Часть 3.

перца — в строчках. Я позволю себе попросить Вас передать искреннейшие приветы госпоже Кнебель и другим моим друзьям.

Ваш друг и покорный слуга Гегель.

43 (105). КНЕБЕЛЬ - ГЕГЕЛЮ

Иена, 11 сентября 1807 г.

[...] То, что Вы, может быть только и шутку, требуете от меня, не является моей профессией [...].

[...] И действительно, дорогой друг, обратитесь Вы лучше по поводу того, что Вас интересует, к господину Фалъку. который живет в окружении множества разных людей и с удовольствием взял бы на себя выполнение Вашего задания. Мне кажется, что под Вашим руководством он стал бы человеком, которого Вы могло бы использовать.

С удовольствием поговорил бы с Вами о Вашей новейшей философии, если бы причитал [Вашу книгу]. Предисловии дал мне Зеебек, и я был поражен глубиной Вашего ума. Что остается пожелать мне и, насколько могу судить, некоторым друзьям, это чтобы Вы сделали тонкую ткань Ваших мыслей несколько более наглядной и понятной для наших непросвещенных голов. В самом деле, мы Вас считаем одним из первых мыслителей нашего времени, однако мы хотим, чтобы Вы придали могуществу Вашего ума более осязательные формы. То, что и здесь говорю, быть может, очень смело и недостаточно обоснованно, но Вы должны простить поэтическому воображению, если я скажу, что хотел бы видеть серьезное перешедшим в область прекрасного, хотя и не в дидактическую поэму Лукреция. Ваши сравнения так же великолепны, как и Ваши мысли.

44 (106). ГЕГЕЛЬ - НИТХАММЕРУ

Бамберг, 13 октября 1807 г.

[...] Кажется, решающие указания из Парижа все еще не посланы; они, судя по некоторым признакам, не только коснутся внешнего разделения областей, но на благо народов также повлияют на внутреннюю структуру, и тогда существующее состояние неопределенности наконец как-то разрешится. И все же Ваши труды, по крайней мере работа и гимназии, ими не будут затронуты. Ваши труды есть нечто независимо по

281

стоянное, они останутся одинаково необходимыми при любом государственном устройстве и при любых обстоятельствах. С большим интересом мы ждем новостей относительно этих решений.

Что касается моей работы, то, если она Вас интересует, ее можно назвать работой лишь с натяжкой. Работа в газете идет своим чередом, беспрепятственно, не принося, правда, никакого удовольствия, но и без особых неприятностей. Я нахожу, что должен вкладывать в свой труд больше душ», и в этой связи обращаюсь к Вам с просьбой помочь мне. Для этого мне кажется очень подходящим кофейная мельница Румфорда, и поскольку се изготовляют в Мюнхене, я хотел бы попросить Вас или милейшую госпожу о любезности заказать мне одну и переслать вместе со счетом. Это сооружение значительно повысит мой жизненный тонус и украсит мое существование, я же буду очень Вам обязан за заботу обо мне.

О наших здешних знакомых и друзьях я немногое могу сообщить, по крайней мере ничего нового, и это, пожалуй, к счастью, ибо если и бывает что-нибудь новое, то это скорее плохое, чем хорошее... Из провинции вообще не приходится писать много в столицу, по тем больше следует писать из столицы, куда направлены взоры всех, в провинцию. Однако, как я слышал, кое-кто не остановился на том, чтобы направлять лишь свой взор па столицу, а направил туда и свои стопы, притом но в желаниях, а на самом деле, и Вы, вероятно, наслаждаетесь обществом некоторых из этих людей. Что делает сейчас Шеллинг? Я давно уже ничего от него не получал.

В настоящее время здесь что-то интенсивно занялись пивоварами, которые оказались весьма строптивыми. Если от этого пострадает сие благородное питие — бамбергское пиво, то это в конце концов нанесет большой ущерб Бамбергу. Но кто знает, может быть, это несколько уменьшит телесность этого города и обратит его в сторону духовного. Пока же тяжба решается, я хочу пользоваться кофейной мельницей.

Кланяюсь тысячу раз Вашей любезнейшей жене...

Ваш искрошит друг Гегель.

282

45 (107). ШЕЛЛИНГ - ГЕГЕЛЮ

Мюнхен, 2 ноября 1807 г.

Посылаю тебе текст моей речи, которую я произнес недавно1. Ты будешь судить о ней, как нужно судить о речах на случай, рассчитанных на большую публику,

Я давно тебе не писал. В споем последнем письме ты обогнал мне свою книгу. Но после того, как я ее получил, я должна был прочесть ее, прежде чем писать тебе. Однако всякого рода препятствии и отвлекающие обстоятельства этим летом не оставили мне ни достаточного времени, ни покоя, необходимых для чтения такого произведения. По этой причине я до сих пор прочитал только предисловие. Поскольку ты сам обратил мое внимание на его полемическую сторону, то я должен был думать о себе слишком скромно, чтобы отнести эту критику за свой счет, хоти я и так умеренного мнения о самом себе. Твоя полемика поэтому, возможно, направлена против злоупотреблении и болтунов, насколько л могу судить по твоему письму. Тебе нетрудно представить, как был бы я рад когда-нибудь избавиться от них. То, в чем мы действительно придерживаемся различных убеждений и точек зрения, следовало бы нам выявить и разрешить без всякого примирения. Ведь примирить можно, конечно, все, кроме одного. Так, я признаюсь, что я не понимаю смысла того, почему ты противопоставляешь понятие интуиции (Ansrhauung). НЕ можешь ведь ты подразумевать под понятием нечто иное, чем-то, что мы с тобой называем идеей, которая, с одной стороны, является понятием, а с другой — интуицией.

