Библиотека    Новые поступления    Словарь    Карта сайтов    Ссылки





назад содержание далее

Часть 2.

Задачи эти были бы непростыми, если бы не одно существенное обстоятельство, которое позволяет разом решить обе проблемы. Дело в том, что композиция письма к Герцу от 21 февраля 1772 года (созданного, по предположению, вскоре после "пробуждения от догматического сна" под влиянием Юма) такова, что логичной она выглядит лишь при допущении корректности данной нами интерпретации кантовского видения аргументов Юма. Прояснение структуры письма будет свидетельствовать как о правильности истолкования аргументов Юма, так и об автобиографичности кантовских описаний из "Пролегомен".

Учитывая, что письмо к Герцу уже не раз затрагивалось в настоящей работе и было нашим постоянным ориентиром, выделим лишь основные его структурные моменты. Кант начинает с упоминания о трактате, который он задумал написать вскоре после диссертации 1770 года и который должен был служить продолжению ее идей - "Границы чувственности и разума" (от намерений поправить саму диссертацию Кант быстро отказался). Он планировал, что новая работа будет состоять из "теоретической" и "практической" частей. Завершая программу исследований, Кант попытался согласовать их "со всей философией и всем остальным кругом знаний" (8: 487), как вдруг: "Продумывая теоретическую часть во всем ее объеме и во взаимоотношении всех ее частей, я заметил, что мне не хватает еще кое-чего существенного, что я в своих долгих метафизических исследованиях, точно также как и другие, упустил из виду, и что в действительности составляет ключ ко всей тайне метафизики, до сих пор остававшейся еще скрытой для себя самой" (там же). Кант поясняет: "Я поставил перед собой вопрос: на чем основывается отношение того, что мы называем представлением в нас, к предмету?" (там же). В дальнейшем Кант уточняет, что речь идет о возможности для представления иметь предмет, а также о соответствии представления или понятия и предмета. Возможность этого легко объяснима в двух случаях: когда представление "содержит только тот способ, каким предмет воздействует на субъект" (там же) имеются в виду формы чувственности и необходимое соответствие им предметов чувств - или когда представление порождает предмет (как в божественном "архетипическом рассудке" - 8: 488).

Но ни один из этих случаев не имеет отношения к нашим рассудочным понятиям: "Наш рассудок через посредство своих представлений не есть причина предмета (кроме тех случаев, когда в области морали речь идет о добрых целях) , как и предмет не есть причина представлений рассудка", поскольку речь идет не о понятиях, полученных путем логической обработки данных чувств, а об априорных понятиях, т.е. реальных представлениях рассудка (там же). Иными словами, наши рассудочные понятия априорны, т.е. не порождаются предметами и, с другой стороны, не могут порождать сами вещи. Как же тогда понять возможность их соответствия с вещами (там же)? Обсуждая с разных сторон этот вопрос, который, как специально подчеркивает Кант, в диссертации 1770 года "обойден молчанием" (там же; это действительно так, ибо подобный вопрос, как мы знаем, возникал у Канта уже в 1769 году), Кант уточняет его формулировку следующим образом: "каким образом мой рассудок должен совершенно a priori сам образовывать себе понятия о предметах, которым необходимо должны соответствовать вещи, как может он установить реальные принципы их возможности, которым должен в точности соответствовать опыт и которые от опыта, однако, не зависят" (8: 489)?

Кант признает, что "этот вопрос всегда оставляет... некоторую неясность" (там же). Затем он дает краткую историко-философскую справку о том, как разные философы пытались ответить на этот вопрос, так же как на вопрос об источнике наших рассудочных понятий. Кант упрекает все подобные попытки - к примеру, подход Крузия, привлекающего понятие предустановленной гармонии (вариант Крузия упоминается Кантом и в первом по времени собственно "критическом" черновом наброске R 4275; см. также RR 4446, 4894) - в догматичности и в том, что они вращаются в порочном логическом круге (там же). После всего этого он, казалось бы, должен предложить собственное решение. То, что такое решение у Канта было, не вызывает сомнений, так как он сообщает Герцу о намерении издать теоретическую часть своего произведения "в течение ближайших трех месяцев" (8: 490).

Однако то, что по смыслу письма предлагается Кантом в качестве решения, звучит довольно странно, и эта странность еще потребует разъяснения: "Исследуя именно таким образом источники интеллектуального познания, без которых нельзя определить природу и границы метафизики, я разделил эту науку на существенно отличные друг от друга части и старался подвести трансцендентальную философию, а именно все понятия совершенно чистого разума, под определенное число категорий... так, как они сами собой распределяются по классам согласно немногим основным законам рассудка" (8: 489-490).

Изложив вкратце содержание концептуальной части знаменитого письма, присмотримся повнимательнее к его композиции. Первое, что бросается в глаза: Кант дает понять, что, размышляя над проблемой возможности необходимого соответствия предметов с нашими рассудочными понятиями, он обратился к исследованию источников рассудочного познания и систематизировал понятия трансцендентальной философии. Эта систематизация представляет собой то, что впоследствии получило название "метафизической дедукции категорий" (ср. 2: 489; В 159; А 78-80 / В 104-106; 4: 12). Метафизическая дедукция, по Канту, доказывает априорное происхождение рассудочных понятий (В 159). Однако, при самой постановке вопроса в письме к Герцу (каким образом рассудочным представлениям, не порождаемым предметами, стало быть, априорным, могут вообще соответствовать предметы?) Кант уже исходит из признания априорного происхождения этих представлений. Таким образом, вместо ожидаемого ответа на вопрос, Кант, похоже, повторяет одну из предпосылок самого вопроса! Другими словами, вместо ответа преподносится простое повторение вопроса. Это странно, если не абсурдно. Или все же абсурдность здесь только кажущаяся? Но как ее устранить?

Трудности умножатся, если обратить внимание на сам вопрос, поставленный Кантом, точнее, на его формулировку. Кант пишет: "как может <рассудок> установить реальные принципы возможности <вещей>, которым должен в точности соответствовать опыт и которые от опыта, однако, не зависят" (8: 489). Но почему опыт должен в точности соответствовать предписаниям рассудка? Для чего, собственно, он должен? Вопрос о возможности для рассудочных представлений иметь предмет и о соответствии этих представлений и предметов, о чем первоначально говорит Кант (8: 488), вовсе не тождествен, на первый взгляд, вопросу об их необходимом соответствии.

Опираясь только на текст письма, перечисленные выше трудности разрешить практически невозможно. Это наталкивает на мысль, что для решения загадок письма к Герцу необходимо, по меньшей мере, привлечение его более широкого философского контекста. В результате может оказаться, что нелогичность кантовского текста есть не более чем видимость, исчезающая при взгляде со стороны.

Но контекст письма задается (ранее реконструированными нами) юмовскими аргументами. Итак, допустим, что кантовское "пробуждение от догматического сна" произошло незадолго до написания письма к Герцу, причем решающую роль сыграл следующий аргумент Юма: если невозможно a priori доказать основоположение о причинности, понятие причины должно быть признано возникающим из опыта. Предположим далее, что Кант не хотел принимать подобного вывода, что вполне естественно, ибо он перечеркивает идею принципиального различения чувственных и рассудочных представлений: если понятие причины возникает из опыта, то оно, как и подобные ему понятия, так или иначе связано с чувственностью и ее формами.

Между тем, именно эта идея составляла в то время ядро кантовских исследований в области метафизики, и чтобы избежать нежелательного вывода о смешении чувственности и рассудка, Канту, как минимум, требовалось установить возможность априорного доказательства основоположения о причинности. Возможность подобного доказательства, в свою очередь, подразумевает необходимое соответствие предметов принципу причинности: если нет, то никакое априорное доказательство данного принципа (по определению) не было бы возможным и понятие причины имело бы опытное происхождение. Поэтому условием признания чистого рассудочного происхождения понятия причины является необходимое отношение и соответствие предметов принципу причинности, как одному из принципов, устанавливающих "реальную возможность вещей".

Мы вплотную подошли к разрешению одной из трудностей письма к Герцу. Из текста самого письма трудно было понять, почему Кант утверждает, что предметы должны необходимо соответствовать априорным предписаниям рассудка. Сейчас можно ответить на этот вопрос: в противном случае эти предписания просто не могли бы быть априорными и исходить от рассудка.

