривая глаза, мы превращаем хрусталик в призму, ибо наполовину закрываем его; и тогда в пламени с одной стороны видно желтое, а с другой — синее. Стекла подзорных труб, будучи линзами, тоже призматичны и показывают поэтому цвета. Полной ахроматичности можно добиться только посредством наложения друг на друга двух призм. Между обеими крайностями — синим и желтым, этими двумя простейшими цветами, находятся красное и зеленое, которые уже не принадлежат к этой совершенно простой, всеобщей противоположности. Одним из опосредствований является красное, до которого может быть усилено как синее, так и желтое; желтое легко переходит в красное при усилении мутности. В спектре красное проступает уже в фиолетовом, как на другом конце — у желтого — в оранжевом. Красное возникает тогда, когда желтое снова пронизывается тенью или синее светом; стало быть, затемнение желтого или просветление синего дает красное. Красное есть то опосредствование, которое — в противоположность зеленому как пассивному опосредствованию — приходится назвать активным опосредствованием, субъективным, индивидуальным определением обеих крайностей. Красное есть царственный цвет — свет, преодолевший и всецело пронизавший собой тьму; утомительное для глаза, действенное и энергичное, красное есть интенсивность обеих крайностей. Зеленое есть простая смесь, обыкновенная нейтральность желтого и синего, как это совершенно ясно видно в опытах с призмой, когда желтое и синее совпадают. Как нейтральный цвет зеленое есть цвет растений: из их зелени рождаются их дальнейшие качественные особенности. Желтое как первое есть свет с простым помрачением — цвет как существующий непосредственно; в желтом есть теплота. Вторым является опосредствующее, в котором сама противоположность представлена в двойном виде — как красное и зеленое; два этих цвета соответствуют огню и воде, о которых речь шла уже выше (§ 283 и 284). Третье составляет синее, холодный цвет, темная основа, которая видима сквозь светлое, — основание, не доходящее до конкретной тотальности. Синева неба есть, так сказать, основание, из которого выходит земля. Символика этих цветов такова: желтое —это веселый и благородный цвет, радующий своей чистотой и силой; красное выражает важность и достоинство, а также — благоволение

281

и привлекательность; синее — нежные и глубокие настроения. Так как красное и зеленое образуют противоположность, то они легко переходят друг в друга; это два близко родственных цвета. Зеленое, доведенное до интенсивности, выглядит красным. Возьмем какой-нибудь зеленый растительный экстракт (например, шалфей): он выглядит совершенно зеленым; но если налить эту жидкость, которая должна быть темно-зеленой, в стеклянный сосуд, имеющий форму бокала для шампанского, и посмотреть на нее на свет, то снизу будет виден зеленый, а сверху превосходный пурпурный цвет. Там, где сосуд сужается, покажется зеленое, которое переходит через желтое в красное. Та же самая жидкость, налитая в большую широкую бутылку, кажется красной; вытекая же наружу, она выглядит зеленой. Следовательно, красный цвет сообщается жидкости благодаря интенсивности, или, вернее, зеленое, ставшее более интенсивным, выглядит красным. Пламя свечи выглядит внизу синим, потому что там оно тоньше всего; наверху оно выглядит красным, потому что достигает там наибольшей интенсивности; там же пламя жарче всего; внизу мы имеем, таким образом, темное; в середине же пламя желтого цвета.

е) Что необходимо объективно, то сочетается и в субъективном зрении. Когда мы видим один цвет, глаз требует соответствующего другого: желтое требует фиолетового, оранжевое — синего, пурпурное — зеленого и наоборот. Гёте так и называет это требуемыми цветами. Желтые или синие тени в утренние и вечерние сумерки при двойном свете Луны и свечи могут быть отнесены сюда же. Если поставить, согласно одному из опытов Гёте, красное стекло позади света, то получится красное освещение; если зажечь еще другую свечу, то та тень, па которую падает красный свет, будет красной; другая же тень выглядит зеленой, потому что таков цвет, требуемый к красному. Это физиологическое явление. Пусть Ньютон скажет, откуда берется здесь зеленое. Если посмотреть на свет и потом закрыть глаза, то увидишь круг, окрашенный в цвет, противоположный тому, на который смотрел. По поводу этого субъективного изображения я приведу следующий опыт. Я смотрел однажды довольно долго на изображение Солнца в фокусе линзы. Когда я затем закрыл глаза, оставшееся в них изображение было в середине голубым, а на остальной своей концентрической поверхности было окрашено в прекрасный зеленый цвет

282

моря, причем середина была величиной с зрачок, а окружающая ее зеленая площадь была больше сетчатки и слегка продолговата. Открыв глаза, я продолжаю видеть то же изображение: на темном фоне его середина казалась окрашенной в тот же прекрасный голубой цвет, а окружение в зеленый; на светлом же фоне середина казалась желтой, а окружение красным. Если положить на лист бумаги красную сургучную палочку и долго смотреть на нее, а потом взглянуть в другую сторону, то увидишь зеленую полоску. Пурпурный цвет волнующегося моря есть требуемый цвет: освещенная часть волн выглядит зеленой благодаря своему собственному цвету, а покрытая тенью часть приобретает противоположную окраску — пурпурную. На полянах, где не видно ничего, кроме зелени, стволы деревьев и тропинки часто озаряются при средне-светлом небе красноватым сиянием. Над этими психологическими цветами правительственный уполномоченный Шульц произвел ряд чрезвычайно важных и интересных опытов, с которыми он ознакомил г-на Гёте и нескольких своих здешних друзей, а вскоре ознакомит и публику.