Будь добр дать почитать экземпляр моей речи Либескиндам. Из-за того, что ее издали и очень небольшом количество, у меня у самого один экземпляр. Если мне удастся достать другой, я им пришлю.

До свидания, сохрани свое доброе расположение и пиши своему

искреннему другу Шеллингу.

46 (108). ГЕГЕЛЬ - НИТХАММЕРУ

Бамберг, ноябрь 1807 г.

[...] От Вас я узнал, что у Фромманна или даже, быть может, у меня должна выйти в свет «Логика». Преподавать одновременно теологию, да еще преподавать «воронкам, через каковые это преподавание должно дойти до народа, и писать «Логику", Вы ведь хорошо знаете: это ведь то же, что быть одновременно белильщиком и трубочистом, это все равно что венский отвар запивать бургундским вином. Я человек, который

283

многие годы находил свое убежище на скалах у орлов и привык дышать чистым горным воздухом, должен теперь научиться питаться мыслями усопших или мертворожденными мыслями современников и вести растительный образ жизни в затхлой атмосфере пустопорожней болтовни! Да, теологию я хотел бы преподавать в каком-нибудь университете, и я сделал бы это через несколько лет чтения последовательных философских лекционных курсов, но а) [это было бы] просвещенное учение о религии, b) для школ, с) в Бамберге, d) при учете того, что это породит много претензий здешней христианской протестантской церкви ко мне. Мысль о таком соприкосновении с ней порождает во мне нервную дрожь, как если бы христианская церковь была заряженной гальванической батареей, и далее е), f) и т. д. Господи! сотвори же так, чтобы сия чаша меня миловали! [...]

Еще больше мы, как и все другие, горим желанием узнать что-нибудь относительно широких и всеобщих организационных мероприятий'. Я хочу по этому поводу заметить, что аллегории, столь трудные для понимания, которые якобы распространены в связи с этими мероприятиями, гораздо хуже, чем полное молчание, ибо красочное изображение кушаний разжигает аппетит, который не удовлетворяется. И поскольку Вы связываете с этими организационными перемолами также и образование, то дело, очевидно, должно развиваться еще более успешно. Я, однако., слышал, что здесь также и некоторые высокопоставленные господа — господин президент, например, и другие—еще ничего об этом не знают и искренне признаются в этом, точно так же как и короли очень мало осведомлены в решениях, принимаемых императором. У меня вызывает не простое любопытство, а истинный интерес то, каким образом это важное, быть может важнейшее, дело будет осуществляться. В подражал лях французам до сих пор мы видели только восприятие одной половины и отбрасывание второй, а именно эта вторая половина — самая благородная, содержащая свободу народа, его участие в выборах, и решениях или по меньшей мере изложение перед общественным мнением на-

284

рода оснований всех правительственных мероприятий. Вследствие отбрасывания важнейшей половины другая половина становится своей противоположностью: произволом, грубостью, жестокостью, преимущественно замалчиванием, ненавистью к гласности, высасыванием крови, расточительностью, с другой же стороны, все это ведет к тупости, недовольству и безразличию ко всему общественному, к низкопоклонству и низости. Есть великий, глубокий смысл в том, чтобы создать конституцию, тем более великий и глубокий, чем в большей степени в современной Германии правят и действуют безо всякой конституции, и это считают не только возможным, но даже более предпочтительным! В Германии никакой правительственный орган не имеет ясно установленного круга своих обязанностей, а высшие инстанции считают даже своим долгом делать то, что является обязанностью более низших инстанций. Здесь не существует и даже не известен основной момент свободы: такое самоограничение, которое оставляет какие-то дела и для низших по власти — доверие государства к самому себе, допускающее самостоятельность частей. Все же Германия научилась у Франции уже достаточно многому, и медлительная натура немцев со временем извлечет из этого какую-нибудь пользу. Нельзя требовать сразу всего [...].

47 (109). ГЕГЕЛЬ — КНЕБЕЛЮ

Бамберг, 21 ноября 1807 г.

[...] Вы были столь добры, что высказали в своем письме несколько лестных слов о предисловии к моей книге (которое Вы, как я вижу, брали у кого-то — непостижимо, каким образом посланный мной Вам экземпляр не дошел до Вас; я могу лишь высказать догадку, что он был неполным и потому не был отдан Вам), Я бы с удовольствием выполнил Ваше пожелание о большей понятности и ясности, однако, понимая, что именно это и есть признак завершенности, должен признаться, что этого очень трудно добиться,

285

разумеется если помимо прочего само содержание основательно. Ведь есть содержание, которое уже в самом себе н