Перейдем к решению главной композиционной трудности письма к Герцу. Здесь мы сталкиваемся не с неясностью формулировок, а с действительным парадоксом: в качестве решения проблемы Кант предлагает повторение одной из предпосылок, необходимых для самой постановки данной проблемы. Ясно, что именно на этом парадоксе должна быть проверена сила сделанного предположения о том, что письмо к Герцу отражает попытки Канта разрешить сомнения, инициированные Юмом. Если данная гипотеза позволит разрешить композиционную загадку письма к Герцу, то она получит самое серьезное подтверждение.

Итак, существо проблемы состояло в следующем: почему ответом на вопрос, каким образом рассудочные понятия могут находиться в необходимом отношении к предметам опыта (8: 489), является, по Канту, исследование, подводящее понятия чистого разума "под определенное число категорий... так, как они сами собой распределяются по классам согласно немногим основным законам рассудка" (8: 489-490)? Это исследование (метафизическая дедукция категорий) доказывает априорное происхождение рассудочных понятий. Но ведь сам вопрос, поставленный Кантом, уже предполагает, что рассудочные понятия априорны, т.е. не порождаются предметами. Как же может в таком случае метафизическая дедукция отвечать на него?

Допустим, что вопрос о возможности соответствия предметов опыта и понятий рассудка поставлен Кантом под влиянием юмовских аргументов.

Тогда получается, что если ответ на него дать нельзя, т.е. нельзя a priori доказать, что предметы с необходимостью должны соответствовать рассудочным понятиям, то придется признать, что "якобы a priori существующие" понятия рассудка в действительности рассудку не принадлежат, а возникают из опыта. Наоборот, если ответ на рассматриваемый вопрос возможен, то понятия рассудка могут быть априорными. Если же заранее не ясно, можно дать ответ или нет, то о происхождении указанных понятий нельзя сказать ничего определенного.

Другими словами, вопрос о возможности необходимого соответствия опыта и понятий чистого рассудка о его предметах оказывается неразрывно связанным с вопросом о действительном источнике данных понятий рассудка. Таким образом, задавая себе вопрос "как понять, что опыт должен точно соответствовать тому, что мыслится в понятиях рассудка?", Кант одновременно спрашивает "априорны ли данные понятия?". Но метафизическая дедукция, упоминание о которой содержится в письме к Герцу, как раз отвечает на последний вопрос. Это обстоятельство устраняет кажущуюся нелогичность композиции письма. В самом деле, предлагая в качестве ответа на вопрос доказательство истинности одной из предпосылок, или условий, при котором данный вопрос только и может быть поставлен, Кант тем не менее может избежать обвинения в тавтологическом характере своих рассуждений, поскольку в самом вопросе подвергается сомнению одна из его предпосылок - при невозможности ответа на него, приходится отказаться и от этой предпосылки.

Опираясь на полученные результаты, в последний раз "пройдемся" по тексту письма и в новом свете обсудим его композицию. Кант начинает с того, что постулирует априорный статус наших рассудочных понятий (8: 488), как бы фиксируя свою позицию периода диссертации 1770 года. Далее Кант ставит вопрос, который в диссертации "обойден молчанием": как в таком случае объяснить возможность соответствия этих понятий с предметами (там же)? Одновременно данный вопрос "составляет ключ ко всей тайне метафизики" (2: 487). Метафизика же характеризуется тем, что в ней "первичные понятия вещей и отношений... даются изначально самим чистым рассудком" (2: 309; цитата из диссертации 1770 года). "Тайна метафизики" состоит, по-видимому, в том, что судьбу этой науки решает именно ответ на вопрос "о соответствии" или невозможность такого ответа, т.е. он решает, может ли рассудок вообще порождать подобные "первичные понятия", или же все понятия проистекают из опыта. "Обойти молчанием" этот вопрос теперь невозможно: его следствия ставят под сомнение всю прежнюю позицию Канта. С другой стороны, исчерпывающий ответ на вопрос о возможности необходимого соответствия предметов и рассудочных понятий дать очень непросто, и Кант в 1772 году его еще не имеет, поскольку признает, что здесь остается "некоторая неясность" (8: 489). Это, однако, не мешает Канту сообщить Герцу о скором завершении работы над теоретической частью задуманного трактата (8: 490). Ему удалось найти более короткий путь доказательства априорного происхождения понятий рассудка, чем тот, который предполагает демонстрацию необходимой связи чувственности и рассудка. Этот более короткий путь метафизическая дедукция категорий.

Может, правда, возникнуть сомнение, действительно ли в 1772 году Кант отождествлял систематизацию чистых понятий рассудка, которая упоминается в письме к Герцу, с метафизической дедукцией.

Рассмотрим эту проблему более подробно. Для ее решения мы в очередной раз попросим помощи у кантовских рукописей 1771 года, но прежде надо сказать несколько слов о том, как вообще связана систематизация категорий с доказательством их априорного и нечувственного происхождения.

Из "Критики чистого разума" известно, что в метафизической дедукции (сам термин введен во втором издании "Критики", по аналогии с "метафизическим истолкованием" пространства и времени, он обозначает такое исследование, благодаря которому "понятие показывается как данное a priori" - В 38) априорное происхождение категорий доказывается "их полным совпадением со всеобщими логическими функциями мышления" (В 159). Это значит, что "та же самая функция, которая сообщает единство различным представлениям в одном суждении, сообщает единство также и чистому синтезу различных представлений в одном созерцании" (А 79 / В 105). Единство этого синтеза и есть категория, отличающаяся от просто логической функции единства представлений только тем, что эта функция взята здесь по отношению к предметам, а не понятиям (там же). Причем, как содержание понятий может быть любым (логически можно сопоставлять даже бессмысленные представления), так и в категориях мыслится отношение между вещами вообще, а не обязательно предметами чувственного созерцания (см. 7: 394; 4: 439; В 146; последний вывод оказался особенно важным для целей практической философии Канта, где осуществляется выход в ноуменальное).

Поскольку же логические функции априорны - ведь они составляют форму и заведомо априорных аналитических суждений то категории также априорны (А 79 / В 105).

Так доказывается априорное и нечувственное происхождение "основных" понятий рассудка. А что можно сказать о систематизации категорий? Судя по "Критике" и "Пролегоменам", Кант вначале классифицирует суждения и выявляет их логические функции, затем отождествляет эти функции с категориями и получает систему чистых понятий рассудка (А 69-70, 79 / В 94-95, 105; 4: 83-84). Таким образом, систематизация категорий как основных понятий рассудка о предметах и доказательство априорного происхождения последних имеют общий фундамент принципиальное отождествление категорий с логическими функциями суждений. Поэтому классификация логических функций одновременно является доказательством априорного происхождения параллельных им понятий рассудка (к примеру, логическая функция следования в гипотетических суждениях доказывает априорный характер понятия причины), а также позволяет систематизировать последние и "составить словарь таких чистых рассудочных понятий" (XXVIII: 396).

Теперь, чтобы почти наверняка можно было бы сказать, что классификация категорий из письма к Герцу совпадает с доказательством априорного происхождения элементарных понятий рассудка, надо найти свидетельства того, что в 1772 году Кант уже принимал тезис о тождестве категорий и логических функций вообще. Эта задача решаема. В одном из черновых набросков 1771 года (R 4276) Кант замечает, что "категории суть всеобщие акты рассудка", причем "эти акты касаются либо понятий, ... либо вещей", т.е. предметов, данных в созерцании. Далее Кант пишет: "Оба [акта] различаются только тем, что в первом [устанавливается отношение] между представлениями, во втором через представления полагаются предметы" (XVII: 492-493). "Всеобщие акты рассудка по отношению к понятиям" есть не что иное как прообразы "логических функций" (ср. А 79 / В 105). Поскольку Кант уже в 1771 году отождествляет категории и логические функции, систематизация категорий, упомянутая в письме к Герцу, очевидно, совпадает с доказательством их априорного происхождения, что и нужно было показать (5).

В целом, проведенное рассмотрение письма к Герцу позволяет заключить, что гипотеза о влиянии на Канта в 1771 году определенных юмовских аргументов помогает прояснить структуру письма к Герцу и устранить видимость противоречий в его композиции, получая тем самым весомое подтверждение. А именно, с одной стороны, подтверждается правильность реконструкции юмовских доводов, которые, судя по "Пролегоменам", вывели Канта из "догматического сна", с другой - подкрепляется общий тезис об исторической ценности кантовских описаний из "Пролегомен"  (6).