Необходимо держаться первичного феномена Гёте. В качестве возражения против него обыкновенно приводят всякие мелочи, искусственно создаваемые запутанными условиями. Уже ньютоновские опыты путаны, скверны, мелочно поставлены, неопрятны, грязны. В сотнях руководств повторяется его теория цветов. Между тем воззрение, защищаемое Гёте, никогда не исчезало бесследно, как он это показал на соответствующей литературе. Против Гёте спорили потому, что он поэт, а не профессор. Только те, которые признают разные идиотизмы, определенные теории и т. д., принимаются в цех; слова остальных игнорируются совершенно, как если бы их не было вовсе. Есть люди, которые стремятся образовать касту и быть единственными обладателями научной истины — таковы, например, юристы. Но право существует для всех, равно как и цвет. В такой касте образуются известные представления, которым она слепо доверяет. О том, кто не согласен с ними, говорят, что он ничего не смыслит, словно только принадлежащие к цеху могут рассудить вопрос . И это верно: рассудочного понимания предмета, этой категории, у него нет, т. е. нет метафизики, с точки зрения которой, говорят, следовало бы рассматривать предмет. В особенности отводят возражени

283

философов; но философы и должны как раз атаковать те категории .

Второе. Дальнейшее потемнение мы видим в других явлениях. Так как потемнение есть бесформенность точечности, хрупкости, распыления (правда, лишь в принципе, а не как действительное снятие сцепления посредством разбивания), то дальнейшее помрачение наступает при быстром накаливании и быстром охлаждении стекла, ибо такое стекло в высшей степени хрупко и весьма легко ломается.

б) Здесь появляются энтоптические цвета. Гёте очень остроумно описал эту ступень в своей морфологии. Дело в том, что это явление имеет место только тогда, когда берут куб или четырехугольную пластинку из хрупкого стекла, но не в каких других случаях. Если положить обыкновенный, нехрупкий стеклянный куб на черную подставку и встать против светлой стороны неба (утром это будет западная сторона, ибо наиболее темная часть неба та, которая ближе всего к Солнцу), то сияние этого света, падая на площадку, становится видимо глазу ,как отражение [ср. выше § 278, прибавление]; летом, когда полуденное Солнце стоит высоко на небе, освещен весь горизонт, и тогда это явление имеет место повсюду. В случае упомянутого выше хрупкого стекла кроме светлого сияния, которое появляется при любом стекле, образуются еще темные пятна в четырех углах площадки, так что светлое сияние образует белый крест. Но если встать так, чтобы получилась линия, составляющая прямой угол с предыдущей, т. е. чтобы площадка была видна в южном, а не в западном направлении, то вместо четырех темных точек увидишь четыре светлые и вместо белого креста — черный. Таков первичный феномен. Усиливая потемнение посредством дальнейших отражений, получим у четырех точек цветные круги. Мы имеем здесь, следовательно, возникновение темного в чем-то прозрачном, в чем-то светлом; это темное создается, с одной стороны, границей площадки, с другой — прерывающей природой среды. Так получается отношение темного и светлого, которые, определяясь и различаясь далее в самих себе и налагаясь друг на друга, дают различные цвета, последовательность которых меняется на обратную с изменением положения. А именно, когда четыре точки светлы, а крест черен, из потемнения возникает сначала желтое; затем оно переходит в зеленое и синее. Если же, наоборот, крест бел, а

284

углы темны, то ввиду большего затемнения возникает сначала синее, ибо светлое оттесняется в темную основу. Мы, следовательно, имеем здесь в прозрачной среде дальнейшее потемнение, доходящее до окрашенности в определенные цвета и зависящее от качественной природы ломкого тела.

в) С этим явлением родственны эпоптические цвета, возникающие механически следующим образом: если надавить линзой на какую-нибудь точку стеклянной пластинки, то сначала эта точка кажется черной, но при более сильном давлении она расширяется и распадается на разные цветные круги — зеленые, красные, желтые. То же самое происходит при надавливании камней на лед. Здесь цвета возникают в результате одного лишь механического давления; последнее есть не что иное, как изменение сцепления в ближайших частях тела, подобно тому как теплота есть переход сцепления из одного состояния в другое. Как в случае звука колебание