Мы уже можем сделать общий вывод: изменение кантовской позиции в 1771 году действительно произошло под влиянием "юмовских аргументов" (7) 

Именно в это время у Канта появилась возможность дополнительно ознакомиться с философскими взглядами Юма. Летом 1771 года в двух номерах приложения к "Кенигсбергской научной и политической газете" был опубликован анонимный перевод заключительной главы первой книги юмовского "Трактата о человеческой природе" "Conclusion of this Book" (8) под более поэтичным названием "Nachtgedanken eines Zweiflers" (Мрачные думы скептика). Этот перевод, как впоследствии выяснилось, был осуществлен И.Гаманом, не упомянувшим также о том, что это глава именно из "Трактата" Юма (9). Но для Канта, часто общавшегося с Гаманом и внимательно следившего за его переводческой деятельностью, ни авторство перевода, ни название оригинала, конечно, не было секретом. Вполне возможно, что, заинтересовавшись самой "эмоциональной" главой "Трактата", где, помимо прочего, обсуждается связь причинности и привычки как склонности воображения (10), Кант осведомился у Гамана о подробностях юмовской трактовки причинности, и Гаман, вероятно, рассказал ему о содержании знаменитой третьей главы третьей части первой книги "Трактата" "Почему причина всегда необходима" (кстати, не исключено, что Гаман, который, как известно, еще в пятидесятые годы пытался привлечь внимание Канта к юмовским сочинениям, помнил о впечатлении, которое этот рассказ произвел на Канта, и возможно это объясняет, почему вскоре после выхода "Критики" он нарек Канта "прусским Юмом"). В этой главе "Трактата" содержится тот самый аргумент, который, как было предположено ранее, вывел Канта из "догматического сна". Опровергнув здесь все попытки доказать основоположение о причинности, т.е. принцип "все, что начинает существовать, должно иметь причину существования", Юм приходит к следующему выводу: "Но если к мнению о необходимости причины для каждого нового порождения мы приходим не с помощью знаний или научного доказательства, то это мнение необходимо должно иметь своим источником наблюдение и опыт" (Since it is not from knowledge or any scientific reasoning, that we derive the opinion of the necessity of a cause to every new production, that opinion must necessarily arise from observation and experience - 11).

Последнее утверждение и есть аргумент, приписываемый Кантом Юму.

Влияние Юма в 1771 году любопытным образом повлекло за собой, словно шлейф, примечательные изменения кантовской терминологии, произошедшие на рубеже 1771 и 1772 годов. Речь идет об именовании Кантом непосредственных данных чувств. В 1769-1770 годах Кант называет их по-разному, но чаще всего "ощущениями" (Empfindungen) и "идеями" (характерный термин "непосредственные идеи опыта", unmittelbare Erfahrungsideen XVII: 373-374; см. также XVII: 352), находясь таким образом в рамках локковской терминологии. Сильные изменения происходят в 1771 году. Кант резко учащает использование в этой роли термина "впечатление" (Eindruck; в черновиках по метафизике, достоверно датируемых периодом 1769-1771 годов, это слово встречается один раз - еще два раза, в другом смысле, в заметках, лишь предположительно созданных в это время; в рукописях же периода 1771-1774 годов мы находим около дюжины достоверных употреблений). Между тем, именно Юм попытался устранить двусмысленность, идущую от Декарта и Локка, когда данные чувств, наряду с образами воображения и памяти, обозначались одним термином "идея". Сохранив за двумя последними их старое название, Юм обозначил первые как "впечатления" (impressions = Eindruecke). Добавим, что в переведенной Гаманом главе "Трактата" термины "впечатление" и "идея" упоминаются Юмом в контексте заинтересовавших Канта рассуждений о причинности, т.е. как бы совмещаются у Канта с тематикой будущей дедукции категорий. Это подтверждает неслучайность последующего изменения кантовской терминологии: большинство употреблений Кантом слова "впечатление" в 1771-1774 годах "встроено" в обсуждение проблем дедукции (см. XVII: 373-374, а также XVII: 619).

Кстати, первые следы "пробуждения от догматического сна" обнаруживаются в "Размышлениях" 4275 и 4276 (XVII: 491-493), которые должны быть датированы серединой 1771 года. Идеи первого фрагмента разрабатываются в "Размышлении 4446" того же периода, где есть упоминание о Юме (XVII: 553).

Итак, мы знаем, что аргумент Юма "если невозможно a priori доказать основоположение о причинности, то оно, а также понятие причины, проистекают из опыта и привычки" вывел Канта из "догматического сна" в 1771 году. Этот аргумент стал одной из исходных интуиций всей теоретической философии Канта. Однако обсуждение его истинности не входит в наши планы. Мы должны были бы отвлечься в сферы конститутивной теории сознания, и успех далеко не гарантирован.

Но все же почему он убедил Канта? В самом деле, вплоть до 1771 года Кант был уверен в невозможности априорного доказательства основоположения о причинности по отношению к предметам опыта, но отсюда он вовсе не делал вывод о его эмпирическом происхождении.

Есть два варианта ответа на данный вопрос, выбор между которыми возможен, но несколько затруднен из-за недостатка информации.

Первый из этих вариантов состоит в том, что в период диссертации Кант, во-первых, мог различать два вида основоположения о причинности (общее и частное). Во-вторых, признавая субъективный и a priori недоказуемый характер частного основоположения о причинности, касающегося связей событий в мире феноменов, Кант вполне мог считать общее основоположение - все, что существует, имеет причину - a priori истинным (первое может быть даже ложным, при том, что второе сохранит свою истинность: к примеру, если некоторые события в мире явлений вызываются сверхъестественными причинами). В этом случае влияние Юма состояло бы в том, что он лишил в глазах Канта очевидности общее основоположение о причинности, которое также подверглось бы опасности утраты статуса априорного познания. У этого варианта очень скудная фактологическая база. В черновиках того времени мы не встретим упоминаний о двух типах основоположений. Впрочем, одно подтверждение того, что в 1771 году Кант различал два вида основоположений о причинности и считал одно из них самоочевидным и притом значимым для объектов, на первый взгляд, все же может быть найдено. В семнадцатом параграфе диссертации 1770 года Кант пишет, что, по всей видимости, есть лишь одно необходимое отношение, присущее субстанциям в силу "самого их существования" - "к их собственной причине" (Nam propter ipsam subsistentiam non respiciunt aliud quicquam necessario, nisi forte sui causam - 2: 305). Это высказывание может быть понято только в одном смысле - самоочевидно то, что всякая существующая субстанция, или нечто вообще, имеет причину своего существования. С другой стороны, в тридцатом параграфе диссертации Кант отрицает возможность априорного доказательства основоположения "все в мире происходит сообразно с естественным порядком" (не говоря уже о возможности признания данного принципа очевидным), тождественного частному основоположению о причинности "всякое событие в мире явлений имеет причину, относящуюся к тому же миру". Избежать противоречия между этими высказываниями Канта можно лишь в том случае, если допустить, что речь в них идет о разных основоположениях, точнее, если признать, что сам Кант различал их в это время. Соответственно, получается, что общее основоположение Кант считает самодостоверным, частное же рассматривает вне критериев истинности и ложности.

Но этот аргумент практически полностью разрушается тем обстоятельством, что семнадцатый параграф диссертации, где Кант говорит о необходимости причины для всякого существования, находится в рамках главы "О принципе формы интеллигибельного мира", которая вызывает наибольшие сомнения с точки зрения ее аутентичности действительной кантовской позиции 1770 года.

Таким образом, этот вариант должен быть отвергнут.

Второй вариант ответа основан на предположении, что в 1771 году Кант не проводит четкой границы между общим и частным основоположениями о причинности и считает их не подлежащими априорному доказательству и не самоочевидными. В таком случае "напоминание" Юма состояло в том, что он указал Канту на невозможность совмещения двух принципиальных положений: признания априорного рассудочного происхождения основоположения о причинности и отрицания возможности априорного доказательства его истинности. Кант не видел альтернатив априорному рассудочному происхождению этого принципа до тех пор, пока Юм не показал ему, что может быть и другой источник - опыт и привычка. Кант считал, что непреодолимым препятствием на пути возможного опытного источника данного основоположения лежит его всеобщность. Но Юм сумел показать (точнее было бы сказать, что по крайней мере Канту показалось, что Юм хочет показать именно это), что хотя опыт не может законным путем приводить к всеобщим принципам, он все-таки может порождать всеобщность, пусть и незаконно. Постоянно наблюдая в опыте регулярные связи явлений, мы привыкаем к тому, что каждому событию предшествует его постоянный спутник, и таким образом, сочетая опыт с ассоциативным воображением, приходим к основоположению о причинности (см. 4: 9, 31), без того, чтобы оно было заложено в природе нашего мышления (ассоциативное воображение само по себе имеет частный характер). Условием же отнесения основоположения о причинности к опытному источнику Юм считал именно его недоказуемость, и этот ход мысли убедил Канта. Тем более, что "юмовский вариант" имеет одно важное достоинство: он позволяет избежать трудного вопроса о загадочном соответствии априорных рассудочных принципов и опыта, который, как мы помним, волновал Канта еще в 1769 году. Кант почувствовал силу юмовской аргументации и сделал все, чтобы избежать нежелательных выводов, т.е. признания эмпирического происхождения понятий и основоположений рассудка.

4. Резюме

Подводя итоги главы, постараемся как можно более точно описать ситуацию, в которой оказался Кант после "пробуждения от догматического сна". Какие пути открылись перед ним в это время? Почему он предпочел одни из них другим?

Напомним основные черты философских концепций Канта периода, непосредственно предшествовавшего "пробуждению от догматического сна". Главный тезис, на котором настаивал Кант в это время - идея четкого различения чувственности и рассудка, выражавшаяся, в частности, в признании того, что понятия рассудка происходят из независимого от чувственности источника. Это положение имело исключительную важность для Канта в качестве универсального методологического принципа метафизики. Он думал, что большинство заблуждений в этой науке связано со смешением рассудочного и чувственного познания.

Кант считал, что мы в принципе можем a priori познавать вещи, существующие сами по себе и находящиеся за пределами возможного опыта. Вместе с тем, он отрицал возможность априорного рассудочного познания феноменов.

Именно эти взгляды характеризовали философию Канта, когда в 1771 году он признал силу юмовского аргумента "если невозможно доказать основоположение о причинности, понятие причины возникает из опыта и привычки".

После этого Кант оказался перед выбором: либо признать вместе с Юмом эмпирическую природу понятия причинности, либо приступить к доказательству соответствующего основоположения. Последующие события показали, что Кант избрал второй путь, который, правда, оказался очень непростым и потребовал целое десятилетие на его прохождение. Но почему бы Канту не согласиться с Юмом? Каковы мотивы, заставившие Канта отвергнуть юмовское решение проблемы? Признание Кантом силы юмовских заключений неизбежно привело бы к отказу от главного методологического достижения его философии - четкого различения чувственности и рассудка. Если аргументы Юма справедливы по отношению к понятию причинности, то их влияние неизбежно должно распространиться и на другие понятия, традиционно рассматриваемые в метафизике. Тогда вообще не осталось бы чистых рассудочных понятий, точнее, все они оказались бы опытными и, стало быть, неразрывно связанными с чувственностью - что и означало бы полное стирание границ между чувственными и рассудочными представлениями. Правда, в этом случае рассудок все равно сохранился бы в качестве нечувственной способности рефлексии по закону тождества о явлениях. Однако он полностью лишился бы собственных (реальных) понятий о предметах, оставляя за собой только логическую функцию.

Нетрудно догадаться, что такой результат был совершенно неприемлем для Канта, и он должен был постараться его избежать. Но каким образом? Казалось бы, ответ очевиден: Канту надо было доказать основоположение о причинности, а также другие основоположения, связанные с такими понятиями метафизики, как субстанция, взаимодействие и т.д. Проблема, однако, в том, что непонятно, как их доказывать! Ясно только, что если их и можно доказать, то лишь частные варианты данных основоположений, то есть те, которые имеют отношение исключительно к предметам опыта, или явлениям. Ведь доказательство может основываться лишь на демонстрации того, что эти понятия метафизики содержат в себе условия возможности предметов, но такими предметами, по определению, для нас могут быть только субъективные по своей природе явления, а не вещи, как они существуют сами по себе, или вещи вообще.

Ограничение предметной области возможного доказательства, названное впоследствии Кантом "объективной дедукцией", тем не менее мало что проясняет относительно самой возможности подобного доказательства.

Действительно, по всем признакам оно должно быть невозможным. Чистые понятия рассудка никак не связаны с субъективными формами чувственности, пространством и временем. В этом - суть кантовской концепции различения чувственности и рассудка. Если же они не связаны, то каким образом понятия чистого рассудка могут проникать в чувственность и содержать в себе условия возможности ее предметов? А без выполнения последнего условия доказательство априорной истинности основоположений рассудка, вытекающих из подобных понятий, не представляется возможным. Неудивительно, что в 1770 году Кант считает подобное доказательство неосуществимым.

При таких обстоятельствах очень непросто решиться на радикальный пересмотр своих взглядов и все же приступить к поискам доказательства. Трудно сказать, в каком направлении развивалась бы после 1771 года философия Канта и приступил бы он вообще к поискам необходимого доказательства - поискам, которые с большим основанием можно было бы заранее считать обреченными на неудачу - если бы не одно событие, оказавшее решающее влияние на ход дальнейших мыслей Канта.

Речь идет об открытии Кантом очень короткого и эффективного способа доказательства априорного и нечувственного происхождения таких понятия метафизики, как причина, субстанция и т.п. Другими словами, речь идет о проведении Кантом метафизической дедукции. Мы уже знаем, что это доказательство основывается на принципиальном отождествлении указанных понятий метафизики с логическими функциями суждений, априорный и нечувственный характер которых не вызывает сомнений, и в сущности совпадает с систематизацией чистых понятий рассудка. Кант, по его собственному признанию, долго отыскивал принципы систематизации понятий метафизики (4: 84). Вначале он отличил формы чувственности, пространство и время, от остальных метафизических понятий, а затем стал искать подходы к классификации последних (там же). Сомнения Юма относительно источника понятий метафизики, по-видимому, подхлестнули эти исследования Канта, и вскоре после "пробуждения от догматического сна" (см. "Размышление" 4276) он нашел решающее звено, связанное с отождествлением понятий метафизики с логическими функциями суждений. Это не только дало ему ключ к систематизации категорий на основе классификации форм суждений, но и позволило доказать априорное и нечувственное происхождение таких понятий, как причина, субстанция, взаимодействие и им подобных.

Канту, по существу, удалось показать, что если у нас имеется логическая функция рассудка, то мы обладаем и реальными понятиями о вещах.

Итак, проведя метафизическую дедукцию, Кант, на первый взгляд, обезопасил себя от юмовских сомнений относительно происхождения понятий метафизики, сохранив четкую границу между чувственностью и рассудком. В действительности же Кант попал в очень опасную ловушку, обрекая себя на многие годы напряженных исследований, концентрирующихся вокруг одного предмета - трансцендентальной дедукции категорий, точнее, как мы выясним в следующей главе, ее субъективной составляющей.

Суть дела лучше всего прояснится, если повторить юмовский аргумент: если невозможно a priori доказать основоположение о причинности, понятие причины должно быть признано возникающим из опыта и привычки. Отсюда по modus tollens следует, что если понятие причины не возникает из опыта и воображения, то возможно доказать основоположение о причинности, т.е. провести трансцендентальную дедукцию понятия причины (а при общей формулировке юмовского аргумента - всех рассудочных понятий). А метафизическая дедукция категорий как раз показала, что понятие причины, наряду с другими категориями, возникает из чистого рассудка.

Поэтому Кант должен был изменить свою позицию относительно возможности априорного доказательства основоположения о причинности и других рассудочных принципов. Выбора теперь у него уже не оставалось. Трансцендентальная дедукция сразу выдвинулась на первый план кантовских исследований, и, несмотря на некоторые двусмысленности в ее статусе, которые мы еще обсудим, стала словно бы "жизненным принципом" формирующейся критической философии. Решая в дедукции задачи, которые сам он раньше считал невозможными, Кант сумел найти никому еще не ведомые рецепты "изготовления" метафизики. Дедукция становится актуальна и для нас. Нам тоже ничего не остается, как приступить к тщательному изучению ее аргументативных переходов.

ГЛАВА 2.

У  ОСНОВ

1. Предварительные замечания.

В этой и следующей главе будут рассмотрены вопросы, касающиеся общей структуры трансцендентальной дедукции категорий. При этом, в отличие от предыдущей, "исторической" главы, где речь шла об истоках дедукции, анализ будет направлен непосредственно на тексты дедукции, представленные Кантом в произведениях критического периода, главным образом в "Критике чистого разума", а также в "Пролегоменах" и некоторых других работах. Все это, однако, не подразумевает отказа от "генетического" метода исследования проблем дедукции, а также не означает, что при этом не будут учитываться результаты, полученные в предыдущей главе. Более того, без привлечения этих результатов и новых "генетических" исследований, анализ вопросов, связанных с реконструкцией структуры дедукции, оказывается подчас сильно затруднен.

Очертим проблемное поле будущих рассмотрений, взяв за отправную точку дедукцию из первого и второго изданий "Критики чистого разума". Прежде всего, обсуждение структуры дедукции должно учитывать, что сама эта структура "в разрезе" имеет многоуровневый характер. На поверхности оказывается смысловое членение текста дедукции параграфами и разделами. Более глубокий уровень содержит кантовские дистинкции, проясняющие смысл и значение тех или иных блоков дедукции. Кант, к примеру, различает "субъективную" и "объективную" дедукции (А XVI-XVII), выделяет "достаточную" дедукцию (А 96), проводит границу между дедукцией "сверху" и дедукцией "снизу" (А 119). Наконец, на самом глубоком уровне рассмотрения структуры дедукции встает вопрос о соотношении дедукции и других, родственных ей исследований, например, о ее отношении к "доказательствам основоположений чистого рассудка", а также об отношении дедукций категорий из первого и второго издания "Критики чистого разума" друг к другу и к вариантам дедукции, изложенным в "Пролегоменах", "Метафизических началах естествознания" и других работах Канта. Все перечисленные уровни анализа найдут последовательное отражение в настоящей главе. Сойдя по их "ступенькам", в дальнейшем мы будем свободно перебегать с одного уровня на другой. Но где бы мы ни находились, общая линейная направленность движения (при том, что само движение иногда будет круговым) в этой и следующей главе неизменно задается топологией дедукции из "Критики". А перемещение по тексту дедукции совпадает с приближением к "жизненным центрам" кантовской философии.

Начать можно с обозрения общей структуры дедукции, задаваемой внешним разбиением текста. И в первом, и во втором изданиях "Критики чистого разума" Кант, по сути, делит трансцендентальную дедукцию на две части, причем различия между изданиями практически не затронули первой части, состоящей из двух параграфов: "О принципах трансцендентальной дедукции вообще" и "Переход к трансцендентальной дедукции категорий". Эти параграфы служат введением в дедукцию и ее своеобразным преддверием, здесь разбирается вопрос о необходимости дедукции категорий и конкретизируются ее задачи. Вторая часть содержит собственно дедукцию категорий. Во втором издании "Критики" она состоит из одного раздела, который так и называется "Трансцендентальная дедукция чистых рассудочных понятий", в первом же издании во вторую часть могут быть объединены разделы "Об априорных основаниях возможности опыта" и "Об отношении рассудка к предметам вообще и о возможности познавать их a priori", во многом дублирующие друг друга (см. А 98).

2. Принципы дедукции.

Приступим к изучению первого параграфа дедукции - "О принципах трансцендентальной дедукции вообще". Именно здесь Кант определяет понятие трансцендентальной дедукции, показывает ее необходимость и упоминает о некоторых трудностях, возникающих на пути ее проведения.

Прежде всего Кант дает дефиницию понятия дедукции вообще. Он трактует ее в юридическом смысле как "доказательство права или справедливости притязаний" (А 84 / В 116; о понимании Кантом термина "дедукция" - см. статью Д. Хенриха - 12). Трансцендентальная же дедукция имеет дело с чистыми понятиями и должна, как следует уже из одного лишь определения термина "трансцендентальный" (А 11-12 / В 25), обосновать их право на "чистое априорное применение" (А 85 / В 117), объясняя "каким образом понятия a priori относятся к предметам" (там же). Кант подчеркивает, что поскольку речь идет об априорном отношении чистых понятий к предметам, то при объяснении возможности подобного отношения ссылки на опыт совершенно бесполезны (А 86 / В 119). Трансцендентальная дедукция сама, стало быть, имеет характер априорного исследования.

Но что же требуется для искомого априорного объяснения возможности отношения чистых понятий к предметам? В каком случае его можно будет считать удавшимся? На примере пространства и времени Кант показывает, что речь здесь должна идти об априорном доказательстве необходимого соответствия чистых понятий и предметов (А 89 / В 121-122). Но если в случае с пространством и временем подобное доказательство не вызывает трудностей (поскольку пространство и время как формы чувственности составляют единственные условия, при помощи которых нам могут быть даны предметы, то a priori можно сказать, что все предметы возможного опыта будут необходимо соответствовать понятиям об этих чистых формах чувственного созерцания - А 87-88 / В 120), то когда речь идет о чистых понятиях рассудка, ситуация выглядит гораздо более запутанной.

Дело в том, что, как пишет Кант, "категории... рассудка вовсе не представляют нам условий, при которых предметы даются в созерцании; стало быть, предметы могут, несомненно, являться нам без необходимого отношения к функциям рассудка" (А 89 / В 122). Кант поясняет ситуацию на примере категории причины: "Возьмем, например, понятие причины, обозначающее особый вид синтеза, когда за некоторым А полагается согласно определенному правилу совершенно отличное от него В. A priori еще не ясно, почему явления должны содержать в себе нечто подобное (так как опыт нельзя приводить в качестве доказательства, поскольку объективную значимость этого понятия должно быть возможно доказать a priori - denn Erfahrungen kann man nicht zum Beweise anfuehren, weil die objektive Gueltigkeit dieses Begriffs a priori muss dargetan werden koennen), и поэтому a priori возникает сомнение, не есть ли это понятие совершенно пустое и не имеющее среди явлений ни одного предмета" (А 90 / В 122). Кант продолжает, указывая, что "явления могли бы быть такими, что рассудок не нашел бы их сообразными с условиями своего единства, и тогда все находилось бы в смешении (Verwirrung) до такой степени, что, например, в последовательном ряду явлений не было бы ничего, что... соответствовало бы понятию причины и действия" (А 90 / В 123).

Тем не менее, Кант дает понять, что, как ни трудно сделать вывод о том, что явления должны сообразовываться с "условиями, в которых рассудок нуждается для синтетического единства мышления" (т.е. с категориями), этот вывод все же необходим (там же). Забегая вперед, отметим, что подобный вывод будет сделан Кантом не относительно предметов чувственных созерцаний вообще, или явлений как таковых, а по отношению к предметам, данным в восприятии, т.е. к осознанным явлениям (см. напр. В 164), так что ему не придется менять позицию, обозначенную в предыдущем абзаце.

Итак, несмотря на все сложности, мы должны, по Канту, искать априорное доказательство необходимого соответствия предметов чувств и категорий, в частности, категории причины, т.е. должны осуществлять трансцендентальную дедукцию этих чистых понятий. Ну а если окажется, что подобное доказательство невозможно? Кант пишет относительно понятия причины, что "оно или должно быть обосновано в рассудке совершенно a priori, или должно быть совсем отброшено как чистая иллюзия" (Hirngesprinst - А 91 / В 123). Ясно, что в случае неудачи трансцендентальной дедукции других категорий (в действительности дедукция проводится для всех категорий сразу), их ожидает та же участь. Суммируем вышесказанное. Из параграфа "О принципах дедукции" мы узнаем, что трансцендентальная дедукция категорий должна объяснить возможность априорного отношения этих чистых понятий рассудка к предметам (А 85 / В 117), что само это объяснение должно проводиться a priori (А 86-87, 91 / В 118-119, 123), и что оно трансформируется в доказательство необходимого соответствия предметов чувств и чистых понятий рассудка или, что то же самое, в априорное доказательство объективной значимости этих понятий (ср. А 89-90 / В 122-123). Если же подобное доказательство невозможно, то категории должны быть отброшены как чистые иллюзии (А 91 / В 123; 13).

Получается, что для Канта возможность категорий как чистых понятий рассудка оказывается неразрывно связанной с их необходимым отношением к предметам опыта. Этот тезис подтверждается и другими высказываниями Канта, сделанными им в рамках трансцендентальной дедукции в "Критике чистого разума" (см. А 111-112, 130), где речь идет об имплицировании возможностью категорий в качестве чистых понятий рассудка - их необходимости по отношению к предметам опыта.

Стоит обратить внимание на одно любопытное обстоятельство. Рассмотрение в предыдущей главе "истоков" трансцендентальной дедукции, проведенное относительно автономно - в качестве исходной посылки использовалось лишь формальное определение дедукции как исследования, которое должно продемонстрировать необходимую связь между предметами и априорными понятиями рассудка - показало, что в основании дедукции лежит (исходящий исторически от Юма) аргумент "если невозможно a priori доказать основоположения, вытекающие из категорий (в частности, основоположение о причинности), то категории должны быть признаны незаконно возникающими из опыта и привычки как склонности воображения (т.е представляют собой своего рода иллюзии)". Поскольку доказать основоположения можно лишь в том случае, если будет показано, что предметы необходимо соответствуют категориям, то напрашивается вывод о тождестве аргумента, инициировавшего в 1771 году осознание Кантом необходимости дедукции категорий, с главными тезисами параграфа "О принципах дедукции" из "Критики". Признавая их тождество, мы не только подтверждаем правильность осуществленного ранее исторического анализа, но и определяем место первого параграфа дедукции в ее общей структуре. В этом параграфе изложена аргументация, в свое время побудившая Канта к проведению дедукции и лежащая, таким образом, в самом ее основании. Поэтому и первый параграф дедукции "О принципах дедукции" является своеобразным фундаментом для всех кантовских исследований в "Критике чистого разума", так или иначе связанных с проблематикой дедукции категорий (13)

3. "Объективная дедукция" и "субъективная дедукция".

Продвигаясь по тексту дедукции из "Критики чистого разума", обратимся к исследованию ее второго параграфа, озаглавленного Кантом "Переход к трансцендентальной дедукции категорий". Однако, прежде чем приступить к его детальному разбору, представляется уместным изменить установку и перебраться на тот, более глубокий, уровень рассмотрения структуры дедукции, который задается поясняющими различениями Канта. Повод для этого действительно хороший, поскольку, по словам Канта, в данном параграфе, на страницах 92 и 93 первого издания "Критики", изложены основные моменты "объективной дедукции", отличаемой Кантом от дедукции "субъективной" (А XVI-XVII). Кант придает этому различению большой вес (там же), и естественно поэтому, что оценка основных идей параграфа "Переход к дедукции" должна проводиться с учетом кантовских пояснений, касающихся смысла и роли "объективной дедукции".

Что же говорит Кант по поводу "объективной дедукции" в ее отличии от "субъективной"? Само это различение вводится им в предисловии к первому изданию "Критики". Указав на важность трансцендентальной дедукции, Кант добавляет, что "это несколько глубоко заложенное исследование имеет, однако, две стороны. Одна относится к предметам чистого рассудка и должна показать и сделать понятной (dartun und begreiflich machen) объективную значимость его априорных понятий... Другая сторона имеет в виду исследование самого чистого рассудка в том, что касается его возможности и познавательных способностей, на которых он основывается, иными словами, исследование рассудка с точки зрения субъекта" (А XVII). Первую "сторону" Кант вычленяет в "объективную дедукцию" (там же), вторую - в "субъективную" (там же). Кант сообщает еще некоторую информацию о субъективной и объективной дедукциях. Так, объективная дедукция позволяет ответить на вопрос "что и насколько может быть познано рассудком и разумом независимо от всякого опыта" (там же), она "сохраняет всю свою силу" вне зависимости от убедительности субъективной дедукции (там же), а для ее проведения "достаточно по крайней мере то, что сказано на страницах 92 и 93" (там же). Кант также ясно дает понять, что в "Критике чистого разума" именно объективной дедукции придается "наибольшее значение", так как именно она отвечает на "основной вопрос" о предметах и границах возможного априорного познания (там же). Напротив, несмотря на важность субъективной дедукции, "основной вопрос" (Hauptfrage) "Критики" может быть решен и без нее (там же). К тому же, она "заключает в себе нечто подобное гипотезе", поскольку представляет собой "как бы поиски причины к данному действию", хотя Кант сразу добавляет, что на самом деле она гипотезой не является (там же).

Таковы, судя по предисловию к первому изданию "Критики", главные особенности субъективной и объективной дедукций. Центральной проблемой в этой связи должна стать локализация объективной и субъективной дедукций в самом тексте трансцендентальной дедукции категорий.

Более простой эта задача выглядит по отношению к объективной дедукции: мы знаем, что она изложена "на страницах 92 и 93" (там же). Поскольку эти страницы соответствуют первому большому абзацу параграфа "Переход к трансцендентальной дедукции категорий", то можно вернуться к его рассмотрению в свете кантовских оценок, высказанных по отношению к объективной дедукции категорий.

Содержание первой части этого параграфа (вторая, иллюстративная часть была добавлена во втором издании, заменив краткое описание основных познавательных способностей, выходящее за пределы страниц 92 и 93) сводится к следующему. "Возможны лишь два случая", при которых предмет и представление "могут сообразовываться, необходимым образом относиться друг к другу и как бы встречаться друг с другом: если предмет делает возможным представление или если представление делает возможным предмет" (А 92 / В 124). Этими словами Кант начинает данный параграф. Подобное начало выглядит вполне логичным продолжением предшествующего параграфа, одним из результатов которого был вывод о том, что в трансцендентальной дедукции должно быть a priori доказано необходимое соответствие, или отношение, чистых понятий и предметов. Следующим естественным шагом может быть конкретизация условий, при которых осуществимо подобное необходимое отношение. В приведенных выше первых строках параграфа "Переход к дедукции" Кант как раз и проводит подобную конкретизацию. Предмет и представление о нем могут необходимо соответствовать друг другу в случаях, когда предмет делает возможным представление, или когда представление делает возможным предмет. "В первом случае - продолжает Кант - это отношение имеет лишь эмпирический характер". "Во втором же случае, хотя представление само по себе не создает своего предмета со стороны его бытия (dem Dasein nach)... тем не менее оно a priori определяет предмет, если только с его помощью можно познать нечто как предмет " (А 92-93 / В 125). Два необходимых условия познания предметов - созерцание, "посредством которого предмет дается", и понятие, "посредством которого предмет, соответствующий этому созерцанию, мыслится" (там же). Вполне возможно поэтому, что категории как априорные понятия могут содержать в себе условия мышления о предметах вообще (А 93 / В 126). "В таком случае они необходимо и a priori относятся к предметам опыта, так как только с их помощью можно мыслить какой-нибудь предмет опыта вообще" (там же).

Далее Кант пишет, что "все исследование" в трансцендентальной дедукции должно быть направлено на принцип, согласно которому категории признаются априорными условиями возможности опыта и его предметов (А 94 / В 126).

Перечисленные кантовские тезисы, судя по предисловию к первому изданию "Критики", содержат все необходимые компоненты объективной дедукции категорий (А XVII). Но как же с их помощью можно ответить на находящийся в "компетенции" объективной дедукции главный вопрос "что и насколько может быть познано рассудком и разумом независимо от опыта"?

Очевидно, что ключевым местом из приведенных рассуждений Канта должно быть признано то, где говорится о невозможности создания представлениями предмета со стороны его бытия.

В данном случае термин "бытие" (Dasein) употребляется Кантом в рамках оппозиции, встречающейся еще в диссертации 1770 года (2: 285): "вещи, как они являются - вещи, как они есть" (пока этот тезис - отчасти гипотеза, и будет полностью доказан в конце настоящей главы). Термин "вещи, как они есть" (Dinge, wie sie sind) синонимичен понятию "вещи сами по себе" (Dinge an sich selbst). Это следует, в частности, из того, что Кант употребляет данные термины в идентичных контекстах (ср. напр. А 41-44 / В 59-62; А 267-268 / В 323-324). Мысль Канта заключается, стало быть, в том, что категории как один из видов представлений не могут быть условиями возможности вещей, как они есть, или вещей самих по себе. Отсюда вытекает, что категории не могут состоять в необходимом отношении к вещам самим по себе, и априорное познание последних через категории оказывается невозможным.

С другой стороны, в том же параграфе "Переход к дедукции" Кант подчеркивает, что категории вполне могут быть априорными условиями мышления о предметах опыта, являющихся нам в пространстве и времени, и что если категории действительно таковы, то они "необходимо и a priori относятся к предметам опыта" (А 93 / В 126). Из всего этого следует, что априорное рассудочное и разумное (нельзя забывать, что идеи разума как бы "вырастают" из элементарных понятий мышления, категорий - А 96; А 408-409 / В 435-436) познание может простираться не далее возможного опыта, и единственные его предметы суть явления. Таким образом, на страницах 92 и 93 первого издания "Критики" как будто содержится все необходимое для ответа на главный вопрос объективной дедукции о предметах и границах априорного познания из чистого разума и рассудка. Понятно, кстати, почему Кант называет эту дедукцию "объективной" - с ее помощью определяется, какие именно объекты могут быть познаны разумом или рассудком a priori. Вспомним, что и кантовская характеристика объективной стороны дедукции начинается словами, что она "относится к предметам чистого рассудка" (А XVI).

Между тем, более внимательное рассмотрение вопроса "что и насколько может быть познано рассудком и разумом независимо от всякого опыта" показывает, что одного лишь содержания параграфа "Переход к дедукции" все же недостаточно для его полного разрешения. Из этого параграфа можно лишь заключить, что единственным в принципе возможным объектом априорного познания через категории являются предметы возможного опыта, но из этого не следует, что категории действительно суть условия возможности опыта, и что они действительно содержат в себе основания для априорного познания явлений. Кант не оставляет сомнений на этот счет, давая понять в этом же параграфе, что доказательство тождества категорий с априорными условиями возможности опыта еще только будет предметом исследований в основной части трансцендентальной дедукции категорий (А 94 / В 126).

Итак, в параграфе "Переход к дедукции" Кант не доказывает, что категории составляют априорные условия возможности опыта и его предметов, а ограничивается лишь утверждением, что они могут быть такими условиями в принципе. Но этого явно недостаточно для вывода, что рассудок реально может a priori познавать явления, и "главный вопрос" (А XVII) "Критики" оказывается решен только наполовину, так как очевидно, что его смысл в определении именно реальных возможностей априорного познания.

Из этого вытекает, что должно быть специальное исследование, доказывающее, что категории суть априорные условия возможности опыта.

Но ведь именно это доказательство и составляет предмет собственно трансцендентальной дедукции категорий (В 168-169), тогда как параграф "Переход к трансцендентальной дедукции категорий", как явствует уже из названия, есть лишь преддверие дедукции.

Принадлежит ли упомянутое доказательство объективной дедукции? Если да, то она выходит за пределы параграфа о переходе к дедукции и захватывает другие части трансцендентальной дедукции категорий, что противоречит кантовским высказываниям относительно того, что аргументы, достаточные для проведения объективной дедукции, содержатся именно в этом параграфе (А XVII). Если нет, то почему объективной дедукции вполне хватает для ответа на вопрос о реальных возможностях априорного познания (там же)?

Эту трудность легче всего разрешить, вспомнив уже проделанный нами анализ аргументов, лежащих в основании трансцендентальной дедукции категорий. Ее фундамент составляет положение о том, что если невозможно a priori доказать необходимое отношение предметов к рассудку и его основным понятиям, категориям, последние должны быть признаны возникающими из опыта и привычки. Между тем, в метафизической дедукции категорий, которая в "Критике чистого разума" сосредоточена в параграфах "О логической функции рассудка в суждениях" и "О чистых рассудочных понятиях, или категориях" (см. А 70-83 / В 95-109; В 159), Кант доказал, что категории не возникают из опыта, но являются чистыми понятиями рассудка (А 79 / В 105; В 159), из чего следовало - в соответствии с изложенным выше аргументом, лежащим в основании дедукции - что априорное доказательство необходимого отношения категорий к предметам возможно.

Таким образом, о возможности этого доказательства можно узнать еще до его проведения. А раз известно, что оно возможно, то очевидно, что возможно и априорное познание из категорий: если мы a priori познаем, что предметы не могут не соответствовать категориям, то мы тем самым a priori познаем эти предметы через категории. Остается лишь определить границы этого познания.

Определить же их можно так: доказательство необходимого отношения предметов к категориям возможно только тогда, когда будет показано, что категории суть априорные условия возможности предметов. Но такими предметами в принципе могут быть только предметы возможного опыта, а никак не вещи, существующие сами по себе (условия возможности последних могли бы содержаться лишь в божественном интеллекте). Следовательно, основанное на категориях априорное познание распространяется только на предметы возможного опыта. Заметим, что указанные положения, устанавливающие границы априорного рассудочного познания, точно соответствуют содержанию параграфа "Переход к трансцендентальной дедукции категорий", в котором, по Канту, изложена объективная дедукция категорий. Эти тезисы, собственно, и составляют объективную дедукцию.

Итак, доказательство тождества категорий с априорными условиями опыта и его предметов действительно не принадлежит объективной дедукции, однако это не означает, что для восполнения пробела обязательно надо обращаться к основному тексту дедукции. Для ответа на "главный вопрос" критической философии достаточно знания о возможности этого доказательства, но это знание проистекает уже из результатов метафизической дедукции и тезисов, высказанных Кантом в общем введении к дедукции - параграфе "О принципах трансцендентальной дедукции вообще". Таким бразом, если взять дедукцию в целом, не считая общего введения к ней, то для ответа на "основной вопрос" о предметах и границах априорного рассудочного познания вполне хватает аргументов, изложенных в параграфе "Переход к дедукции", и, следовательно, содержание объективной дедукции исчерпывается идеями этого параграфа. Другое дело, что для полного ответа к объективной дедукции категорий должна быть добавлена еще метафизическая дедукция, но ведь речь шла исключительно о том, какие части именно трансцендентальной дедукции нужны для его разрешения (А XVII).

Остается уточнить еще одну характеристику объективной дедукции, на которую указывает Кант в предисловии к первому изданию "Критики". Напомним, что он начинает описание объективной стороны дедукции такими словами: "<Она> относится к предметам чистого рассудка и должна показать и сделать понятной (dartun und begreiflich machen) объективную значимость его априорных понятий" (А XVI). Смысл этого высказывания, по-видимому, в том, что объективная дедукция показывает, в каком случае категории могут быть объективно значимыми, а именно, они могут быть таковыми, когда оказываются априорными условиями возможности опыта и его предметов; а также объясняет, что категории вполне могут быть такими условиями (14). Итак, объективная дедукция делает наглядными условия и границы априорного применения категорий и именно в этом смысле демонстрирует и проясняет объективную значимость последних. Теперь займемся субъективной дедукцией и попробуем установить ее расположение в тексте "Критики чистого разума". В отличие от объективной дедукции, по поводу местонахождения которой Кант дает конкретную информацию, субъективную дедукцию придется выявлять другим способом. Вспомним ее основные характеристики. Она проводится "с точки зрения субъекта", отвечает на вопрос о возможности чистого рассудка, представляет "как бы поиски причины к данному действию" и поэтому напоминает гипотезу, хотя на самом деле ею не является. Кроме того, субъективная дедукция так относится к объективной, что последняя может "сохранять всю свою силу" и быть проведена независимо от субъективной. Наконец, ответ на "главный вопрос" критической философии может быть получен и без субъективной дедукции, при том, однако, что она "имеет огромное значение для поставленной... главной цели" (А XVII).

Что же такое субъективная дедукция категорий? Где находится она в "Критике чистого разума"?

Ответ оказывается весьма простым. Субъективная дедукция полностью совпадает со второй частью дедукции, трансцендентальной дедукцией как таковой, т.е. с априорным доказательством необходимого отношения предметов опыта (сфера доказательства сужена объективной дедукцией) и категорий.

Для обоснования этого тезиса перечислим общие характеристики трансцендентальной дедукции как таковой и покажем их совпадение с кантовскими оценками субъективной дедукции. Вначале рассмотрим отношение трансцендентальной дедукции как таковой к ответу на "главный вопрос" о предметах и границах априорных познаний из чистого рассудка, точнее, к ответу на ту его часть, которая касается реальной возможности подобных познаний. Уже отмечалось, что для того, чтобы удостовериться в их реальной возможности, достаточно метафизической дедукции, доказывающей априорный характер категорий, и аргумента, лежащего в основании дедукции. Совмещение этих посылок приводит к следующему выводу: возможно a priori доказать необходимое отношение предметов к категориям и, следовательно, категории составляют априорные условия возможности опыта, и априорное познание предметов опыта через категории возможно.

Каков же в этом случае статус самого априорного доказательства, от возможности которого мы заключаем к возможности априорных рассудочных познаний? С одной стороны, его осуществление желательно, ведь лучшей демонстрацией возможности доказательства является его успешное проведение. Поэтому собственно трансцендентальная дедукция, которая и есть это доказательство, "имеет огромное значение для поставленной главной цели". С другой стороны, без него в принципе можно обойтись, если заранее известно о его возможности. Те же самые характеристики использует Кант для прояснения отношения субъективной дедукции к "основному вопросу" критической философии (там же).

Далее, объективная дедукция как определение принципиальной возможности категорий быть априорными условиями возможности предметов опыта и их невозможности быть такими условиями для вещей, как они существуют сами по себе, не зависит в своем исполнении от самого априорного доказательства того, что категории действительно содержат в себе условия предметов опыта, т.е. не зависит от трансцендентальной дедукции как таковой. Точно такое же отношение, по Канту, существует между объективной и субъективной дедукциями (там же).

Трансцендентальная дедукция на самом деле напоминает гипотезу и представляет собой "как бы поиски причины к данному действию", так как априорное доказательство необходимого отношения предметов опыта и категорий проводится Кантом тогда, когда ему уже известно о наличии такого отношения и о возможности априорных познаний из чистого рассудка, т.е. в конечном счете, известно о возможности самого чистого рассудка. С другой стороны, трансцендентальная дедукция как таковая все же не является гипотезой, но представляет собой априорное доказательство. Всеми этими характеристиками Кант наделяет и субъективную дедукцию (там же).

Наконец, ввиду того, что трансцендентальная дедукция как таковая проводится a priori, она остается "один на один" с субъективными способностями познания и не может быть ничем иным, как экспликацией необходимого взаимопроникновения чувственности и рассудка, проведенной "с точки зрения субъекта". В этом же состоит метод и сущность субъективной дедукции (там же).

Полный параллелизм характеристик априорного доказательства тождества категорий и условий возможности предметов опыта, т.е. трансцендентальной дедукции как таковой, и кантовских оценок субъективной дедукции позволяет сделать вывод, что субъективная дедукция и есть трансцендентальная дедукция как таковая.

В свете проведенных различений можно уточнить структуру трансцендентальной дедукции категорий в целом. 1) Определение дедукции - она есть априорное доказательство необходимого отношения предметов к категориям. Дедукция нужна, ибо в противном случае категории не могут признаваться априорными и нечувственными представлениями. Эти положения содержатся в параграфе "О принципах трансцендентальной дедукции вообще". 2) Конкретизация целей дедукции, совпадающая с ограничением предметной области составляющего ее доказательства - объективная дедукция, изложенная в параграфе "Переход к трансцендентальной дедукции категорий". Область возможного доказательства ограничивается предметами возможного опыта. 3) Само априорное доказательство тождества категорий саприорными условиями возможности опыта и его предметов - субъективная дедукция категорий, изложенная во втором издании "Критики" в разделе "Трансцендентальная дедукция чистых рассудочных понятий", в первом издании - в разделах "Об априорных основаниях возможности опыта" и "Об отношении рассудка к предметам вообще и о возможности познавать их a priori" (В 129-169; А 95-130).

Предложенное объяснение соотношения объективной и субъективной дедукций может вызвать некоторые вопросы. Согласно этому истолкованию получается, что, говоря в предисловии к первому изданию "Критики" о возможности обойтись без субъективной дедукции в случае, если она покажется неубедительной читателю (А XVII), Кант, по сути дела, с легкостью расстается со всей собственно трансцендентальной дедукцией, а для достижения целей его системы оказывается достаточно уже одного лишь "перехода" к этой дедукции. Между тем, если отвлечься от предисловия к первому изданию и непредвзято взглянуть на структуру центрального (см. А 702-703 / В 730-731) отдела "Критики чистого разума" - "Трансцендентальной аналитики", то трансцендентальная дедукция, с композиционной точки зрения, несомненно, окажется ядром этого сегмента "Критики". Эта роль дедукции проявляется, в частности, в том, что в других разделах "Аналитики" Кант не раз ссылается на фундаментальные результаты, полученные в рамках дедукции (в разделе о чистых понятиях рассудка - А 78 / В 103, о схематизме - А 139 / В 178, об основоположениях чистого рассудка - А 156-158 / В 195-197, А 177-178 / В 220, о различении феноменов и ноуменов - А 236-237 / В 295-296, А 246-247 / В 303, об амфиболии рефлективных понятий - А 289 / В 335-336; ср. А 115-124), обратного же отношения не обнаруживается.

В этой связи возникают два вопроса. Во-первых, почему Кант мог так просто исключить трансцендентальную дедукцию категорий из системы своей философии? Во-вторых, почему, несмотря на то, что в предисловии к первому изданию "Критики" Кант, по сути, предлагает читателю не обращать особого внимания на собственно трансцендентальную дедукцию (субъективную дедукцию), он, тем не менее, в основном тексте этого произведения делает ее композиционным центром "Аналитики", а следовательно, и всей "Критики чистого разума"?

Ответ первый вопрос мы уже знаем, а вот второй ставит перед нами совершенно новые задачи.

Чтобы решить их, обратимся к кантовским "Пролегоменам ко всякой будущей метафизике". Здесь Кант сообщает важные сведения о методе, реализованном им в первом издании "Критики чистого разума". Кант пишет, что в "Критике" он "приступил к делу синтетически, а именно занимался исследованиями в самом чистом разуме и в самом этом источнике старался определить на основе принципов и начала, и законы его чистого применения" (4: 28). Иными словами, в "Критике" Кант старался, "не опираясь ни на какой факт, развить познание из его первоначальных зародышей" (там же). Таким образом, "Критика чистого разума" замышлялась Кантом как строго априорное исследование чистого разума. В идеале оно должно быть именно таковым - ведь критическая философия претендует на аподиктичность и должна даже "служить мерилом и, следовательно, примером всякой аподиктической (философской) достоверности" (А XV). А каковы критерии аподиктичности? В одной из статей середины восьмидесятых годов (так и не доведенной до публикации), где Кант подробно анализирует структуру знания вообще, он дает такую формулировку: "Аподиктично всякое познание, которое по своей существенной структуре связано с сознанием своей необходимости" (XVIII: 290). Напротив, "всякая эмпирическая достоверность связана с сознанием случайности истины" (ibid.). Вывод: стремление к аподиктичности подразумевает стремление к исключению всего эмпирического.

Между тем, можно показать, что при устранении трансцендентальной дедукции как таковой (субъективной дедукции) вопрос об объеме и границах априорных познаний из чистого рассудка не может быть решен без ссылок на факты, т.е. эмпирических "включений".

Вспомним, что в основе решения этого вопроса, обходящегося без трансцендентальной дедукции, лежит аргумент: если невозможно a priori доказать необходимое отношение категорий к предметам, категории должны быть признаны возникающими из опыта.

Очевидно, что этот аргумент имеет смысл лишь при допущении, что в опыте можно найти некоторые основания для утверждения о возможности какого-то, пусть даже не вполне законного, возникновения из него категорий. Другими словами, лишь тогда, когда известно, что опыт хотя бы приблизительно соответствует основоположениям, вытекающим из категорий, можно говорить, что, в случае невозможности их априорного доказательства, категории имеют опытное происхождение, и наоборот, из демонстрации неопытного происхождения категорий в метафизической дедукции заключать к возможности априорного доказательства основоположений рассудка.

назад содержание далее



ПОИСК:




© FILOSOF.HISTORIC.RU 2001–2021
Все права на тексты книг принадлежат их авторам!

При копировании страниц проекта обязательно ставить ссылку:
'Электронная библиотека по философии - http://filosof.historic.ru'
Сайт создан при помощи Богданова В.В. (ТТИ ЮФУ в г.Таганроге)